Силок

      — Тебе не холодно? — озабоченно интересуется Индржих. Не дожидаясь ответа, жарко дышит Яну в шею, чтобы хоть чуть-чуть согреть, — Ян смешно ёжится и ёрзает перед ним в седле.       — Нет, не холодно.       Врёт. Индржих видит, что у него пальцы аж синючие, после короткой вялой борьбы отлавливает одну ладонь — кожа ледяная.       — Мать твою, Птачек!..       — Следи за языком, — устало отмахивается Ян, откидывая голову ему на плечо. — Мог бы — отправил бы к позорному столбу, думать над поведением.       — Но не можешь же, — Индржих прижимает пана за пояс к себе, — так что придётся меня терпеть.       — Придётся, куда деваться.       Вокруг заснеженные поля, в которых никто не додумался установить ни одного позорного столба, — явно Птачеку назло. Стелющаяся перед их жеребцом дорога — сплошь месиво из грязи, наледи и следов-отпечатков. Низко висящее над горизонтом солнце само на себя не похоже, так, пятно какое-то невнятное в понуром декабрьском небе. Ни тепла от него, ни света, ни толку малейшего, ни радости — ничего. Что есть оно, что нет.       Пока Индржих, недовольно ворча, шарит за пазухой в поисках панских рукавиц, Ян перед ним обмякает. То ли задрёмывает, то ли отвлекается — чуть из седла не валится, Индржих едва успевает перехватить его поперёк тулова и втащить обратно.       — Ян, совсем худо? — встревоженно спрашивает Индржих.       — Совсем, — невнятно бормочет Ян, вяло и тупо глядя на дорогу под лошадиными копытами, — хуже некуда. Может, привал? Пожалуйста.       Индржих быстро оглядывается, удручённо качает головой:       — Тут негде, пан, потерпи. Вон, вдалеке лесок, там что-нибудь найдём.       Ян одет красиво и богато, но совсем не тепло: нет ни мехового плаща, ни шапки, шея над воротом открыта. Индржих коротко прикасается к ней губами, поцелуем обещает: всё будет хорошо. Знать этого наверняка он, конечно, не может, но ради Яна можно и притвориться, это дело нехитрое, Индржиху не привыкать.       Больше оставлять его без присмотра и поддержки, даже ради рукавиц, Индржих не рискует. Отогреется у костра, найти бы только место…       Пока вдоль дороги тянутся поля и затопленные ледяным туманом низины, Индржих пытается отвлекать пана от невесёлых мыслей:       — Ничего, ничего. Вот доедем до чужой земли, а там, даст бог, морозы стихнут и станет полегче. В том году на Рождество была оттепель, к примеру, — вдруг и в этом повезёт? Примета, конечно, плохая, к холодной весне. Но нам-то что? Мы будем далеко отсюда, на море смотреть, персики жевать. Или эти, как там, фиги. Ну их на хрен, эти крещенские морозы, метели, дубак до апреля — я в тепло хочу. Меч на гвоздь повесить, рыбу жрать, ракушки собирать, на солнышке…       — Прекрати, — еле слышно шепчет Ян, не поднимая головы. — Так ладно описываешь, слушать тошно.       — Хорошо, — покладисто кивает Индржих, — вот доедем до чужой земли, а там все на баварском говорят и по-чешски никто не понимает, кругом грязь, говно и незнакомые рожи, мы будем жить недолго и несчастливо и умрём в разные дни от тоски. Так лучше?       — Не смешно.       Индржих согласен.       Поля заканчиваются, начинается лес, и тут уже есть шанс найти место для ночлега. Зима выдалась не очень снежная, можно не бояться утопнуть в сугробе по пояс, едва сойдя с дороги, но ветер кусачий, мокрый, одним словом — мерзость.       Привал Индржих решает сделать на опушке: недалеко от тракта, на небольшой возвышенности, где воздух не такой стылый, а с подветренной стороны темнеет густой ельник. Сойдёт. Вряд ли они найдут что-то лучше до заката, а Ян совсем плох.       — Ну вот и всё, приехали. — Индржих чмокает его в сгорбленное плечо и, крякнув, спускается на землю первым. — Сейчас…       Он стаскивает Яна вниз, перехватывает поудобнее и с ним на руках доходит до присмотренного местечка под ельником. Прижимая пана к груди, ногой расшвыривает снег у поваленного дерева, осторожно опускает Яна, прислоняет к пню спиной. Ян смотрит вокруг и едва слышно вздыхает.       Ну да, не «Император Карл». Но что им ещё остаётся-то?       — Посмотрим, что с ногой? — как можно беззаботнее предлагает Индржих, уже стягивая с него левый сапог.       — Поверь мне: ничего хорошего, — угрюмо отвечает Ян. Бог с ним, пусть ворчит; не мешает — и то хлеб.       Нога под задранным шерстяным чулком выглядит ужасно.       — Ну, вроде бы всё в порядке, — врёт Индржих, даже не пытаясь ощупать неестественно вспученную кожу на голени. — Кость… э-э, не торчит наружу.       — Отличная новость, сейчас помру от счастья, — морщится Ян.       — Прекрати, а? И так тяжко. — Индржих опускает чулок обратно, возвращает на место узорчатый сапог и сжимает колено на здоровой ноге Яна ладонью. Дожидается, пока пан поднимет на него взгляд: — Я соберу хворост и разведу костёр. Ты пока посиди, отдохни. Ладно?       Ян невесело фыркает.       — Можно подумать, я могу куда-то уйти.       — Ты-то? Ещё как. Ты и на локтях умудришься уползти и вляпаться в очередную срань.       — Индро, будь добр: заткнись.       Ласково погладив пана по холодной щеке, Индржих возвращается к жеребцу, успевшему добрести почти до тракта. Берёт безымянного коня под уздцы, доводит до ельника и там привязывает за повод. Отцепляет от седла небольшой топорик. В лес не углубляется, стараясь держаться так, чтобы замерший у пня Ян оставался в поле его зрения. Издалека кажется, что пан в кои-то веки сидит спокойно, неподвижно, — и только вернувшись на опушку с охапкой хвороста, Индржих видит, что Ян подобрал с земли палочку и что-то рисует на снегу.       — Зря ты всё это затеял, — вдруг говорит пан, не отвлекаясь от своего занятия. Индржих, едва успевший свалить растопку в кучу, поворачивается на тихий голос. — Не нравится мне, к чему всё идёт. И ничем хорошим оно не кончится, помяни моё слово.       — Предлагаешь вернуть тебя в Ратае? — помолчав, спрашивает Индржих. Ловит колючий взгляд Яна, почти воочию слышит его упрямый голос: «А вот и предлагаю!» — и отворачивается. Поздно уже возвращаться, всё. К чему эти бессмысленные споры? — Не нуди, всё будет хорошо. И если уж на то пошло, ногу ломать тебя никто не заставлял, ты сам справился.       — Ах, — ехидно вздыхает Ян, — вот было б хорошо, будь у меня телохранитель, который панское тело бы хранил. Глядишь, и не торчали бы тут сейчас, да, Индро?       Индржих, сжав зубы, молча разгребает снег и мёрзлую землю под костровище. Он и так знает, что виноват, напоминать совсем не обязательно.       Какое-то время на опушке тихо: слышно только тяжёлое дыхание Индржиха и треск хвороста, из которого он складывает низкий костёр. Ян упрямо молчит.       Индржих не выдерживает первым, как и всегда.       — Слушай, я понимаю: тебе больно и холодно, настроение паршивое, друг — идиот конченый, — склонившись над кресалом, говорит он. — Но не всё ж так плохо, ну? Не вешай раньше времени нос. Я всё поправлю, довезу нас в тепло, даже если ты себе оставшуюся ногу и обе руки поломаешь. Ты же меня знаешь, Ян, я справлюсь.       — Знаю, — помолчав, признаёт пан. — Дело не в том, что мне больно и холодно, Индро, это не так. И в тебе я не сомневаюсь. Я просто пытаюсь понять, какого хрена мы делаем посреди леса в разгар зимы. Нет, очевидно, в нашей с тобой ситуации мороз только на руку, но всё-таки… куда мы едем? — Палочка в его ладони чертит одну за другой плавные линии. — Я сейчас не в состоянии что-то решать, признаю́, и я не против, что решаешь ты. Но мы в пути почти сутки, а ты так и не называешь конкретного места. Оно вообще есть?       Кремень бьётся о кресало, соскальзывает — искры сыплются мимо хвороста, впитываясь в промёрзшую землю. Индржих только вздыхает.       — Я просто хочу уехать подальше. От Пиркштайна, от свадьбы, от Гануша и Радцига, от ратаевской церкви и усыпальницы, от знакомых лиц, дурацкой суматохи… Ты правда не понимаешь?       Лицо Яна смягчается, хотя головы он по-прежнему не поднимает, так и смотрит в разрисованный снег. Говорит:       — Ну хорошо, это я, допустим, понимаю. Но раз зашёл разговор: я не понимаю, при чём тут несчастная свадьба. До приезда Йитки ещё месяца два, она появится в Пиркштайне не раньше весны. Вернее, появилась бы, теперь-то уже вряд ли. Толку вообще было от неё бежать? А даже если б она приехала раньше, — продолжает Ян, — ну был бы я женат — дальше что? Можно подумать, это бы как-то нам помешало. Чушь, у шляхтичей любовниц и любовников — как дерьма за баней, к чему…       — К тому, что венчанные супруги суть одно в глазах Господа, — сухо прерывает Индржих. Сколько он ни бьётся, огонь не желает разгораться и озарять теплом и светом прогалину, стремительно тонущую в ранних зимних сумерках. Они с Яном как будто сидят в утлой рыбацкой лодчонке, которую затапливает тёмной водой через дыры в бортах. — Муж и жена в посмертии будут одной плотью. Ты вообще когда в последний раз в церковь ходил и проповедь слушал?       — Прям слушал? Лет в одиннадцать — и мне не понравилось. В числе прочего, там мне запрещали трогать себя под одеялом по ночам, — усмехается Ян. Индржих невольно закатывает глаза:       — Фу.       — Точнее и не скажешь, мой красноречивый друг. Я тоже был возмущён до крайности.       Индржих вздыхает с облегчением: хворост неохотно занимается пламенем, в переплетении ветвей и трута пляшет робкий огонёк, прячущийся от взгляда.       — И всё-таки, — не успокаивается Ян, — допустим, был бы я обвенчан с этой Йиткой. Как бы это тебе мешало?       Сомневается. Домой хочет. Индржих понимает: сам был такой же, а потом привык. И Ян привыкнет.       Индржих поднимается от новорождённого костра и разворачивается к привязанному чуть поодаль жеребцу. Уже на полпути к нему, обернувшись через плечо, поясняет:       — При жизни — никак бы не мешало. Но жизнь земная ведь коротка, в отличие от вечности в посмертии. Ты сам бы хотел после смерти навеки остаться с женой?       Какое-то время Ян молчит: то ли правда думает над вопросом (и это обидно), то ли просто ждёт, пока Индржих вернётся от коня с котелком и мешочком в руках.       — Нет, не хотел бы, — наконец медленно говорит пан. — Только выбор-то у меня какой? С тобой, что ли, в посмертии куковать? Так содомия есть великий грех — ты, прилежный завсегдатай проповедей, должен знать. Какая уж нам вечность за райскими вратами?..       — Сразу видно, кто из нас чаще пил с Богутой, — усмехается Индржих. Бросив мешок у костра, отходит в сторону, зачерпывает снега в котелок, ставит у огня, а сам присаживается рядом: с ножом и парочкой узловатых ветвей покрепче, чтобы обстругать рогатины. — Мало ты в Бога веришь, пан Ян, не доверяешь Ему. Я вот лично надеюсь, Он поймёт, что между нами не грех, а любовь. Он ведь не на слова смотрит, а на сердце. На намерение.       — И на размер индульгенций, — ехидно поддакивает пан.       — Не богохульствуй, — тыча в его сторону ножом, строго говорит Индржих. — Индульгенции, грамоты всякие — то люди придумали, не сам Господь.       — И кто тут богохульствует, на церковь напраслину возводит?       — Ян!       — Ну уж точно не я.       Индржих бессильно стонет, слушая смех пана. Очищенные от всего лишнего рогатины встают над костром, уже трепещущим на ветру куда смелее прежнего. Нацепив котелок на перекладину, Индржих подвешивает его сверху, протягивает к огню озябшие без рукавиц пальцы.       — Пойдёшь греться? — спрашивает он у Яна.       — Не пойду, разве что донесёшь, — скалится тот и сразу же, не дав Индржиху ответить, продолжает: — И всё равно не вяжется. Если ты так Богу доверяешь, мол, Он рассудит по справедливости, то сбегать от свадьбы вообще смысла нет. Бог понял бы, с кем я хочу провести вечность в кущах, даже если б у меня была супруга. Понял бы, что её я не любил, а тебя — любил. Разве нет?       — Может, и так, — чувствуя, как краснеют уши, бормочет Индржих, — но рисковать бы не хотелось.       Ян у него за спиной смеётся снова:       — Никакой палкой из тебя твою крестьянскую приземлённость не выбить, Индро! Доверяй, но проверяй — и соломки подстели, а то вдруг Господь без тебя ошибётся. Так, получается?       Индржих только краснеет гуще. Получается, и правда так.       — Хватит чушь нести, — бурчит он.       Несколько — благословенных — минут за спиной тихо. Потом оказывается, что Ян использовал это время не для того, чтобы раскаяться в грехе злословия, а для обдумывания, как бы приумножить оный:       — Нет, знаешь, мне определённо нравится твой подход к оправданию пороков. Достаточно иметь чистое намерение или уж по крайней мере убедить себя в нём, чтоб Бог в сердце заглянул и что надо увидел, — а остальное приложится. Так можно вообще что угодно совершить, и даже отмаливать ничего не надо! — Индржих, стараясь не обращать на него внимания, принимается чистить одинокую жухлую морковку, извлечённую с самого дна мешочка. То, что Ян начинает загибать пальцы, он, впрочем, понимает, даже не оборачиваясь: — Согрешил с мужчиной — так то ж по любви, Господь Бог разберётся. Украл — так по великой нужде, а если при этом ещё и верил искренне, что вернёшь… Убил кого — ну так кто ж знал, что если человека мечом пырнуть, то он от этого так грустит, что аж помирает? Вешаться идёшь — главное, изо всех сил верь, что без намерения в петле запутался, случайно. С бабой в купальне… Слушай, ну красота! — заметив его угрюмый взгляд исподлобья, обрывает сам себя Ян. — Очень удобно, мне и правда следовало почаще пить с Богутой.       — Боюсь представить, к каким выводам вы бы пришли.       — Да примерно к тем же, Индро, примерно к тем же.       Порубленная неровными кусками морковка отправляется в котелок, за ней — колотый горох и крохотный шмат копчёного сала из мешка. Вполуха слушая Яна, вновь потихоньку распаляющегося где-то сзади, Индржих мешает жидкую похлёбку, задумчиво смотрит на мутную воду. Вылавливает случайную веточку, попавшую туда, видимо, вместе с талым снегом, и, покрутив в пальцах, бросает в костёр: просто можжевельник.       Вообще-то ему есть что ответить Яну. Про дураков и безумцев, с которых спрос, как известно, даже на небесном суде невеликий. Про то, что случайная ошибка по определению грехом быть не может, коли в ней воли нет, — так сам Фома Аквинский писал, если Богуте верить. Да только что толку с Яном собачиться? Этот и Фому Аквинского переспорит.       — Ты хочешь к костру или нет? — вклинившись между двумя предложениями, устало спрашивает Индржих. Ян враз замолкает. Потом, через какое-то время, вздыхает: тяжко, громко и тоже очень устало.       — Давай, — соглашается он. Отбрасывает палочку, которой возил по земле; отряхивает ладони. — Только не слишком близко.       Прежде чем наклониться и поднять Яна на руки, Индржих искоса смотрит на вычерченные им линии, но ничего разобрать не может: это просто бессмысленная мешанина из снега.       Ночью, лёжа между Яном и костром, Индржих обнимает пана со спины. Смотрит в темноту над его плечом невидящим взглядом: в десяти шагах от их лежанки свет огня рассеивается, путается в тенях и еловых ветках, облизывает заметённый снегом склон.       Не спится.       — Как нога? — негромко спрашивает Индржих. Просто чтобы сказать хоть что-нибудь, услышать собственный голос.       — Не болит, — так же негромко отвечает Ян.       — Плохо. Отморозил, значит. Придётся отпиливать. Зато сможем обуть её в твой сапог и оставить на видном месте: пускай Ганушу донесут, что тебя волки в лесу пожрали. Чтоб не искал.       Ян не смеётся. Индржих чувствует, как он напряжён, и почти не сомневается, что пан тоже неотрывно смотрит куда-то в темноту.       Пытаясь успокоить, безмолвно утешить, Индржих целует его в затылок, потом в шею. Легонько, почти безотчётно трётся носом у Яна за ухом, шепчет:       — Поговори со мной.       У него раненая нога, Индржих знает. Ни к чему его тревожить, лучше дать ему отдохнуть. Просто тело реагирует на знакомые жесты так, как привыкло: тяжестью в паху, участившимся дыханием. Индржих сжимает Яна в объятиях самую малость крепче.       — Не надо, Индро, — вдруг говорит Ян. — Прошу тебя: не надо.       Индржих отстраняется почти обиженно:       — Что я, зверь какой, что меня просить надо? Я и не собирался ничего… Пока не захочешь, ничего не сделаю. Спи.       Любой намёк на возбуждение после этого пропадает. Индржих вновь обнимает Яна и, уткнувшись лбом ему в затылок, закрывает глаза. Всю ночь Индржих прижимает Яна к себе, не давая темноте забрать пана у него из рук.       — Смотри, костёл.       Ян перед ним поворачивает голову, мажет по серой каменной громаде безразличным взглядом:       — Ого, эка невидаль в наших краях.       Индржих с трудом сдерживает раздражённый вздох. Весь день, с самого утра Ян в унылом, хмуром настроении: раскачивается в седле, угрюмо молчит, а если и подаёт голос, то исключительно чтобы огрызнуться. То ли нога всё-таки разболелась, то ли наконец начал мёрзнуть в своих красивых, но слишком лёгких для декабря одеждах, то ли устал от дороги — ну так Индржиху вообще-то не легче.       — Заедем? — смиренно проглотив недовольство, предлагает Индржих. Ян отвечает без малейшего энтузиазма:       — Ну и зачем?       Индржих, направляя коня на ведущую к костёлу стёжку, терпеливо объясняет:       — Я уже не знаю этих мест, карты нет. Может быть, Богемия скоро кончится. Лучше помолиться на дорогу сейчас, пока ещё можно сделать это на чешском.       Ян молчит. Смотрит внимательнее на костёл, в наступающем вечере кажущийся массивным, громоздким и мрачным. В отличие от ужицкого, он расположен не посреди города, а за пределами городских стен: если обернуться, можно как раз увидеть уже прикрытые на ночь ворота и мелкие-мелкие, как светлячки, огни факелов в бойницах.       — Не хочу, — вдруг говорит Ян, не отводя взгляда от храма.       — И за исцеление ноги твоей несчастной тоже попросим, за здравие, — вздыхает Индржих, — потому что в болезни ты воистину невыносим, а даже у меня терпение не железное, и Бог свидетель: ещё один спор на пустом месте — и я сам тебя притряхну.       — Индро, я не хочу туда.       — Это просто храм, пре…       — Индро! Хватит! Я же вижу, к чему всё идёт, я не хочу туда! Это неправильно!       Индржих резко натягивает поводья, заставляя коня остановиться. Хочется закричать. Вместо этого он медленно прислоняется лбом к плечу Яна и закрывает глаза.       — Ян, пожалуйста, — шепчет он. — Прошу тебя, пожалуйста, просто… дай мне это сделать, пожалуйста, пожалуйста.       Костёл высится над ними безмолвной громадой. У Яна, неотрывно смотрящего на каменные стены, дрожат губы.       — Всё должно было быть не так, — тихо и жалобно говорит он.       Это правда. Но уж как есть.       Индржих спешивается, протягивает руки за Яном, ловит его в объятия. Прижимая к себе, идёт в костёл по заметённой снегом пустоте. Потом, ногой толкнув чуть приоткрытую дверь и перешагнув порог, — по каменному полу. Разницы не чувствует.       Он вообще уже мало что чувствует, и слава богу.       Когда он усаживает притихшего Яна перед алтарём, из придела выглядывает растерянный, удивлённый старик-священник. Чудо Божье, не иначе: Индржих думал, придётся самому искать кого-нибудь по всему костёлу и тащить сюда, но нет, всё складывается как нельзя лучше. Оставлять тут Яна не хотелось бы: он уже оставил один раз, отпустил на охоту одного — и вот каким получил обратно, нет уж, спасибо, хватит с него.       Прежде чем старик успевает открыть рот, Индржих шагает к нему, вытягивая руки в жесте отчаянной мольбы:       — Святой отец, умоляю, помогите!       Озадаченный взгляд приходского священника скользит по Индржиху, по сидящему в тени перед алтарём Яну — и тут же смягчается, наполняясь участием. Индржих понятия не имеет, как именно этот человек додумал для себя их историю, — один юноша на полу, второй ищет помощи. Что угодно могло привести их сюда: разбойники на дороге, несчастный случай, драка, засада. Без разницы.       Главное, что Индржих не врёт, находясь в доме Божьем: ему и правда очень нужна помощь. Кто там какие выводы из его слов делает — вопрос уже совсем другой, к нему и его добродетели отношения не имеющий.       — Что случилось, сын мой? — Обеспокоенный священник покидает придел и торопливо шагает к ним. По стене костёла мечется его тень: растревоженная, чуткая. — Как я могу вам с…       Лезвие меча, уткнувшееся под подбородок, не прокалывает кожу, но заставляет старика резко замолчать. Индржих не собирается проливать здесь ни капли крови, только напугать. Угрожать священнику, наверное, всё равно не очень хорошо, но у Индржиха нет другого выхода. Это Господь поймёт и простит.       — Тихо, — просит Индржих, с искренним сожалением глядя на то, как в добрых, миролюбивых глазах старика мелькает страх. — Молчи. Не заставляй меня делать глупость и гневать Господа, хорошо? Мне сейчас с Ним ссориться никак нельзя.       Он медленно пятится к алтарю, заставляя священника идти следом. Тот молчит и идёт, пытаясь скрыть дрожь в руках. Индржих всё равно видит. Сочувствует: умирать всем страшно, ничего удивительного.       Ну вот, почти всё. Осталась малость.       Индржих не глядя кивает на Яна под алтарём и приказывает старику:       — Обвенчай нас.       Священник приоткрывает рот, округлившимися глазами смотрит на Индржиха, неловко из-за задранной головы косится на ноги Яна, которые даже в торжественной полутьме костёла не спутать с женскими.       — Но вы же оба…       — Я знаю, — отмахивается Индржих, — это не твоё дело. Венчай. — Священник мнётся и молчит. Индржих, устав ждать, вжимает меч ему под челюсть ещё сильнее и рявкает: — Ну!       — Я не могу. Без исповеди, причастия, без…       Индржиха вдруг разбирает нервный смех. Звук его, тревожный и громкий, катится по костёлу эхом.       — Исповедь, причастие… Ох, боже. Поверь мне, отец, — с улыбкой говорит Индржих, — это самая меньшая из наших проблем.       Священник смотрит на него как на сумасшедшего. А потом переводит взгляд на Яна у него за спиной — и вздрагивает.       — Ну, вот и всё, — ссаживая Яна с коня, говорит Индржих. Помогает пану устроиться под деревом на опушке, коротко гладит по волосам. — Спасибо, что согласился.       Индржих отцепляет от седла сумку, с размаху хлопает ладонью по лошадиному крупу, заставляя коня взбрыкнуть и сорваться с места. Пускай скачет: к утру либо выйдет в поле, либо найдёт дорогу к городу, оставшемуся совсем недалеко позади, либо забредёт в лес и накормит собой отощавших к декабрю волков. В какую сторону конь убегает, Индржих не смотрит. Ему всё равно.       Он со вздохом опускается на землю рядом с Яном, вытягивает ноги. Какое-то время молчит, глядя в ночное небо: пока они были в костёле, начал идти снег. Ветра почти нет, впервые за последние дни, и снегопад получается тихий, мягкий.       — Возвращаясь к нашему вчерашнему разговору, — вспоминает Индржих, вслепую вытягивая из сумки холстину с конским волосом и колышками. — Поправь меня, если я не прав, но вроде бы всё идёт хорошо. Я не лгал в храме, невинной крови не пролил, даже грошей святому отцу оставил. Надеюсь, их хватит, чтобы как-то искупить то, что я его напугал и склонил к соучастию в грехе, заставив обвенчать двух мужчин.       Не получается. Мокрые от снега пальцы скользят по гладкому конскому волосу, руки дрожат, и темно вокруг — хоть глаз выколи. Индржих заставляет себя отложить холстину, успокоиться и только потом возвращается к работе.       — С другой стороны, — бормочет он, — я и так за последние дни нагрешил будь здоров. Как минимум коня украл — но Сивка бы двоих далеко не унесла, что ещё мне было делать?       Какое-то время они молчат. Индржих пытается сосредоточиться.       — Ничего про «не вскрывай усыпальницы» в Писании вроде бы нет, тут мои руки чисты. Осквернять могилы и мёртвых, конечно, тяжкий грех, но я же и не осквернял ничего. Так?       Он косится на Яна: богато расшитая одежда, фамильный перстень, каждая золотая пуговка — всё на месте.       — Так. Что ещё, что ещё… А, з-зараза! — Индржих раздражённо сжимает в кулаках почти готовый силок. — Надеюсь, стражник на выезде из Ратае, которому я по шлему дал, не упал как-нибудь неудачно и не свернул себе шею. Представляешь, в последний момент угодить в ад из-за такой ерунды, случайности? Господи, прошу: смилуйся, пускай тот мужик выживет.       Так, молясь себе под нос, он и затягивает последний узелок. Ощупывает пальцами: всё сделано правильно.       Он уже почти поднимается на ноги, когда Ян подаёт голос:       — Ты куда?       Индржих, несмотря на темноту, показывает ему силок в одной руке и колышек в другой:       — Пойду поставлю. Подожди тут, я скоро вернусь.       — Ночь кругом, — тихо возражает Ян. — Какая охота?       Индржих молчит. Ян молчит тоже, глядя на силок в его руках, во тьме почти неотличимый от петли.       — Подожди тут, — наконец повторяет Индржих. — Если ничего… если ничего не случится, я скоро вернусь.       Поцеловав Яна на прощание, он уходит в лес.