The Photographer

Уилл стоял перед зеркалом с ощущением, будто он снова первоклассник, которого наряжают для торжественной линейки. Джойс осторожно поправляла галстук, заправленный в жилетку тёплого коричневого цвета. Её пальцы скользили по ткани с мягкой заботой. Уилл невольно залюбовался сочетанием оттенков: глубокий шоколад жилетки, кремовая нежность рубашки, строгость брюк. Всё было продумано до мелочей — и именно эта продуманность заставляла его напрячься. «Слишком аккуратно. Слишком правильно. Слишком… заметно», — билось в голове. Он представлял сотни пар глаз, которые будут изучать его с любопытством или, что ещё хуже, с насмешкой. Какими окажутся его одноклассники? Будут ли они в таких же строгих комплектах или в стильной для их времени молодёжной одежде? В городской школе форма была условностью, но здесь, в этой тихой провинции, всё могло оказаться иначе. Неизвестность царапала изнутри… — Уилл, мы ведь пока не знаем, в какой форме тут принято ходить, — голос матери прорвался сквозь его мысли. Она будто читала его страхи, как книгу. Уилл поднял глаза — в зеркале отразилось её лицо, смягчённое тревогой, но намеренное во всём его поддерживать. — Поэтому будет лучше одеться более официально. А дальше ты уже сам будешь выбирать себе одежду, хорошо? В её словах была та спокойная логика, за которую можно было цепляться. Он кивнул, собрал вещи и шагнул к двери, чувствуя, как ладони невольно потеют. Дорога до школы занимает около 20 минут, если идти пешком, но Уилл ещё не запомнил путь, поэтому мама его подвозит. Машина мягко катила по узким улицам, а Уилл смотрел в окно, пытаясь запомнить ориентиры. Уже более знакомые дома, старая аптека с выцветшей вывеской, сквер с одинокой скамьёй. Всё это уже не казалось таким чужим, как в первый день их приезда. Когда машина остановилась у школьных ворот, сердце сделало резкий скачок. Хотелось выскочить, пробежать эти последние метры и нырнуть в здание. Пусть всё случится быстро — знакомство с классом, взгляды, первые неловкие диалоги с теми, кто будет интересоваться новеньким, и вскоре уже его забудет. Но мама остановила его, едва он коснулся ручки двери. — Сынок… — она запнулась, и Уилл почти увидел, как в её голове крутятся десятки невысказанных наставлений: «Будь собой», «Не бойся», «Ты справишься». Она знала — он не любит нравоучений. И уж точно не нуждается в них сейчас, когда за спиной уже три сменённых школы, три попытки вписаться в новый мир, и четвёртая по счёту… — Удачи тебе, — её улыбка дрогнула, но осталась тёплой, как солнечный луч сквозь тучи. Она кивнула, давая понять, что он может идти. Уилл ответил натянутой улыбкой, повернулся к школе и пошёл. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Внутри было тихо. Лишь далёкий гул голосов из классов напоминал, что здание живо. Он растерянно огляделся, пытаясь вспомнить инструкции мистера Кларка, но мысли рассыпались, стоило ему переступить порог школы. «Где кабинет? Кто меня ждёт? Что сказать, если спросят…» Судьба, будто насмехаясь, послала ему не мистера Кларка, а строгую женщину лет сорока с причёской, похожей на крепостную башню. Но её голос, когда она заговорила, оказался неожиданно мягким: — Ты новенький? Не волнуйся, я помогу. Эти простые слова стали первой ноткой успокоения. Через пару минут дверь класса распахнулась, и время будто замедлилось. Учитель, до этого оживлённо что‑то объяснявший, обернулся. За ним — более пятнадцати пар глаз. — Ох, а вот и наш новенький ученик! — голос учителя разорвал образовавшуюся напряжённую тишину. Дальше всё пошло по знакомому сценарию: представление, неловкое «Меня зовут Уилл», беглый поиск свободной парты. Учитель, словно чувствуя его панику, мягко указал на место в среднем ряду. Уилл сел, достал учебник, но взгляд сам собой скользил по классу. На его удивление, лица вокруг были… обычными. Такие же джинсы, такие же толстовки, такие же рюкзаки с потрёпанными брелоками. «Они практически ничем не отличаются», — эта мысль принесла облегчение. На первой перемене к нему подплыла компания девочек с глазами, горящими от любопытства. — Ты из большого города? Правда? А как там? А метро есть? А ты встречал популярных исполнителей на улицах?! Их вопросы сыпались один за другим, но за ними не было интереса к нему. Уиллу. Только к городу, к мифическому месту, где, по их представлениям, жизнь била ключом. Он отвечал, улыбался, но внутри чувствовалась какая‑то неприятная пустота. К третьей перемене вопросы иссякли, как и те, кто их задавал. Уилл же, в свою очередь, уходит во двор школы, где можно ненадолго уединиться и остаться незамеченным. Там он достаёт свой альбом и начинает рисовать. Линии ложились на бумагу плавно, выпуская тревогу. Он рисовал окно класса, бродящих там учеников, ветку дерева — всё, что попадалось на глаза. Это была его возможность справляться с эмоциями: превращать хаос чувств в порядок линий. Он вспомнил, как в прошлой школе кто‑то вырвал у него блокнот со смехом: «Ты что, рисуешь? Это для девчонок!» Тогда он лишь удивлённо на них посмотрел. Примитивность этих насмешек поразила его, но он не возражал — знал: любое слово лишь подстегнёт их агрессию. Теперь он просто не хотел рисковать. «Если, конечно, показывать свои рисунки — это риск…» Мысль повисла в воздухе. Хулиганы не искали причин. Им хватало любого повода: чужого отличия, тишины или другого внутреннего мира. Уилл понимал: чтобы его не трогали, нужно как минимум стать другим человеком. Громче. Грубее. Агрессивнее. Но всё это было не про него.. Его тактика оставалась прежней — быть незаметным. Наблюдать. Нащупывать границы. Вливаться. В конце уроков он решил задержаться во дворике — дорисовать набросок, начатый днём. Солнце клонилось к закату, окрашивая стены школы в тёплые тона. Джойс предупредила, что может задержаться, — у него было время. Сидя на той же скамейке перед небольшим полем, предназначенным для бега, он устроился в более удобном положении, устраивая в руках альбом и карандаш. Перед ним все так же открывался хороший вид на здание школы. Он расслабился и поднес карандаш к бумаге. И вдруг — движение. В поле зрения возникли три фигуры. Один — его одноклассник, взгляд его кажется каким то беспокойным. Двое других парней, идущих спереди одноклассника, — старшеклассники, высокие, с той особой самоуверенной повадкой, что сразу выдаёт «хозяев» школы. Уилл напрягся. Они шли прямо к нему. — Но‑о‑овенький, так ты у нас рисуешь? — протянул самый высокий, неприязненно ухмыляясь. Он достаточно резко сократил расстояние, и, не дожидаясь ответа, он выхватил альбом. Уилл успел лишь инстинктивно вцепиться в него пальцами, но альбом тут же выскользнул из его рук. — О, это что, наша школа? Очень мило. Мне нравится, можно я заберу себе? Недолгую тишину разрезал резкий звук вырванного из альбома листа. Уилл даже не успел уловить этот момент, всё происходило слишком быстро. В тот же миг вторая рука — тяжёлая, — Легла на его шею, притянув к себе в «дружеском» жесте. Дружеском? Нет уж. Это было больше похоже на захват, от которого Уилл невольно сдвинулся к присевшему рядом парню, тут же предприняв отчаянную попытку сесть ровно, как было до этого. Силы их были не ровны, а потому его попытки были безуспешны. Одноклассник всё ещё стоял в стороне, избегая взгляда Уилла. «Он рассказал им обо мне? Но что? И зачем?» — немой вопрос встал в глазах Байерса, направленных на казалось бы, тихого одноклассника, которого, если бы не его наблюдательность, он бы мог и не запомнить вовсе. — Ты у нас типа городской, значит? — второй старшеклассник переместил обе руки на его плечи, фиксируя его на месте, чтобы он не попытался вырваться, почуяв неладное. Только вот это неладное Уилл заприметил, только подняв взгляд на этих двоих... Может, раз уж они считают его «городским», воображают, будто у него водятся лишние деньги, которые они собрались у него вымогать? Если так, их ждёт разочарование. Мысли метались, его взгляд наполнился нескрываемым отвращением, устремился прямо на старшеклассника, всё ещё сжимающего в руках разорванный уже на несколько частей рисунок. Из-за наполняющего грудь гнева младший упустил этот момент. — А чего это ты так глазки на меня вылупил? — голос старшеклассника, наполненный до этого лишь сарказмом и издевкой, стал раздраженным. — Вот как, значит, ты относишься к тем, кто живет в таких местах? Да? Рисунок полетел в траву. Точнее то, что когда-то было целостным изображением. Высокий парень встал, скручивая рукав своей кожаной куртки. — Сейчас обучу городского нашим «обычаям»… В глазах Уилла не было страха. Только горькое, вселенское разочарование — тяжёлое, словно свинцовый груз, давящее на плечи. Он уже представлял лицо мамы, когда она увидит синяк. После первого же дня в этой школе… Воображение рисовало картину: мама замирает в дверях, взгляд скользит по его лицу — и в глазах её вспыхивает боль, смешанная с беспомощностью. А потом… потом придёт вопрос: «Уилл, что случилось?» И придётся врать. Или говорить правду — что ещё хуже. Тело само приготовилось к боли — он зажмурился, попытался втянуть голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Время растянулось в тягучую, вязкую массу. В ушах стучало: «Сейчас… сейчас…», отсчитывая секунды до удара. Но вместо жгучей вспышки удара — глухой, резкий стук. Не по его лицу. Не по нему. Распахнув глаза, Уилл сперва ничего не понял. Перед ним — старшеклассник, тот самый, кто ухмылялся, занося кулак. Теперь он схватился за бровь, из‑под пальцев хлынула кровь — яркая, алая кровь. Она струилась по его щеке, капала на виднеющуюся из-под расстёгнутой куртки рубашку, оставляя тёмные пятна. Он согнулся от резкой, колющей боли, выкрикнул ругательство, полное злости и растерянности. Руки, ещё мгновение назад давившие на плечи Уилла, исчезли. Старшеклассники, только что зажимающие его, теперь смотрели в одну точку — за забор, за которым темнели густые деревья, таившие в себе что‑то незримое. — Там! — крикнул один из них, и они разом рванулись к забору. Они перелезали торопливо, неуклюже, цепляясь за ржавые прутья, падали по ту сторону, исчезали в зарослях, будто их поглощала сама тень деревьев. Шум, топот, треск веток — и тишина. Уилл обернулся в сторону школы, в надежде увидеть одноклассника, но увидел как того только пятки сверкают: он бежал к главном воротам школы. Взгляд упал вниз, и внимание привлекла важная деталь. На земле лежал небольшой камень, на котором виднелся алый след. «Кто‑то кинул камень? Так точно? Так далеко?» Рогатка. Только она могла обеспечить такую точность. Но кто? Зачем? Он снова окинул взглядом забор, находящийся позади, за которым уже никого не было. Только деревья, молчаливые и загадочные, теперь хранящие в себе эти воспоминания. Это было спасение? Но чьё? В памяти вспыхнул вчерашний звук из леса — щелчок, шёпот листвы. Между этими событиями могла быть какая то связь? Или его разум, перегруженный страхом, ищет знаки там, где их нет? Поспешно схватив альбом, карандаш и рюкзак, он бросился к выходу, неаккуратно запихивая всё это в портфель по пути, оставляя на той земле разорванный рисунок и тот небольшой камень, на котором потихоньку застывала кровь. Уже у машины его ждал вопрос матери, которая увидела, только выйдя из машины, как её сын бежит с встревоженным видом. — Уилл? Что случилось, почему ты… — Я просто соскучился, мам! И до ужаса проголодался. Ты же говорила, что хочешь что‑то вкусное приготовить? — выпалил он, целуя её в щеку и запрыгивая в машину, дабы сбить с мыслей и увернуться от всех вопросов. Сказать прямо он просто не мог! Вся эта ситуация в итоге выглядит не менее плохо, чем если бы он был с синяком под глазом... Джойс промолчала, тяжело вздохнув и решив оставить вопросы на потом, как минимум пока Уилл не переведёт дыхание.

***

За ужином Уилл ел поспешно. Он хотел избежать очередных вопросов о школе, а ещё так торопился из-за волнующих его мыслей. Мама едва успела поставить на стол свою тарелку, а он уже допивал чай. Едва поставив тарелку в мойку, он пробормотал «Спасибо, всё было вкусно» и, не дожидаясь ответа, скрылся в своей комнате. В голове безостановочно крутились мысли о событиях сегодняшнего дня. «Что это было?» — вопрос назойливо впивался в сознание, не давая ни минуты покоя. Он перебирал в памяти каждую деталь: глухой стук, кровь на лице старшеклассника, попытка обидчиков догнать того то за забором… А потом — камень у ног. Кто его бросил? Зачем? «Завтра снова в школу…» — эта мысль заставляла внутренности сжиматься в комок. И послезавтра. И все дни до субботы. И так — до конца года, до конца учёбы. Следующие два дня ощущались монотонно. Уилл не покидал класс ни на одной перемене, только в крайних случаях, если ему нужно было в туалет или на обед. Он сидел за партой, уткнувшись в учебник, и прислушивался к каждому звукам в коридоре. Он твёрдо решил: больше ни за что не попадётся на глаза тем старшеклассникам. Хотя где-то внутри и таилось желание узнать: догнали ли они того, за кем погнались, и что с ним сделали? Или же погоня не увенчалась успехом.. Конечно, это было лишь желание, на самом деле Байерс не собирался подходить к ним не с этим вопросом, не вообще когда-либо в жизни. Под конец учебного дня он выходил из школы лишь тогда, когда видел подъехавшую знакомую машину. Но даже несмотря на внешне спокойные дни, внутри него не унималась небольшая буря. Странные события не просто не выходили из головы — они прорастали в сознании, не отпуская ни на секунду. Порой он начинал сомневаться в собственном рассудке: а вдруг всё это ему показалось? Вдруг он просто свихнулся от накатившегося стресса, выдумал несуществующие детали, дорисовал то, чего не было? Он ловил себя на том, что всматривается в тени, прислушивается к шорохам, ищет знаки там, где их, возможно, и не было. «Может, я схожу с ума?» — эта мысль пугала, но и одновременно давала странное облегчение: если он сходит с ума, значит, всё происходящее — лишь игра его воображения. Значит, нет никаких взаимосвязей, нет таинственного парка, нет угрозы. Но сердце будто знало правду. Оно билось быстрее при воспоминании о том дне, оно помнило холодный камень в траве, помнило вид крови, помнило тишину, наступившую после бегства старшеклассников. Сидеть дома в таком напряжении стало невыносимо. Стены комнаты давили, воздух казался тяжёлым, пропитанным сомнениями. Схватив уличную одежду, Уилл бросил маме через плечо: «Мам, я поеду проветрюсь, вернусь до восьми!», — и вышел, прихватив велосипед и рюкзак, в который закинул пару уже привычных себе вещей. Он ехал к тому самому странному лесу. Сам не знал зачем. Будто стремился что‑то себе доказать. Надеялся снова услышать тот странный и загадочный звук, убедиться: ему не показалось. Убедиться, что во всём этом есть какой‑то смысл, какая‑то закономерность. На часах — шесть вечера. Лес выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же тёмные силуэты деревьев, та же тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листвы. Но сегодня Уилл подготовился: взял с собой краски и альбом. Он решил задержаться здесь — на свой страх и риск. Нарисовать этот пейзаж. И… подождать. Что‑то произойдёт? Или нет? Он выбрал относительно безопасное место — ступеньки, ведущие к заброшенному складу. Здание выглядело ветхим и необитаемым, хотя с другой стороны, похоже, работали пара магазинчиков. Позади простирался тот самый заброшенный парк. Поначалу Уилл то и дело косился в его сторону, всматривался в сумрак между деревьями, пытался уловить движение. Но постепенно его внимание переключилось на небо. Оно медленно окрашивалось в яркие закатные тона — от нежно‑розового до глубокого пурпурного, с прожилками золотого у горизонта. Облака растягивались по небесному полотну, принимая причудливые формы. Уилл почувствовал, как внутри что‑то оттаивает. Страх отступает, оставляя место тихому вдохновению. Достав из рюкзака художественные принадлежности, он положил альбом с твёрдой обложкой на согнутые колени и начал переносить закат на бумагу. Сначала — лёгкие штрихи, контуры, затем — более смелые мазки, попытка уловить игру света и тени. Он провёл здесь больше часа. Ступеньки оказались не самыми удобными — к завершению его картины, задница ощутимо заныла, но Уилл не обращал на это особого внимания. Он был поглощён работой, пытаясь уловить и запечатлеть каждую грань угасающего дня. В эти мгновения мир вокруг переставал быть враждебным. Он становился холстом, на котором Уилл мог написать все свои свободные мысли — без сомнений, без оглядки на прошлое. Никаких звуков из парка Уилл всё это время не слышал. Тишина лежала на земле, словно туман, — ни шороха, ни вздоха, ни малейшего движения в воздухе. И лишь сейчас до него дошло: он совершенно не представляет, как повезёт альбом обратно. Краски ещё не высохли — одно неосторожное движение, и весь труд пойдёт прахом.. С альбомом в руках он подошёл к велосипеду и замер в раздумьях. Как закрепить его на велосипедном багажнике? Чтобы не вылетел на повороте, не испачкал одежду, а заодно хоть немного подсох в дороге... Оставаться и ждать, пока краски схватятся, было нельзя — небо уже наливалось сумеречной синевой, воздух становился всё прохладнее, пробираясь под жилетку и вызывая покалывающие ощущения. После нескольких попыток, сопровождаемых тихими возмущениями сквозь зубы, Уилл всё‑таки нашёл способ закрепить альбом. Он уже занёс ногу над рамой велосипеда, надавил на педали и начал набирать темп, как... Его слуха коснулась мелодия. Негромкая, ненавязчивая, будто сотканная из ветра и шелеста листвы. Звук напоминал игру на гитаре — чистый, манящий. Уилл спрыгнул с велосипеда, медленно обернулся, словно боясь нарушить хрупкое волшебство. Мелодия лилась из глубины заброшенного парка. Она то затихала, то вновь возникала, словно дразня, приглашая последовать за ней. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь гулом в ушах. Страх сжал горло ледяными пальцами, но любопытство, жгучее и неукротимое, оказалось сильнее. Уилл подкатил велосипед к сетчатому забору, поставил на подножку и медленно направился к ограде. Каждый шаг казался непозволительно громким в этот момент. «Нет, я не сошёл с ума, — мысленно повторял он, приближаясь. — Я действительно это слышу. Это не игра воображения. Это — реально». Расстояние до забора сокращалось. Наконец Уилл положил на него ладонь — металл оказался неожиданно холодным. Пальцы впились в сетку, словно пытаясь ухватиться за последнюю грань здравого смысла. Он вглядывался в гущу деревьев, пытаясь разглядеть источник звука. Мелодия доносилась оттуда, но её создатель оставался невидимым, скрытым за завесой темноты и листвы. «Нет, Уилл, ты не пойдёшь туда!» — вопил здравый смысл в его голове. — «Это опасно. Ты не знаешь что там. Уезжай!» Но ноги уже сами несли его вперёд. Всего несколько шагов — он лишь заглянет за забор, лишь попытается увидеть того, кто играет. Проход в ограде был явно сделан не сегодня: кто‑то давно проложил эту тропу, протоптал её в траве и времени. Уилл глубоко вдохнул, задержал дыхание… и перешагнул через забор. Заброшенный парк встретил его тишиной, нарушаемой лишь таинственной мелодией. Воздух здесь казался гуще, насыщеннее. Он сделал пару шагов — и тут же наступил на сухую ветку. Хруст раздался оглушительно громко, как выстрел, растворяющий всю хрупкость этого момента. Игра на гитаре мгновенно оборвалась. Уилл закрыл глаза, проклиная свою неосторожность. Сердце билось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Он даже не заметил, как сильно дрожали руки — напряжение пронизывало всё тело, будто он шел по тонкому канату над пропастью. В ушах стоял звон, а в горле пересохло. Дальше идти будто не было смысла. Музыка прекратилась, а в густом сумраке парка невозможно было разобрать, куда двигаться. Уилл стоял, прислушиваясь к собственному дыханию, к далёким городским звукам, доносившимся откуда‑то извне. Сейчас они казались чужими, такими лишними в этот момент. Медленно, почти на ощупь, он попятился назад. Каждый шаг давался с трудом, будто земля цеплялась за подошвы ботинок, не желая отпускать. Ветви шелестели, словно шептали что‑то на непонятном языке. Когда за спиной снова оказался забор, Уилл перелез через него с облегчением, граничащим с эйфорией. Грудь разрывало от смеси страха и восторга, словно он только что избежал гибели — или упустил нечто невероятно важное. Велосипед ждал на прежнем месте. Уилл схватил руль, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он оглянулся на лес — тот снова погрузился в безмолвие, будто никогда и не звучала там загадочная мелодия. Деревья стояли неподвижно, словно маскируясь под обычные, ничем не примечательные стволы. Но это место перестало быть «обычным» для парня с тех самых пор, как он побывал здесь впервые. Уилл сел на велосипед и медленно поехал домой, крепко сжимая руль. В голове крутились мысли, но они уже не казались такими тревожными, в ушах всё ещё звучали отголоски той странной, завораживающей мелодии. Она проникала в самое сердце, оставляя там тёплый, слегка тревожный след.