The Photographer

Если ещё вчера Уилл буквально заставлял себя переступать порог школы, то сегодня он шагал по знакомому маршруту чуть ли не вприпрыжку, словно каждая клеточка его тела наполнилась неведомым прежде светом. Улыбка сама расцветала на губах, а мир вокруг вдруг снова заиграл красками — будто кто‑то невидимый взял кисть и щедро добавил в серые будни лазури и золота. Джойс, наблюдая за сыном за завтраком, не могла сдержать тёплой улыбки. Перемена была настолько разительной, что сердце матери наполнялось тихой радостью. Если этот парень, Майк, делает её сына таким счастливым, то она не хочет, чтобы ребята когда-то переставали общаться. А если Майк снова куда-то исчезнет, она сама его из-под земли достанет и вернёт. А она ведь может. Уилл распахнул двери школы и на мгновение замер, вдыхая привычный запах мела, старых книг и свежего лака для паркета. Всё казалось иным — словно он попал в параллельный мир. Он направился к своему шкафчику, и движения его были плавными, почти танцевальными, будто внутри играла музыка. Раньше Уилл старался не замечать Мэтью и Джона, но сегодня, столкнувшись с ними в коридоре, сам тепло улыбнулся и поздоровался. В их взглядах мелькнуло удивление, но он лишь легко кивнул и пошёл дальше, чувствуя, как внутри растёт странное, волнующее предвкушение. Переступив порог класса, Уилл сразу нашёл глазами Майка. Он сидел у окна, погружённый в свои мысли, и нервно крутил в руках ручку. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стёкла, золотили его профиль, придавая лицу задумчивое, почти мечтательное выражение. Уилл молча прошёл к своей парте. В этот момент прозвенел звонок, и в кабинет вошёл учитель. Но внимание ученика уже было приковано не к доске, а к тому, кто сидел в нескольких метрах от него. День словно подстраивался под его настроение: небо за окном было безоблачным, расписание оказалось на удивление лёгким. Спустя несколько минут после начала урока Уилл невольно обернулся. Майк смотрел на него. Их взгляды встретились — и время будто остановилось. Оба смущённо отвели глаза, но через мгновение снова посмотрели друг на друга. На этот раз — с едва сдерживаемой улыбкой, которая сама проступала на губах. Как странно… В первый день Уилл боялся, отводил взгляд, боялся даже подумать о том, чтобы посмотреть на него. А теперь... Роли действительно поменялись, и это вызывало в нём странную, сладкую дрожь. Теперь он не боялся смотреть на Майка — долго, не отрываясь, с лёгкой улыбкой на лице. Но урок продолжался, и приходилось переводить взгляд на доску. Хотя мысли его витали далеко — где‑то между строчками учебника и образом человека у окна. На перемене, к Уиллу подсел Мэтью, с шумом опустившись на парту напротив. Его глаза блестели от любопытства, а на губах играла та самая провокационная улыбка, которая так раздражала. — Так ты из‑за Майка такой кислый ходил? — Он игриво поиграл бровями, явно наслаждаясь его замешательством. Уилл сжал пальцы в кулак, борясь с желанием швырнуть в него учебником. Внутри всё кипело от смеси раздражения и смущения. — Я же просил не задавать вопросы про него, — процедил он, коротко оглянувшись назад, словно проверяя, не слышит ли кто‑то их разговор. — Да всё и так видно, — Мэтью поправил очки, его улыбка стала чуть мягче. Он поднялся, оставив его наедине с вихрем мыслей. Уилл нахмурился, пытаясь осмыслить его слова. «Что „и так видно“? Неужели всё настолько очевидно?» Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как щёки заливает румянец. Но в глубине души ему было приятно — пусть даже это заметили другие. Он вёл себя с Майком… как обычно? Как до его отъезда? Внешне — да, всё выглядело непринуждённо. Но время от времени между ними проскальзывали эти короткие, смущённые взгляды. Они старались держаться естественно — по крайней мере, в школе. Но каждый случайный контакт, каждое мимолетное прикосновение вызывали в Уилле странную дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. Майк рассказывал о своём пребывании во Франции: делился забавными случаями, смеялся над своими промахами в языке, вспоминал уютные парижские кафе. А потом голос его стал тише, когда он заговорил о своём отце. — Ему было нелегко после потери мамы, — тихо добавил он, глядя куда‑то вдаль. — Он потерял вдохновение, закрылся в себе. Но теперь ему стало лучше, и он вернулся в редакцию. Уилл слушал, и сердце его сжималось. Он не знал, что сказать, но в глазах его читалось понимание. Остаться вдвоём, когда семья прежде состояла из трёх человек… Это было больно. И в этой боли они неожиданно нашли что‑то общее — незримую нить, связывающую их крепче слов. Они остановились у привычной развилки, где их пути расходились. Солнце клонилось к закату, окрашивая улицы в тёплые янтарные тона. — Ну, до завтра, — пробормотал Майк, глядя в сторону. — До завтра, — повторил Уилл, чувствуя, как в груди нарастает странное волнение. И тогда он сделал то, чего никогда раньше не делал: шагнул вперёд и коротко обнял его на прощание. Майк на мгновение замер, а потом осторожно ответил на объятие. Обычно они просто расходились или махали друг другу, но сегодняшний день хотелось завершить именно так.

***

Дома, за ужином, Джойс вдруг подняла взгляд от тарелки и улыбнулась. — Уилл, давай пригласим семью Уилеров в кафе в выходные? Просто попьём чай, пообщаемся, узнаем друг друга получше. Уилл замер с вилкой в руке. В воображении тут же вспыхнули картины: уютный столик, аромат свежесваренного кофе, разговоры, смех… и Майк рядом. — Давай! — выпалил он, чувствуя, как сердце забилось чаще. — Я сам им позвоню и приглашу, — решительно заявил Уилл, хотя внутри всё дрожало от волнения. Когда он набрал номер, руки слегка подрагивали. Но, к счастью, трубку взял Майк. — Привет ещё раз! — начал Уилл, прислонившись спиной к стене рядом с телефоном. Голос его дрогнул на первом слоге, но тут же обрёл звонкую, почти детскую радость. В груди трепетало нечто невесомое. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять волнение, и продолжил: — Да, у нас всё хорошо… Слушай, мы с мамой сейчас ужинали, и… в общем, мы решили… — слова вдруг стали путаться, словно нити в неумелых руках. — Хочешь с папой прийти к нам в кафе? Просто посидеть, поболтать, попить чай… Да, в выходные. Ты… вы сможете прийти? Тишина в трубке показалась ему бесконечной. Каждая секунда растягивалась, как тягучая карамель, пока наконец не раздался его голос — тёплый, чуть охрипший от неожиданности: — Конечно! Думаю, отцу тоже будет приятно. В какое время? — Давай в четыре? — выдохнул он с облегчением, чувствуя, как плечи сами расправляются. — Отлично! Тогда до встречи. Пока! Уилл аккуратно положил трубку. Он тут же бросился на кухню, где Джойс убирала со стола тарелки. — Мам! Они придут! Это кафе Джойс давно стало не просто заведением — оно превратилось в живой альбом воспоминаний. Каждый уголок здесь хранил свою историю: над барной стойкой всё так же висела картина с парусником, которую Уилл с Джойс купили на рынке, забавные ситуации с клиентами, тот самый уголок у окна, который смущал, вызывая в голове образы, связанные с ним. Эти дни, прошедшие с момента звонка, стали для Уилла и Майка временем молчаливого диалога. Они общались почти как прежде — легко, непринуждённо, но каждое их взаимодействие теперь было пронизано новым смыслом. На уроках они обменивались взглядами, которые длились на секунду дольше, чем позволяли приличия, замирали в неловких паузах, улыбались — робко, но искренне. Майк порой заливался румянцем и, отворачиваясь к окну, пытался скрыть своё волнение. Его пальцы нервно перебирали страницы учебника, а взгляд то и дело возвращался к Уиллу, будто проверяя — здесь ли он. В конце концов, всё стало бы намного проще и яснее, если бы эти двое были мальчиком и девочкой. Но, увы, судьба решила иначе, подарив миру двоих парней, испытывающих друг к другу чувства. Среди их знакомых и близких никогда не было ни одной пары, состоящей из представителей одного пола, и эта особенность незримо легла на плечи тяжким бременем неопределенности и страха перед осуждением. Они оба молча соглашались с негласным запретом, прекрасно понимая, какое поведение считается правильным и каким должно быть всеобщее приличие. Их сердца же считали иначе, наперекор мнению всех, против ожиданий окружающих и собственных страхов. Уилл чувствовал себя относительно спокойно, позволяя себе впервые погрузиться в чистую, искреннюю симпатию, отринув тревогу и опасения. Его сердце наполнялось теплом и светом, рассеивая мрачные мысли. И совсем иное испытывал Майк. Этот внешне невозмутимый парень порой впадал в глубокие размышления, сомневаясь в правильности своего выбора и переживая внутреннюю борьбу. Уилл видел: ему нелегко даётся осознание своих чувств. Быть может, если бы Уилл был девушкой, дорога к счастью оказалась бы ровней и проще? Но они оба шагнули в эту неизвестность, где каждый шаг совершается на свой страх и риск. И если обычно Уилл был тихим и риск был не про него, то сейчас он готов рисковать как никогда. Возвращаясь к кафе, Уилл невольно замедлил шаг. Уже настали выходные — суббота. Часы на стене показывали без пяти три — время закрытия. За стеклянными дверьми царила непривычная тишина: стулья аккуратно составлены на столиках, в воздухе ещё витал аромат свежесваренного кофе и ванильной выпечки, но уже чувствовалась лёгкая пустота — будто помещение переводило дух после насыщенного дня. Юноша вошёл, накинул фартук и принялся за уборку. Движения были привычными, почти медитативными. Особое внимание он уделил столику у окна — тому самому, где они сидели с Майком. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь стекло, играли на полированной поверхности, словно оживляя воспоминания о том вечере. Спустя час после закрытия дверь тихо скрипнула. В помещение вошли двое: Майк и мужчина, вероятно, его отец. Незнакомец был высок, худощав, с той же лёгкой сутулостью, что и у Майка, в этом он был похож на отца, но черты лица — явно принадлежали его матери. — Здравствуйте, — произнёс мужчина мягким, обволакивающим голосом, и его тёплая улыбка словно рассеяла последние остатки дневной суеты. Майк, как всегда немного скованный в незнакомой обстановке, лишь коротко кивнул Уиллу. Его глаза, однако, светились тихой радостью. Майк молча направился к столику, а Уилл, чувствуя лёгкое волнение, последовал за другом. Тем временем Джойс, будто маленький вихрь в фартуке, металась между стойкой и столиками: то вспомнит, что забыла снять фартук, то бросится за недостающей салфеткой, то вдруг осознает, что не поставила на стол сахарницу. — Извиняюсь! — воскликнула она, наконец опускаясь на стул напротив гостей. Её смех, лёгкий и заразительный, мгновенно снял остаточное напряжение. Атмосфера вмиг изменилась. Неловкость, едва уловимая, растаяла, уступив место уютному, почти домашнему теплу. Первым заговорил Дэвид — отец Майка. Его голос, низкий и бархатистый, лился плавно, словно ручей. Он говорил не просто грамотно — его речь была выстроена с изяществом опытного рассказчика, с редкими, но меткими литературными оборотами, от которых Уилл невольно прислушивался внимательнее. Разговор завязался сам собой — лёгкий, непринуждённый, как дуновение летнего ветра. Джойс с воодушевлением рассказывала о переезде, о том, как они с Уиллом впервые увидели это кафе, как влюбились в его атмосферу. Дэвид, откинувшись на спинку стула, поделился историей своей семьи. Его рассказ был лишён драматизма, но от этого не менее трогательным: переезд много лет назад, маленький Майк, крепко держащийся за его руку, новый город. В его словах не было жалоб — лишь тихое принятие того, что всё сложилось как сложилось. Когда разговор коснулся дружбы парней, оба замялись. Майк нервно теребил край скатерти, Уилл разглядывал узоры на чашке. Наконец, собравшись с духом, Уилл начал: — Ну… в общем, мы познакомились в школе. Сначала просто гуляли вместе, болтали о всяком. А потом как‑то случайно Майк увидел, как я рисую. — Он взглянул на друга, как бы спрашивая, можно ли рассказать больше. Майк кивнул, и Уилл продолжил: — Он показал мне одну картину… незавершённую. Попросил помочь. И вот… с тех пор мы стали ближе. — Уилл пожал плечами, стараясь уместить в нескольких фразах множество дней совместных вечеров, тихих разговоров и взаимного понимания. — К слову о картине, Уилл, — мягко вставил Дэвид, и в его глазах вспыхнул искренний интерес. — Мне было важно познакомиться с человеком, который сумел так тонко почувствовать работу моей жены. — Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Ты не просто дорисовал — ты вдохнул в неё новую жизнь, сохраняя при этом её изначальный вид. Я заметил, как ты старался сохранить её почерк, её настроение. Это… удивительно. Как два времени года встретились на одном полотне: её осень и наша весна. Спасибо тебе. Уилл почувствовал, как жар приливает к щекам. Он ожидал похвалы, но не такой — глубокой, прочувствованной. В этот момент он осознал: для Дэвида эта картина тоже не просто художественное произведение. Это связь с ушедшим, с любимым человеком, и его работа стала частью этой истории. — Вы… вы действительно это заметили? — прошептал Уилл, опуская взгляд. Джойс, до этого молча слушавшая, слегка нахмурилась. Она знала, что сын рисует у Майка, но подробности оставались для неё тайной. Уилл всегда считал эту историю слишком личной, слишком хрупкой, чтобы делиться ею даже с матерью. — Тебе было сложно писать её? — спросил Дэвид, согревая ладони о чашку чая. В его взгляде читалось не просто любопытство, а настоящее участие. — Сложно… но в хорошем смысле, — признался Уилл. — Это первая моя большая работа. Я боялся испортить, боялся не оправдать ожиданий. Но когда погружался в процесс… это было как разговор без слов. Словно она, — он кивнул в сторону картины, которой здесь не было, но которая жила в их памяти, — подсказывала, куда вести кисть. — Знаешь, Уилл, — Дэвид слегка наклонился вперёд, и в его голосе появилась новая нотка — деловая, но лишённая сухости, — ты мог бы рисовать на заказ. У меня есть знакомые, которые ценят такую тонкость. Если захочешь, я могу тебя порекомендовать. Сердце Уилла пропустило удар. Рисовать ради денег? Это казалось чем‑то нереальным, почти кощунственным. Его искусство всегда было убежищем, личным пространством, а не товаром. — Я… даже не знаю, — пробормотал он, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Это так неожиданно. — Не торопись с ответом, — тут же смягчился Дэвид. — Подумай. Если решишься — скажи Майку. Он мне передаст. — Спасибо, — выдохнул Уилл, и в этом простом слове уместилась целая буря чувств: страх, восторг, неуверенность и робкая надежда. Вечер завершился на удивительной ноте. Уилл, выходя из кафе, ловил себя на мысли, что Дэвид оказался совсем не таким, каким он его представлял. Не строгим отцом, не далёким взрослым, а человеком, способным видеть и ценить то, что скрыто между строк. Джойс, шагая рядом, тихо улыбалась. В её глазах светилось то самое счастье, которое приходит, когда находишь в новом месте не просто стены и улицы, а людей, с которыми хочется идти дальше. Уже у двери Майк задержался, глядя на Уилла с тем особенным выражением, которое появлялось у него только в самые искренние моменты. — Слушай, завтра выходной... Хочешь ко мне? Ну, то есть меня... — Он запнулся, покраснел и торопливо добавил: — Ну, дорисовать. Картина всё ещё стоит там. Уилл едва сдержал улыбку. Майк, как всегда, умудрялся сказать что‑то смущающее, даже когда хотел быть серьёзным. — Да, — кивнул он, чувствуя, как внутри разгорается тёплый огонёк предвкушения. — Да, я хочу.

***

В этот раз Уилл сам доехал до Майка — даже чуть раньше, не дав тому времени зайти за ним. Сердце его билось чаще обычного: ему просто… не терпелось. С тех пор как Майк внезапно уехал, кисть словно потеряла свою магию — ни один набросок не выходил живым, ни один контур не ложился на бумагу так, как нужно. А теперь он мог продолжить — и продолжить с того самого мгновения, на котором всё оборвалось. Он осторожно постучал в дверь дома Уилеров. Тишина, растянувшаяся на долю секунды, показалась ему вечностью. Через минуту дверь распахнулась — на пороге стоял отец Майка. В очках, с книгой в руках, он выглядел уютно‑домашним, словно герой старой чёрно‑белой фотографии. — Уилл, здравствуй. Проходи, — голос мужчины звучал тепло, почти по‑семейному. Он вежливо пропустил гостя внутрь, аккуратно прикрывая за ним дверь. — Майк в своей комнате. Коротко бросив эти слова, он удалился в кабинет — туда, где среди стопок рукописей и папок с документами рождались новые книги. Работа издателю позволяла трудиться и дома, когда не требовалось присутствие в офисе. Уилл неторопливо снял кроссовки, словно откладывая момент встречи, и направился к комнате друга. Два лёгких стука — и он переступил порог. Майк сидел на кровати, скрестив ноги, погружённый в мир снимков из Франции. Фотографии рассыпались по покрывалу, словно осколки воспоминаний: узкие улочки, залитые солнцем площади, тенистые кафе… — Уилл? Ты рано? — Майк вскинул брови, явно не ожидая увидеть друга так скоро. На нём были домашние шорты и растянутая футболка — та самая, в которой он ходил не только дома, но и по городу. Видеть его таким — расслабленным, без привычной маски собранности — было непривычно. Но в этой непринуждённости таилась особая прелесть: он выглядел по‑настоящему… уютно. — И тебе привет, — с тёплой улыбкой ответил Уилл, приближаясь к кровати и присаживаясь на край. Его взгляд скользнул по фотографиям, задерживаясь на каждом снимке, словно пытаясь впитать атмосферу далёкой страны. — А, это я сфоткал, когда ездил к отцу, — пояснил Майк, протягивая пару снимков. — Красиво… — протянул Уилл, всматриваясь в кадры. Его губы тронула улыбка, когда на одном из снимков он увидел Майка: тот стоял у старинного фонтана, ветер играл с его волосами, а в глазах читалась смесь смущения и недовольства. — Это меня отец заставил, — с лёгкой усмешкой добавил Майк, и эта ремарка вызвала у Уилла ещё более широкую улыбку. — Видно, — кивнул Уилл, беря остальные фотографии. Они и правда были удивительными — не просто снимки, а застывшие мгновения, наполненные светом, цветом и невысказанными эмоциями. — Можешь забрать себе пару, если хочешь. Бери любые, — пожал плечами Майк. Его длинные пальцы легко скользили по глянцевой поверхности фото, распределяя их по кровати, будто раскладывая кадры из воспоминаний. — Возьму эту, — Уилл не спешил отпускать снимок, где Майк выглядел почти сердитым, а непокорные пряди волос, подхваченные ветром, наполовину скрывали его лицо. Но именно в этой небрежности была своя магия — Уилл смотрел на фото с трепетной улыбкой, словно нашёл сокровище. — А… — Майк замер, явно не ожидая такого выбора. В его взгляде мелькнуло что‑то неуловимое — то ли удивление, то ли смущение. — Окей. Он пожал плечами, но Уилл успел заметить, как слегка порозовели его щёки. Этот румянец, такой непривычный для всегда сдержанного Майка, заставил сердце дрогнуть. — Начнём? Ну, рисовать, — поспешил перевести тему Уилл, убирая фотографию в карман. — Да, конечно, — бодро откликнулся Майк. Он поднялся с кровати и подошёл к шкафу, доставая пиджак. На мгновение его взгляд скользнул к Уиллу — тот тут же отвёл глаза, сосредоточившись на фотографиях, словно давая молчаливое обещание, что не будет смотреть. И тогда Майк переоделся ничего не опасаясь. Уилл, верный своему слову, действительно не поднимал взгляда. — Так… резинка, резинка… — задумчиво пробормотал Майк, обводя взглядом комнату в поисках резинки для волос. Казалось, она исчезала каждый раз, когда была особенно нужна — эта маленькая игра судьбы вызывала у Уилла улыбку. Он тоже оглядел кровать и почти сразу заметил чёрную резиночку, притаившуюся у края. Взял её в руки и замер, ожидая, когда Майк это увидит. — О, ты нашёл! — его лицо озарилось улыбкой, и он подошёл, присаживаясь рядом на край кровати. Уилл всё ещё держал резинку, внимательно разглядывая её. Майк помолчал пару секунд, а потом, с мягкой улыбкой, тихо произнёс: — Хочешь сам сделать? Уилл поднял на него взгляд — широко распахнутые глаза, в которых читалось изумление, сменившееся робким восторгом. Только через мгновение до него дошёл смысл его слов. — А можно? — его голос дрогнул от неожиданного предложения. — Конечно, — улыбнулся Майк, слегка подвинувшись ближе. — Хорошо, — ответил Уилл, и его улыбка стала чуть шире. Он протянул руку и осторожно зачесал пальцами его волосы с одной стороны. Майк невольно затаил дыхание, подставляясь под его прикосновения. Это было странно — одновременно волнительно и успокаивающе. Уилл сначала неуверенно, а потом всё смелее начал собирать его волосы, приноравливаясь к ритму. Он сел чуть сбоку, а Майк повернул голову, чтобы ему было удобнее. Когда хвостик был готов, Уилл отстранился, оценивающе глядя на свою работу спереди. Потом снова протянул руку и аккуратно вынул пару прядей из хвоста, чтобы они мягко обрамляли лицо. — Красиво… — прошептал он, и в этом слове было больше, чем просто оценка причёски. Исполнилась его маленькая мечта — прикоснуться к тому, что всегда казалось недосягаемым. Волосы Майка оказались чуть плотнее, чем он представлял, но всё равно удивительно мягкими, почти воздушными, словно облако, которое можно потрогать. Только сейчас он заметил, что Майк не отрывает от него взгляда. В его глазах читалось что‑то тёплое, почти уязвимое. Уилл смущённо улыбнулся и поспешил перевести разговор: — Ну, в общем, начнём, да? — А, да, пошли, — быстро кивнул Майк, вставая и направляясь к двери. Его движения были чуть резче обычного, будто он пытался скрыть волнение. Они поднялись на чердак. Уилл устроился у мольберта, Майк — в кресле. Всё оставалось на своих местах: и закреплённый на мольберте рисунок, и карандаши, аккуратно разложенные, как будто ждали их возвращения. — Ты много рисовал, пока меня не было? — спросил Майк, и в его голосе прозвучала нотка тревоги, будто он боялся услышать ответ. Уилл замешкался, подбирая слова. Его пальцы машинально перебирали карандаши, словно искали опору. — Ну… нет. Я не рисовал, — наконец признался он тихо. — Серьёзно? — Да. Если ты можешь писать музыку, когда тебе тоскливо, то… я почему‑то вообще не мог рисовать, — он поднял на него взгляд, и в его глазах читалась искренность, от которой у Майка что-то сжалось внутри. Он виновато опустил глаза, чувствуя, как внутри разрастается чувство, похожее на вину. — Прости… — Ничего. Главное, что сейчас всё хорошо, — Уилл улыбнулася — тепло, ободряюще. И эта улыбка, словно солнечный луч, растопила остатки напряжения. Он взялся за карандаш, и мир снова сузился до холста, линий и теней. Работа близилась к завершению: Уилл перешёл к нижней части фигуры, тщательно вырисовывая брюки и складки ткани. Но тут его сосредоточенность нарушилась — Майк начал нервно дёргать ногой, и свет, такой важный для передачи объёма, перестал ложиться правильно. Уилл на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами. Когда он снова посмотрел на Майка, взгляд был твёрдым. — Ну, Майк! Я почти закончил, буквально десять минуток осталось. Не будем откладывать их на потом, — его голос звучал мягко, но настойчиво. Он сам подошёл к нему, наклонился и осторожно остановил его движение, положив ладонь на колено. Второй рукой он чуть отвёл в сторону его вторую ногу, возвращая позу, нужную для рисунка. Майк тут же замер, подчиняясь его прикосновению. Но когда Уилл вернулся к мольберту, он заметил, как тот сидит, поджав губы, а его щёки заливает румянец. — Майк, ты чего? — тихо спросил Уилл, чуть опустив брови. В его голосе сквозило беспокойство, но кисть руки не прекращала плавных движений — штрихи ложились на холст с идеальной точностью. — А? — Майк резко поднял глаза, явно не расслышав вопроса. В его взгляде читалась такая искренняя растерянность, что Уилл не смог сдержать тихой, тёплой улыбки. Он рассмеялся — не громко, не насмешливо, а так, как смеются, наблюдая за чем‑то бесконечно трогательным и забавным. Но уже в следующий миг он вновь сосредоточился на холсте, продолжая наносить штрихи. «Это мои прикосновения на него так действуют?» — пронеслось у него в голове. Действительно, Майк всегда был таким. Раньше Уилл полагал, что тот просто не любит физический контакт, оттого и уклоняется от случайных касаний, будто от раскалённого металла. Но теперь, внимательно вглядываясь в его смущённое лицо, он понял: дело вовсе не в неприязни. Майк не не любил его прикосновения — он, наоборот, реагировал на них с какой‑то особенной остротой. Все последние десять минут Уилер старательно скользил взглядом по чердаку, избегая взглядом Уилла. Его глаза блуждали по старым балкам, пыльным углам, забытым коробкам — по всему, что только могло отвлечь его от него. В этой неловкости сквозила какая‑то трогательная напряжённость, будто он боялся нечаянно нарушить эту атмосферу творчества. Когда Уилл наконец объявил, что закончил рисовать, Майк медленно поднялся и подошёл к мольберту. Его шаги были осторожными. Взгляд скользнул по изображению, и на лице мелькнула тень смущения, смешанного с недоверием. — Ты действительно приукрасил. Я не такой красивый, — тихо произнёс он, указывая на рисунок. — Нет, Майк, ты именно такой в жизни, — с искренней улыбкой возразил Уилл. Он смотрел на результат своей работы с тихой гордостью. В каждом штрихе, в каждой тени на холсте отражалось не только его мастерство, но и то, как он видел Майка — настоящего, живого. Он перевёл взгляд на Майка, и его голос стал тише, почти шёпотом: — Хочешь награду за свою неподвижность? Майк вопросительно посмотрел на него. В его глазах мелькнуло любопытство, а в голове уже начали роиться варианты. Но его неподвижность, казалось, была не столько усилием воли, сколько необъяснимым оцепенением, вызванным одним взглядом художника. Не дожидаясь ответа, Уилл резко поднялся на носочки и легко, почти невесомо чмокнул его в щёку. Это прикосновение было мимолетным, как дуновение ветра, но оно обожгло, словно искра, оставив после себя странное, волнующее тепло. А потом он уже направлялся к люку, стремительно спускаясь вниз. Майк остался стоять, словно прикованный к месту. Глаза его распахнулись, а в груди заколотилось сердце, отбивая неритмичный такт. Щека всё ещё хранила тепло чужих губ, и это ощущение будто парализовало его, лишив способности двигаться. Он провёл рукой по месту поцелуя, словно пытаясь удержать это мгновение, запечатлеть его в памяти навсегда. Снизу донёсся настойчивый голос, слегка приглушённый расстоянием: — Ты там идёшь? — Д‑да!