The Photographer

Каждый день превращался в мучительную версию предыдущего. Уилл подходил к телефону, набирал номер — тот самый, что давно врезался в память. И каждый раз в ответ раздавались гудки — долгие, монотонные, режущие сердце острой кромкой безысходности. Он звонил в первый день — с тихой надеждой, во второй — с нарастающей тревогой, в пятый — почти без веры. Прошла неделя. Ничего. Ни слова, ни вздоха. Будто между ними никогда и не было тех тёплых вечеров, тихих разговоров, смешных моментов, которые они собирали, как драгоценные камешки. Будто всё растворилось в пустоте. Джойс смотрела на сына и чувствовала, как её сердце сжимается. Она видела, как он гаснет — день за днём, час за часом. Его глаза, обычно живые и любопытные, теперь были словно затянуты пеленой. Улыбка исчезла, оставив лишь тень былой радости. Она пыталась. О, как она пыталась! Вывозила его за город, уговаривала прогуляться. Но Уилл оставался далёким, будто смотрел на мир сквозь толстое мутное стекло. Он отвечал односложно, механически, а его взгляд скользил мимо, упираясь в невидимую точку где‑то за горизонтом.       «Если бы я могла забрать эту боль… — думала Джойс, глядя, как сын бесцельно бродит по дому. — Если бы могла вернуть ему друга…» Но Майк исчез. И самое жестокое — не сам отъезд, а то, как это произошло. Без слов. Без прощания. Без шанса сказать «почему». Он не позвонил Уиллу. Не дождался его из школы. Не оставил записки. Даже Джойс услышала лишь сухую фразу: «Мне нужно уехать». И всё. Ни объяснений, ни обещаний, ни намёка на возвращение. Мир Уилла рухнул в одночасье. Ему не с кем было идти гулять. Школьные коридоры стали чужими, а вопросы Мэтью и Джона — назойливыми мухами, от которых хотелось отмахнуться. Даже рисование — его страсть, его убежище — превратилось в пытку. Карандаши выпадали из рук, будто стали свинцовыми. Холст молчал, а вдохновение улетело, как птица, выбитая из гнезда. На чердаке Майка пылился незавершённый портрет. «А если он так и останется? — думал иногда Уилл. — На полгода? На год? Навсегда?» Эти мысли были как яд. Они проникали глубже, разъедали изнутри, пока однажды он не подумал: он уже не так сильно верит, что увидит Майка снова. Глаза тут же наполнились слезами, но он не плакал — просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как сердце бьётся в горле.       Он никогда не думал, что сможет так привязаться к кому‑то, кроме семьи. Но Майк… Майк стал чем‑то большим. Он занял место в сердце, о котором Уилл даже не подозревал. Место того, кто становится частью тебя. Кто делает твои дни ярче, а ночи — спокойнее. И теперь, когда его не было, мир казался пустым, как дом после отъезда всех жильцов. Уиллу было всё равно, что Майк следил за ним. Это не пугало. Это даже не злило. Его мучило другое: где он? Когда вернётся? Почему так? Он винил себя. За то, что забрёл в тот подвал. За то, что, возможно, своим любопытством спугнул друга. Он пытался понять Майка, представить, что творилось в его голове. Быть может, Уилл казался ему недосягаемым, и таким образом он восполнял эту пустоту? Может, он пытался приблизиться, но не знал, как? Но ведь они же общались! Смеялись, говорили о всяком… Почему нельзя было просто сказать? К чему были все эти подглядывания... И тогда пришла мысль — та, которую он отчаянно отталкивал, но она возвращалась снова и снова: Майк видел в нём что‑то, чего он сам в себе не видел. Что‑то особенное. Эта мысль была как удар. Потому что Уилл искренне не понимал, что именно. Он сам не чувствовал себя особенным. Он был просто Уиллом — тихим, немного замкнутым, любящим рисовать и наблюдать за миром из своего угла. Неужели он просто хотел фотографировать его так же, как Уилл хотел рисовать его? Просто не решился спросить? Это не оправдывало поступка Майка. Но в этой пустоте, в этом молчании, Уилл был готов поверить во что угодно. Лишь бы не оставаться одному. Лишь бы найти хоть крупицу смысла в том, что произошло.

***

Сегодня Уилл не смог встать с постели. Школа? Какая школа? Мир за окном казался серым, звуки — лишними, а мысли — тяжёлыми, как камни. Джойс заглянула в комнату, увидела его неподвижную фигуру под одеялом и всё поняла. Она подошла, села рядом, провела рукой по его волосам. — Отдохни, — сказала она тихо. — Я поеду в кафе. Если захочешь, приходи ко мне. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась сила, которая всегда держала их двоих на плаву. Уилл кивнул, не поднимая глаз. Когда она ушла, дом погрузился в тишину. Уилл включил фильм, но уже через десять минут выключил — экран мерцал бессмысленно, слова актёров звучали как чужой язык. Он попытался рисовать. Взял мелки, сел за стол, провёл первую линию… и вдруг резко зачеркнул всё, превратив лист в хаотичную каракулю. «У всех поступков есть причина», — повторил он про себя свою же фразу. Эта фраза была его якорем. Она помогала не утонуть в отчаянии, искать логику там, где её, казалось, не было. «Майк не мог просто взять и исчезнуть. Должно быть объяснение. Может, ему было так стыдно, и он решил, что лучше сбежать, чем объясняться? Может, он думает, что я ненавижу его? Что я никогда не смогу простить?» Мысли крутились, как лопасти мельницы, высасывая последние капли сил. Уилл лёг на диван, закрыл глаза. Сон пришёл незаметно — рваный, тревожный, полный обрывочных образов. Во сне он видел Майка. Они смеялись, бежали по полю, падали в траву. А потом Майк вдруг останавливался, оборачивался и шёл прочь. Уилл кричал ему: «Стой!», но ноги не двигались. Майк удалялся, становился точкой на горизонте, а потом и вовсе растворялся в тумане. Уилл задышал чаще, сердце колотилось в ушах. Сон и реальность слились воедино. Чья‑то рука коснулась его плеча. Он резко открыл глаза, задыхаясь, не понимая, где он и что происходит. Перед ним была мама. — Уилл, всё хорошо, — её голос был как тёплый плед. — Иди ко мне. Он прижался к ней, вдыхая знакомый запах ванили и корицы. Её объятия были как остров в бушующем море. — Он вернётся, мам? — прошептал он, чувствуя, что дыхание сбилось. Джойс ничего не сказала. Просто гладила его по спине. — Я принесла твой любимый пирог, — наконец сказала она. — Давай поедим? Ты ведь сегодня ничего не ел. — Сколько я спал? Который час? — он отстранился, всматриваясь в её лицо — родное, надёжное. Кто угодно может уйти, но его мама останется. Всегда, чтобы ни случилось. — Уже три часа, — ответила Джойс. Уилл встал, потянулся, чувствуя, как затекло тело после сна в неудобной позе. За столом он медленно ел пирог, запивая его горячим чаем. Каждый глоток согревал не только тело, но и душу. Вкус детства, вкус дома... — Как дела в кафе? — решил поинтересоваться Уилл, глядя на Джойс, которая только что села за стол — последней, как всегда, пока полностью не накроет на стол. — Прости, что я почти не помогал всё это время… — Он опустил взгляд, ощущая вину. — Ничего страшного, сынок. Я справляюсь. Посетителей не так много, но, кстати, сегодня утром их было предостаточно, — она улыбнулась. Работа в кафе, видимо, не доставляла ей дискомфорта, а, напротив, приносила удовольствие. В конце концов, она была хозяйкой и могла сама принимать все решения. — Это круто, — улыбнулся Уилл и потянулся за вторым кусочком пирога. То, что он ничего не ел сегодня, говорило само за себя. — И что чаще всего заказывают? Джойс начала свой рассказ — от первого клиента за день до причудливого мужчины, который попросил смешать очень странный кофе. В итоге напиток получился вкусным, а клиент щедро оставил большую сумму чаевых. Уилл даже пошутил, что у мамы появился кавалер, на что та рассмеялась и махнула рукой. Когда поздний обед подходил к концу, Джойс перешла к завершающей части своего рабочего дня. — К слову, с тем мужчиной ещё кое‑кто приходил, — неожиданно произнесла она и сделала паузу, улыбаясь. — И кто же? У нас появилась причудливая семейка в городе, которая заказывает странные напитки, и теперь мы тут не одни «новенькие»? — Настроение Уилла поднялось, он даже начал подшучивать. — Ну, не совсем. Они уже давно тут живут, — Джойс помешала чай, который наливала уже во второй раз. — С ним был паренёк твоего возраста. Уилл насторожился, внимательно посмотрев на маму. — Кто? Он уже подумал, что Джойс решила познакомить его с кем‑нибудь, лишь бы он не горевал по уехавшему другу. Это было вполне в её духе. — У него длинные кудрявые волосы и ужасно тоскующий взгляд, — наконец раскрыла карты Джойс. Уилл резко встал, упёрся руками в стол и ошеломлённо посмотрел на мать. В его голове мгновенно вспыхнул знакомый до дрожи образ. — Уилл, Майк ждёт тебя в кафе, — наконец выложила последнюю карту Джойс. Теперь она наблюдает следующую картину с тёплой улыбкой: Уилл срывается с места — стремительно, порывисто, словно его подхватил невидимый вихрь. Бросается в свою комнату, а уже через минуту, одетый в уличную одежду, мчится к входной двери, на ходу натягивая кроссовки. Этот необузданный порыв вызывает у Джойс тихий, искренний смех — в нём и нежность, и лёгкое удивление, и безмерная любовь к своему импульсивному в этот момент сыну. — Не упади там! — кричит она с кухни, не скрывая улыбки, потягивая горячий чай. Аромат бергамота и мяты наполняет комнату, создавая контраст с лихорадочной спешкой Уилла. — Да, мам! — доносится в ответ звонкий голос сына. Но прыгая на одной ноге и пытаясь натянуть кроссовок, Уилл теряет равновесие и с глухим стуком ударяется лбом о дверь. — Уилл! — в голосе Джойс — мгновенная тревога, смешанная с сочувствием. — Я в порядке! — раздаётся бодрый ответ, и через секунду хлопает входная дверь. Джойс подходит к окну. За стеклом — стремительная фигура Уилла, бегущего по улице. Ветер играет его волосами, а шаги эхом отдаются в дневной тишине. Уилл несётся так, что даже велосипед остаётся забытым у крыльца. В голове лишь одна мысль: «На своих двоих будет быстрее». Он мчит, не замечая ничего вокруг — ни солнца, ни щебечущих птиц, ни прохожих, удивлённо оглядывающихся на эту вихрящуюся комету. Пробежав половину пути, он вдруг замирает. Знакомое здание кафе появляется в поле зрения, и что‑то внутри него обрывается. Сердце, ещё минуту назад стучавшее как бешеное, теперь словно останавливается. Он так спешил, а теперь… боится войти. Страх сковывает движения, перехватывает дыхание. Уилл закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках и гул в ушах. Затем, собрав всю волю в кулак, делает стремительные шаги к дверям и распахивает их — резче, чем следовало. Его взгляд мгновенно находит Майка. Тот бродит по залу, погружённый в свои мысли, явно не ожидая столь внезапного появления. Замирает на месте, и их глаза встречаются. Время будто останавливается. Между ними повисает тишина — густая, осязаемая, наполненная невысказанными словами. Сердце Уилла стучит так громко, что отдаётся в ушах, заглушая все остальные звуки. Он не отводит взгляда, оставаясь на месте, словно прикованный к полу. И вдруг — словно невидимая пружина распрямляется внутри него. Ноги сами несут его к Майку. Уилл подбегает и заключает его в крепкие, отчаянные объятия. Сжимает так сильно, будто боится, что он снова исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку. Майк на мгновение теряет равновесие от этого внезапного напора, даже кажется хрупким, почти нереальным. Но уже через секунду он обнимает его в ответ — крепко, уверенно, словно говоря, что он здесь, он не уйдёт. Уилл ничего не слышит вокруг — лишь биение собственного сердца, ритмичное, мощное, заполняющее всё его существо. Он прижимается к Майку, всё крепче стискивая его в объятиях, словно пытаясь впитать его тепло, его присутствие, его жизнь. Рука Майка ласково ложится на его волосы. В этот момент мир сужается до них двоих. До тепла его рук, до запаха его одежды, до ровного биения сердца, которое постепенно синхронизируется с его собственным. И в этой тишине, в этом объятии, в этом мгновении — всё становится на свои места. — Я думал, ты не вернёшься! — выдохнул Уилл приглушённо, уткнувшись в плечо Майка. Слова прорвались сквозь ком в горле, дрожащие, искренние, обнажающие всю глубину его страха и облегчения. — Уилл, я тебе всё объясню, хорошо? — голос Майка звучал мягко, бережно. Потом, чуть тише, с лёгкой усмешкой: — Только отпустишь меня? Ты меня сейчас задушишь… Его слова прозвучали сдавленно, и Уилл мгновенно отстранился, словно обожжённый осознанием. Только сейчас он понял, насколько отчаянно вцепился в него. В груди защемило: он больше не хотел его никуда отпускать, не желал даже мысли о том, что он снова исчезнет из его жизни. Уилл коротко кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Майк улыбнулся ему — тёплая, чуть дрожащая улыбка, в которой читалась невысказанная тоска. По его взгляду было ясно: он тоже скучал, каждую минуту, каждый час, пока их разделяли километры и недосказанные слова. Меньше чем через минуту они устроились на стульях возле столика у окна. Майк сел прямо напротив окна, и закатные лучи, пробивающиеся сквозь стёкла, окутывали его фигуру золотистым сиянием. Уилл расположился чуть сбоку, не сводя с него взгляда, полного ожидания и тихой тревоги. Майк немного замялся, пальцы нервно теребили край красной клетчатой рубашки. Было видно, как волнение нарастает внутри него, словно волна, готовая захлестнуть с головой. — В общем… — Майк глубоко вдохнул, но на выдохе его голос дрогнул. Он прикрыл лицо обеими руками, словно пытаясь собраться с силами. — А‑а‑а, с чего начать… Ему было невыносимо сложно говорить, и даже Уилл почувствовал, как внутри зарождается ответное волнение. Но оно было ничтожно по сравнению с тем безграничным облегчением, которое он испытал, вновь увидев его. Он просто смотрел на него — с пониманием, с безмолвным обещанием того, что он рядом, он слушает. — Ладно, я просто… просто начну с этого, — наконец произнёс Майк, повернулся и взял гитару, которая стояла неподалёку. Судя по всему, он репетировал на ней что‑то до его прихода. В кафе уже никого не было, а на двери висела табличка «Закрыто», словно подчёркивая интимность момента, предназначенного только для них двоих. Майк разместил гитару у себя на коленях, аккуратно, будто она была хрупким сокровищем. Он сглотнул, положил руки в нужное положение, но пальцы предательски дрожали, отказываясь подчиняться. Уилл больше не мог просто сидеть и смотреть на это волнение. Он придвинулся чуть ближе, протянул руку и обхватил его кисть, мягко сжимая, передавая ему своё тепло. — Всё хорошо, Майк, — его голос звучал тихо, но в нём была сила, искреннее ободрение. Майк лишь быстро кивнул, снова сделал глубокий вдох, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Спустя пару минут он более‑менее успокоился, кивнул и тихо, почти шёпотом, произнёс: — Спасибо… Тогда Уилл отпустил его руку и положил свои ладони на колени, по‑прежнему не отрывая взгляда от его лица. Майк на секунду прикрыл глаза, словно собираясь с духом. Затем сделал первое движение рукой — и по тихому пространству кафе разлился мелодичный звук гитары. Он начал играть медленно, осторожно, будто пробуя каждую ноту на вкус. Мелодия звучала спокойно, почти невесомо, но Уилл сразу понял, что это лишь вступление, перед тем как игра расцветёт во всех красках. А потом к привычной мелодии гитары добавился голос. Уилл замер, услышав, как Майк начал петь. До этого он никогда не слышал, чтобы Майк пел. Тот всегда только играл на гитаре — красиво, безупречно, но никогда не пел. И теперь он понял — это было напрасно. Потому что его голос оказался великолепен — мягкий, чуть дрожащий, но наполненный такой искренностью, что у Уилла перехватило дыхание. Майк пел неторопливо, тихо, но с такой нежностью, что каждая нота проникала прямо в сердце. Его голос сливался с мелодией, создавая нечто волшебное, почти нереальное. Вскоре до сознания стал доходить и смысл текста — завуалированный, но пронзительный. Уилл, затаив дыхание, вслушивался. Майк пел, играл и иногда бросал короткие взгляды — особенно долгие, когда слова песни подходили к припеву. В этих взглядах было столько невысказанного, столько боли и надежды, что сжалось сердце. Сказать наверняка, о чём он пел, было сложно: смысл оказался очень завуалирован. Песня была о чувствах — сложных, противоречивых, о боли, которая разъедает изнутри, и о том, как она ощущается. Но потом в тексте появились слова о том, что эту боль ему помогли залечить. Помог один конкретный человек, чьё имя не было названо, но по взгляду Майка было совершенно ясно, о ком идёт речь. Он неотрывно смотрел на Уилла, когда пел об этом, и в его глазах читалось всё, что он не мог выразить словами. Уилл сидел с приоткрытыми губами, охваченный вихрем эмоций. Он чувствовал красоту мелодии, завораживающий тембр его голоса, узнавал в словах песни отголоски их общей истории — те смыслы, которые понимали только они вдвоём. Песня длилась около трёх минут, но для него это время растянулось в вечность. К концу мелодия стала эмоциональнее, Майк взял более высокие ноты, раскрывая душу, а завершил произведение затихающей мелодией — пальцы в последний раз пробежали по гитарным струнам, оставив в воздухе едва уловимое эхо. Он нерешительно поднял взгляд на Уилла, пытаясь уловить каждую его эмоцию, каждое движение души. Уилл не мог произнести ни слова. Впервые в жизни про него сочинили песню. А значит, про него думали, когда сочиняли, его образ был в голове, когда придумывались слова, когда репетировалась песня и когда она наконец была посвящена лично ему. Это осознание накрыло его волной тепла, нежности и благодарности. Майк убрал гитару в сторону и поджал губы, с волнением потирая ткань джинсов на коленях. Он молчал какое‑то время, видимо, ожидая комментариев от Уилла, но тот был настолько изумлён, что не мог вымолвить ни слова. Тогда Майк, набрав в лёгкие побольше воздуха, заговорил первым: — В тот день… — начал он, собираясь с мыслями. Его голос дрожал, но он упорно продолжал. — Когда я звонил тебе, а трубку взяла твоя мама… Прости, я тогда не мог перезвонить ещё раз. Я очень торопился, пока собирался. Тётя сказала сразу же собирать вещи, как только приехала, я сам не ожидал этого. Мне нужно было во Францию, к отцу. Он хотел, чтобы я побыл там с ним, помог с парой дел, прежде чем он вернётся домой. Я не мог отказаться… Хотя это не оправдание, я понимаю… Чёрт, я даже боюсь представить, каково тебе было. Пожалуйста, прости меня, я идиот. Майк потёр бровь, словно пытаясь стереть следы вины. Говорить ему было сложно, но необходимо — будто он выдёргивал из души каждое слово, боясь, что оно ранит Уилла. — Я мог позвонить, но… боялся, — наконец поднял он взгляд, полный сожаления и невысказанной боли. — Просто после того случая, когда ты нашёл те фотки… — он жестикулировал, пытаясь выразить то, для чего не хватало слов. — Я не был уверен, что ты захочешь со мной говорить… Да и я до сих пор не уверен. Просто, знаешь, это чертовски странно, я это понимаю. Это явно напугало тебя — любого бы напугало. Мне было более‑менее нормально, когда ты не знал, чем я занимаюсь, но когда ты увидел, я просто… хотел под землю провалиться. Щёки Майка стали краснеть, а закатное солнце лишь сильнее подсвечивало их, придавая его лицу почти неземное сияние. Уилл ощущал, как сердце стучит всё сильнее, впитывая каждое его слово, каждое переживание, каждую ноту раскаяния. В этот момент он понял: Майк был так же ранен, так же напуган, как и он сам. — Мне было так стыдно… — начал он, и голос его дрогнул. — Просто ты… Мне хотелось фотографировать тебя. Всё началось ещё с самой первой встречи: тогда я даже не знал, зачем сфотографировал тебя в парке. Но потом я увидел тебя в нашей школе — и уже не мог остановиться. Он замолчал на мгновение, словно пытаясь совладать с бурей эмоций внутри. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом занавесок от лёгкого ветерка. — Мне было страшно сближаться, потому что у меня никогда не было нормальных взаимоотношений с людьми. Я постоянно делал что‑то не так. И мне не хотелось повторить ошибки, особенно не хотелось пугать тебя. Я просто… не умею по‑другому? Не знаю. Это сложно, я ещё сам толком во всём не разобрался. Его пальцы нервно теребили край рубашки, а взгляд то и дело ускользал куда‑то в сторону, будто боялся встретиться глазами. — Но я точно не хочу терять дружбу с тобой, Уилл… Потому что я никогда не встречал людей, с кем было бы так… легко. Чтобы меня принимали — без всяких «но». И твои рисунки… Я никогда не говорил, но они мне очень сильно нравятся. То, как ты рисуешь… Я не видел таких художников после моей мамы. И я боялся собственной реакции, того, что мне так сильно это нравится… Мне просто всё время хотелось проводить лишь с тобой. Знаю, это звучит безумно. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом перед самым трудным признанием: — Поэтому я не навязывался, фотографировал тебя… Но то, что я начал делать это без твоего разрешения… Я думаю, это достаточно веская причина, чтобы отстраниться от меня. Так что я пойму, если ты не захочешь со мной… — Майк! — резко перебил его Уилл, его голос прозвучал как звон хрусталя в этой напряжённой тишине. Он обратил на себя внимание, заставляя поднять взгляд, прерывая этот бесконечный монолог сожалений. В его глазах пылала решимость, которую Майк никогда раньше не видел. Майк вскинул глаза — в них вспыхнула надежда, похожая на первый луч рассвета после долгой ночи. Его взгляд, пронизанный закатным светом, льющимся из окна напротив, казался почти неземным. Глаза не были просто чёрными — они сияли, горели внутренним огнём, отражая лучи заходящего солнца. Уилл уже видел этот взгляд — в тот миг, когда дорисовал весеннюю картину. Только сейчас он по‑настоящему понял его значение. Майк смотрел на него, словно зачарованный, словно весь мир для него сузился до его лица, до его глаз, до его дыхания. Без слов, без колебаний, Уилл подвинулся к краю стула, сокращая дистанцию между ними до минимума. Его пальцы крепко сжали рукав рубашки Майка, и он резко потянул его к себе. Подавшись вперёд, он прижался к его губам — нежно, но настойчиво, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Руки мгновенно легли на его плечи, будто стремясь удержать этот момент навсегда, запечатать его в памяти навечно. А Майк… он даже не попытался отстраниться. На стене дрожала их тень, сотканная закатными лучами. В этой тени два профиля слились в мимолётном поцелуе — словно сама вечность запечатлела это мгновение, превратив его в произведение искусства. Уилл ощутил мягкость его губ, почувствовал, как на миг замерло его дыхание, а затем стало прерывистым, взволнованным. Хотя поцелуй длился всего пару секунд, для Байерса он растянулся в бесконечность, наполненную биением сердец и невысказанными признаниями. Это был его первый поцелуй — смелый, порывистый, полный слов и чувств, которые копились всё это время. Ещё недавно он чувствовал себя одиноким, потерянным, не зная, как найти друзей, как вписаться в этот мир. А теперь… Теперь он поцеловал этого влюблённого дурочка Майка, который сам не понимал своих чувств, который смотрел на него глазами, полными безграничной нежности и восхищения. Отстранившись, Уилл медленно открыл глаза. Майк сделал то же самое, глядя на него с нескрываемым изумлением. Его глаза были широко раскрыты, дыхание сбилось, а на губах постепенно расцвела робкая улыбка. В этот момент он выглядел таким беззащитным и счастливым, что сердце сжалось от этой картины. Уилл не знал, поступил ли правильно. Он не имел представления о том, как «работают» поцелуи, не знал правил этой негласной игры. Но по взгляду Майка, по тому, как дрожали его ресницы, как светились его глаза, он понял: он сделал всё более чем правильно. Этот поцелуй сказал больше, чем могли бы передать тысячи слов. Между ними повисла трепетная тишина. Майк, заливаясь румянцем, попытался спрятать глаза, отводя взгляд в сторону и покусывая нижнюю губу, тщетно пытаясь сдержать улыбку, рвавшуюся наружу. Его пальцы нервно сжимали край стола, будто искали опору в этом вихре эмоций. Уилл тоже улыбнулся, его щёки пылали не меньше, чем у Майка. «Так вот они какие, эти моменты из фильмов, — подумал он, чувствуя, как внутри разливается тёплое, пьянящее ощущение. — Когда герои целуются, понимая без слов, что это необходимо…» Раньше он считал это наивной выдумкой, романтическим штампом. Думал, что всё начинается с признаний, с долгих разговоров, возможно, даже с вопроса о согласии. Но реальность преподнесла ему сюрприз: оказывается, иногда всё бывает совсем не так, как в кино. Иногда самое важное происходит без слов, в одном мгновении, в одном прикосновении. Одним этим поступком он сказал больше, чем смогли бы передать тысячи слов. Он показал Майку: нет, он не злится, да, он хочет продолжать общаться, он не бросит его, он понимает и прощает. В этом поцелуе были все его чувства — и страх, и надежда, и нежность, и желание быть рядом. — Э‑э… там… темнеет? — наконец пробормотал Майк, неловко указывая на окно, запинаясь на каждом слове. Его голос звучал непривычно тихо, будто он всё ещё не мог вернуться в реальность после этого мгновения. Уилл, не отрывая от него взгляда, кивнул, улыбаясь. — Ага… — тихо ответил он. — Я провожу тебя до дома, ты же не против? — спросил Майк, снова посмотрев на Уилла. Но, поймав его взгляд, тут же отвернулся к окну. Ужас как стемнело… — Да, конечно, — откликнулся Уилл и быстро встал со стула. Майк поднялся следом — они едва не столкнулись, сидя так близко друг к другу. Он неловко отступил, кое‑как запихнул гитару в чехол и набросил лямки на плечи, всё ещё находясь в небольшом шоке от произошедшего. Они вышли из кафе — оба смущённые, раскрасневшиеся. Тёплый вечерний воздух окутал их, словно мягкое одеяло. Майк даже забыл, что Джойс дала ему ключи и попросила закрыть кафе. Вспомнил он об этом лишь через несколько шагов. — Ох, чёрт! Я сейчас… — Он бросился обратно к двери, достал ключи и принялся судорожно подбирать нужный, его пальцы дрожали от волнения. Господи, сколько тут ключей?! Уилл подошёл к нему, мягко взял ключи из его дрожащих пальцев. Его прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась такая уверенность и забота, что Майк на миг замер. Он ловко вставил нужный ключ в замок, закрыл кафе и положил ключи в свой карман. Улыбаясь, он встретился с Майком взглядом и направился к тротуару, где их ждала тихая вечерняя улица. — Ты там идёшь? Может, лучше мне тебя проводить? — спросил он, обернувшись. На его губах всё ещё играла улыбка — лёгкая, но полная скрытого смысла. Ему по-прежнему нравился дико смущённый Майк. — А? Нет! Я провожу! — выпалил Майк, чуть ли не подпрыгнув от волнения. Он поспешил за Уиллом, стараясь идти в ногу, но то и дело сбивался с шага — то слишком ускорялся, то вдруг замедлялся, будто не мог найти нужный ритм. Они шагали в молчании, и это молчание было наполнено робкими улыбками и ускользающими взглядами. Вечерний воздух, напоённый ароматами цветущих кустов и прохладой наступающего вечера, окутывал их, словно невидимая вуаль. Время от времени оба начинали глупо улыбаться — то ли от смущения, то ли от переполнявшего их необъяснимого веселья. Стоило их взглядам встретиться, они тут же отводили глаза. Майк то и дело поправлял лямку гитарного чехла, словно искал в этом движении опору, а Уилл невольно теребил край своей кофты, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Впрочем, главным «виновником» этих неловких мгновений был, конечно, Майк. Его щёки по‑прежнему пылали румянцем, а в глазах читалась такая растерянность, будто он только что совершил прыжок в неизвестность и теперь не мог понять, приземлился ли благополучно. Так они дошли до дома Уилла. Остановились у калитки, и в этот миг мир вокруг словно замер — ни ветерка, ни шороха, только их дыхание и биение сердец, звучавшее почти оглушительно в этой тишине. Майк наконец посмотрел ему в глаза. В его взгляде смешались растерянность, надежда и робкая радость. Он всё ещё сжимал в руках лямку гитарного чехла, будто это был его последний якорь в реальности. Казалось, он до сих пор не мог поверить, что всё это происходит на самом деле — что Уилл рядом, что между ними больше нет той невидимой стены, которую он сам же и возвёл. — До завтра, — с тёплой улыбкой произнёс Уилл, мельком взглянув на своё окно, где уже мерцал приглушённый свет. — Да. То есть… до завтра. Ну, увидимся… завтра, — торопливо проговорил Майк, запинаясь на каждом слове. В этот момент он явно мысленно отвесил себе оплеуху за неуклюжесть, чувствуя, как снова краснеет. Уилл широко улыбнулся — его глаза светились, словно две маленькие звезды. Он бросил на него последний взгляд и, развернувшись, побежал к дому.