Первый из многих

      Ян проснулся посреди ночи от боли в шее. Рана была неглубокая, почти царапина, но в паршивом месте: сбоку, там где шея перетекала в плечо. Устроиться так, чтобы её не тревожить, не получалось. Даже под тугой повязкой, наложенной Индржихом ещё вечером, рана ныла и слабо пульсировала. Хотелось последовать примеру и тоже начать ныть, но оруженосец, увы, спал, а без благодарной публики заниматься стенаниями Яну не нравилось: рано или поздно он начинал сам себя бесить.       Недовольно вздохнув и прижав к повязке руку, он сел на лежанке. Окинул заспанным взглядом скромный лагерь: вытоптанный пятачок земли, привязанные и стреноженные лошади, два коротких бревна по разные стороны почти угасшего костра. Ночь была спокойная и звёздная. Бескрайнее море темноты плескалось вокруг беззвучно, накатывало мягкими волнами.       Ян встал, тихонько подступился к спавшему на соседней лежанке Индржиху. Попытался приподнять его голову и передвинуть чуть вбок, но та оказалась неожиданно тяжёлой — будто в ней и впрямь обретались какие-то мозги. Тогда Ян попробовал хотя бы отпихнуть её в сторону — тоже безуспешно.       Пока он пыхтел и мучился, Индржих сонно вздохнул и, не открывая глаз, пробормотал:       — Ну что тебе нужно?       — Горло промочить, — упорно пытаясь вытащить сумку из-под его головы, сказал Ян. — Дай я вино достану.       Индржих протянул еле слышное «м-м» и наконец сдвинулся с сумки, уткнулся носом в одеяло. Ян, достав мех с вином, тронул оруженосца за плечо:       — Ложись обратно.       Тот пробормотал что-то невнятное — явно не «спасибо за беспокойство, благородный пан, чем же я тебя такого замечательного заслужил» — и остался лежать как есть, скрючившись в три погибели. С возмущением окрестив его про себя неблагодарным ослом, Ян отступил к костру. Уже когда присаживался на бревно, из-за спины донеслось неразборчивое:       — Как шея?       Ян обернулся: Индржих по-прежнему лежал неподвижно, сопел себе тихо-тихо. И всё равно беспокоился, поди ж ты…       — Всё хорошо, Индро. Спи.       Индржих еле заметно кивнул и, кажется, в тот же миг отрубился обратно. Ян, проглотив невольную улыбку, отвернулся к полудохлому костру. Откупорил мех, по привычке щедро отхлебнул вина. Скривился. Этот бурдюк они забрали в лагере солдат Сигизмунда, который разгромили накануне, — получается, разменяли дерьмовое вино, полуразделанную оленью тушу и мешочек вяленого мяса на Янову шею. Хорошо хоть, отшатнуться от клинка он успел вовремя, лезвие чиркнуло по коже совсем легко; если повезёт, даже шрама не останется. Надо было, конечно, последовать примеру Индржиха и ещё в «Чёртовом месте» обрядиться в доспех, но Ян всё-таки собирался на охоту, а не в бой. Не хотел звенеть бронёй на весь лес, не надел ни койфа, ни кольчужного воротника — за эту беспечность и поплатился.       Попивая мелкими глотками вино и гадливо морщась, он не спеша откопал в куче хвороста, сваленного Индржихом в сторонке, самые многообещающие ветки и скормил их костру. Пламя было низкое, ослабшее, ползало в горячих рыжих углях и хрустело золой, как…       — Здравствуй.       — Курва!       Ян, чуть не навернувшийся с бревна от неожиданности, невольно дёрнулся к кинжалу на поясе. Только когда пальцы сомкнулись вокруг пустоты, понял две вещи: что кинжал он на ночь отстегнул да так и оставил на лежанке — и что негромкий голос, донёсшийся с другой стороны костра, принадлежал женщине, а значит, за оружие хвататься отважному шляхтичу вроде как не пристало. Даже на обочине пустого и молчаливого тракта. Даже посреди ночи. Наверное.       Ян с неловким смешком поднялся на ноги, чтобы пламя не слепило.       — Н-нельзя же вот так из темноты, панна… пани, — пытаясь украдкой перевести дыхание, поправился он. Замершую в нескольких шагах от костра женщину, несмотря на тонкость фигуры и ровную спину, назвать девушкой язык не повернулся бы: ни следа цветущей юности — всё уж давно отцвело и пожухло.       — Прости, что напугала. Разрешишь зажечь свечу от твоего костра? — спросила она, поднимая руку. Ян, присмотревшись, различил смутные очертания полотняной лампы с потухшей свечой внутри. Жестом пригласил гостью к огню:       — Прошу.       Она шагнула вперёд, вынырнула из черноты в круг неровного света. Лицо у неё было самое обычное, щедро расшитое стёжками морщин, тут и там темнели заплаты старческих пятен. Неприятным оно, впрочем, отчего-то не казалось: глубоко посаженные глаза смотрели из-под тяжёлых век спокойно и цепко, седые волосы были аккуратно убраны под чепец, щёки не вваливались — видимо, зубы каким-то чудом выпасть ещё не успели. Рука, в которой она сжимала лампу, не дрожала, была сухой и крепкой, с уверенными загорелыми пальцами. Хорошая, надёжная, явно привычная к тяжкому труду рука. У Индржиха были такие же, разве что, конечно, крупнее.       Пока старуха молча присаживалась на брёвнышко по другую сторону костра и вынимала из лампы грубо слепленную свечу, Ян обернулся, взглянул на своего оруженосца. Тот, несмотря на голоса, не проснулся, дышал размеренно и глубоко. Обычно он спал довольно чутко, но сегодня, видимо, слишком уж вымотался: всё утро они провели в дороге до охотничьего лагеря, там сцепились с вражескими солдатами, Индржих промывал и перевязывал рану у Яна на шее, а потом полвечера возился с замком на сундуке, спрятанном в одном из шатров, — чтобы в итоге обнаружить внутри гору бесполезного тряпья и кошель с тремя грошами.       — Курвины дети! — зарычал тогда Индржих, пнув распотрошённый сундук. — Да я две отмычки сломал, пока ковырялся, они и то больше стоили!       Ян, занятый размышлениями о том, как бы им утащить с собой целую оленью тушу, лишь отмахнулся. Он ещё в самом начале предложил обыскать тела и найти ключ, чтобы не мучиться, но Индржих раздражённо ответил, что обшарил всё, что мог, каждую пазуху, каждый сапог — и никакого ключа там не было. На Яново ехидное, но абсолютно справедливое «что ж они, по-твоему, тоже замок каждый раз отмычкой вскрывали?» Индржих только выругался — грязным, совсем неподобающим доброму христианину образом. Иметь при себе отмычки таковому, впрочем, тоже не подобало, но о моральном облике своего оруженосца, в последнее время совсем отбившегося от рук, Ян каждый раз обещал себе подумать как-нибудь потом — и каждый раз забывал. Возможно, по той причине, что иметь отбившегося от рук оруженосца зачастую оказывалось довольно удобно…       Когда Ян, улыбаясь собственным мыслям, повернулся обратно, старуха уже ворошила угли в костре крепкой хворостиной — приманивала озорное пламя. Наконец один язычок огня решился, перепрыгнул на самый кончик ветки, и старуха аккуратно поднесла её к свече. Фитиль занялся сразу, загорелся ровной жёлтой капелькой.       — Что же ты делаешь на тракте в такой час? — присаживаясь обратно на своё бревно, с искренним любопытством спросил Ян. — Дороги нынче опасные: и лихих людей на них не счесть, и волков. Не страшно тебе одной путешествовать?       — Не страшно, — ответила старуха, не поднимая взгляда. Безжалостно отбросив хворостину в костёр, она осторожно поставила свечу в лампу, чуть вдавила в гнёздышко из растёкшегося мягкого воска. Только после этого вновь посмотрела на Яна: — Но от дороги устала, врать не буду. Позволишь чуть передохнуть у твоего костра, благородный пан? Ноги уже не те.       — Сиди, конечно, — великодушно махнул рукой Ян, довольный, что в нём даже под запылённым охотничьим гамбезоном распознали шляхтича. Надо полагать, выправка и речь его выдавали, ну и, может, волосы — слишком чистые и мягкие для крестьянина. Индржих вон вечно носился по трактам с немытой головой, и башка у него неизменно курчавилась от пота. Девки в купальнях и корчмах, правда, всё равно на него гроздьями вешались — это Ян, пускай даже с досадой и никогда не вслух, признавал.       Спохватившись, что так и сжимает в руке мех, он спросил:       — Вина?       — Пф, нет, — сморщила нос старуха, — такого вина мне не надо: кислое, забродившее.       Ян покосился на неё с удивлением, — сколько ж она стояла там в темноте, если видела, как он кривится, когда отхлёбывает? — но настаивать не стал. Вместо этого спросил:       — Куда путь держишь?       — Никуда. — Старуха пожала плечами, улыбнулась в ответ на непонимающий взгляд Яна: — Куда дорога приведёт, пан. Нету у меня ни дома, ни прибежища; неоткуда и некуда идти, да только идти приходится.       Монахиня, может? Или просто кочевница? Ян посмотрел на выглядывающие из-под подола её платья башмаки — добротные и крепкие, совсем не стоптанные.       — Интере-есно, — задумчиво протянул он, прикладываясь к меху и поглядывая краем глаза в сторону своей лежанки. В складках одеяла тускло поблескивал забытый кинжал. Если кинуться туда резко и в неожиданный момент, в случае чего было недалеко. — И давно ты в дороге?       — Давно, — ухмыльнулась старуха. Ян заметил, что зубы у неё не только все на месте, но и выглядят крепкими, белыми; такие и у молодых девок нечасто встретишь.       — Насколько давно? — осторожно поинтересовался он.       — Слишком.       Над костром повисла тишина — ещё не гнетущая, но уже и не спокойная. Ян смотрел на кочевницу настороженно, раздумывая, что же ему делать, — та молча глядела в огонь. Вокруг лагеря не было слышно ни осторожных шагов, ни шороха одежды, ни звона обнажаемого оружия, и старуха продолжать беседу не торопилась. Наверное, если б пыталась отвлечь от чего-то, то наоборот, стремилась бы заболтать? Ян ничего не понимал, но чувствовал: что-то тут не так. Тревога, неясная, смутная, копошилась в самом низу живота, заставляла нервно прикусить губу. И Индржих, как назло, дрых без задних ног…       — Я тебя помню, — по-прежнему не отводя взгляда от костра, сказала вдруг старуха. Ян с нарочитой наглостью, почти насмешкой выгнул бровь:             — Неужели?       — Мы виделись дважды. — Она задумчиво кивнула, вдруг повела рукой, указывая ему за спину. Яну хватило ума не отворачиваться. — С ним, оруженосцем твоим, я встречалась, конечно, гораздо чаще… но тебя тоже помню, пан Птачек.       Ян прищурился. Она знала, кто он такой, и знала Индржиха. Значит, либо и вправду виделись, а он запамятовал — что было, к слову, вполне вероятно, — либо…       — Хм. Не припоминаю. Как, говоришь, тебя зовут?       Старуха скупо улыбнулась:       — Меня, как правило, не зовут.       — Хватит, — уже гораздо резче, без единого следа веселья сказал Ян. — Отвечай на вопрос.       — Ты уж прости, пан, но не тебе мной командовать.       Старуха безмятежно подкинула в огонь одну хворостину, другую. Ян молчал, не отводя от гостьи внимательного и — чего греха таить — озадаченного взгляда. Она знала, что он шляхтич, но не боялась выказать неповиновение, сидела напротив спокойная, ничуть не встревоженная — как будто была совершенно уверена, что никакого наказания за дерзость не последует. Это сбивало с толку.       — Ну хорошо, — подумав, медленно произнёс он. Отложил мех с вином на землю, освобождая руки; на всякий случай незаметно подобрался на бревне. Непринужденно поинтересовался: — И где же мы с тобой виделись?       — О, это ведь было совсем недавно.       Старуха, как будто чуть оживившись, сложила ладони на коленях, подняла голову — их с Яном взгляды снова встретились. В тёмных умных глазах не было ни единой тени страха или напряжения. Смотреть в них было всё равно что смотреть в ведро с дождевой водой — стылой, неподвижной, занесённой палыми листьями; от одного взгляда на которую начинало ломить зубы.       — Мы виделись в Троски, пан Птачек, — сказала старуха. — На шибенице.       Пока Ян пытался сообразить, что бы это значило, рука сама потянулась к горлу, пальцы безотчётно скользнули по повязке.       — Это была вторая наша встреча. Первая… Хм, первая была давным-давно, вряд ли ты помнишь. К слову, — её взгляд вновь устремился за плечо Яна, губы тронула почти-улыбка, — его я впервые встретила в до смешного схожих обстоятельствах и даже в тот же год. Вы оба едва не утонули, только ты провалился под лёд зимой, а он выпал из лодки под конец лета — и, в отличие от тебя, помнит об этом до сих пор.       «Провалился под лёд»? Что за чушь? Ян нахмурился, открыл было рот, готовясь возразить… и замер. В памяти зашевелилось что-то странное, неуверенное — смутный образ, больше похожий на смазанное пятно ощущений. Безжалостно вгрызающийся в кости ледяной холод. Плотная, густая чернота, смыкающаяся над головой, как захлопнувшаяся крышка погреба. Испуг — резкий, по-детски легковесный, не отягощённый ещё пониманием, что такое смерть. И медленно удаляющийся тусклый кругляшок солнца, на который Ян смотрел как будто через слюду… или толщу студёной воды.       Там было нечем дышать.       Не отдавая себе в том отчёта, Ян вновь огладил пальцами горло, перехваченное повязкой. Сглотнул — сухо и нервно. Ладонь как будто ослабла, скользнула ниже, на грудь, вцепилась в гамбезон, оттягивая подальше от бешено колотящегося сердца. Он не тонул в бездонной январской полынье, он сидел у костра, было лето. Ян знал — и всё равно чувствовал страх, по-звериному жуткий.       — Там было темно и было нечем дышать, — шёпотом повторил он уже вслух, потирая саднящую грудь. Звук собственного голоса как будто отрезвил, и Ян нахмурился: откуда старуха могла знать, если он и сам не знал до этого момента? Вытащила его тогда, что ли? Но Яну казалось, что в полынью за ним нырнул Вовеш, да, точно Вовеш: как же он ругался потом, растирая ему ноги, как матерился — ох, зарёванный паныч выучил в тот день немало новых слов. Ян вроде бы припоминал даже густой пар, валивший от его кожуха, потемневшего и отяжелевшего от воды.       Так откуда тогда?..       — Не понимаешь? — сухо усмехнулась старуха, спокойно наблюдавшая за выражением его лица.       Ян вздрогнул и спешно опустил чуть трясущуюся ладонь, пряча её между коленями. Старуха проводила это движение взглядом, вдруг ставшим почти насмешливым.       — Не стесняйся, пан: меня не зазорно бояться. Бессмысленно, но не зазорно. Мало кто рад меня видеть, и особенно — такие, как ты.       Отвечать не хотелось. Если Ян правильно понимал, кто перед ним сидит… Голос в горле словно сдавило, ободрало до хрипа, но он всё же разлепил пересохшие губы и шёпотом спросил:       — Почему «особенно такие, как я»?       — Потому что ты молод, полон жизни. И влюблён. — Она перевела взгляд Яну за плечо, хмыкнула. — Вот только в кого… Ох, это было бы даже забавно — если б только не было так печально.       Ян прекрасно знал, кто лежит сзади — бога ради, там не могло быть никого другого, — и всё равно обернулся. Естественно, в опутавшей поляну ночной темени не пряталась никакая девица. Только Индржих спал, по-прежнему свернувшись калачиком на своей лежанке и уткнувшись носом в походное покрывало.       Какое-то время Ян просто смотрел на него. Потом вновь повернулся к костру, пробормотал скорее себе самому, чем кому-то другому:       — Вздор.       Слово горчило на языке, но Ян говорил правду. Вздор, как есть вздор. Неужто он, влюбившись, не понял бы этого первым? Он ведь влюблялся в женщин, это чувство было хорошо ему знакомо. Интерес, азарт, очарование красотой, приятная тяжесть в паху — он знал, каково это. И не испытывал к Индржиху ничего подобного. Индржих был ему другом — единственным, близким и потому дорогим сердцу, безусловно, но как другом Ян им и дорожил, как по другу — скучал. Одна мысль о том, чтобы назвать его, даже про себя, красивым, вызывала замешательство; от первой же попытки представить, даже смутно, поцелуй с ним всё внутри сжалось от непонимания, тревоги и… господи.       И от робкого предвкушения.       Нет. Не может быть. Не должно быть!       Чувствуя, как немеют губы, Ян повторил:       — Вздор.       Хотелось зажмуриться, как испуганному ребёнку, но он усилием воли заставил себя держать глаза открытыми. Хотелось отпрянуть от осознания, что неслось на него с неотвратимостью оползня, грозящего вот-вот накрыть с головой, — но Ян заставил себя замереть на месте. Или просто не нашёл сил увернуться, спастись?..       В глубине души, в самом укромном и тёмном её уголке, таилось понимание: он ведь думал об Индржихе постоянно. Любая мысль, даже сколь угодно отвлечённая, рано или поздно замыкалась на нём, возвращалась к нему, искала — и находила путь. Как идущая на нерест рыба, как стремящийся к губительному всполоху света мотылёк. Неотвратимо и неизбежно.       Ян ждал Индржиха — не мог не ждать. Без него «Чёртово место» казалось пустым и затихшим. Когда Индржих уезжал, а Ян оставался, дни тянулись мучительно медленно и его охватывало чувство, которое он всегда принимал за скуку, хотя на самом деле это была… тоска?       О господи. О господи боже.       Широко распахнутыми глазами Ян смотрел на приближающийся оползень, из-под которого уже не надеялся выбраться живым.       Ему нравилась улыбка Индржиха, нравился его голос. Ян не знал человека лучше, чем он. Не знал никого вернее, добрее, надёжнее, забавнее. Никому не доверял больше, чем Индржиху; ни с кем не мог говорить так свободно, как с ним. Каждую его рану, каждый кошмар, любую горечь — Ян готов был без колебаний забрать себе или хотя бы разделить с ним, если бы он только позволил. Рядом с ним… просто было хорошо, рядом с ним хотелось остаться. Навсегда.       Сердце — идиотское, безвольное сердце Яна — болезненно дрогнуло и заметалось у него в груди, как обезумевший зверь. От ужаса, от осознания, от всеобъемлющего ужаса осознания: он был влюблён в Индржиха.       Одному богу было известно, какого труда ему стоило сейчас сдержаться, а не сползти на землю. Влюблён. Безнадёжно, бесстыдно, по самые уши влюблён. В мужчину. В единственного друга. В своего же, блядь, оруженосца. Гануш, если б узнал, хохотал до сердечного припадка: это ж надо было годами терпеть выходки дорогого племянника, вбивать ему в голову бесконечные проповеди и сентенции, воспитывать, учить — чтобы Ян кончил вот так.       А что это конец, он не сомневался ни на миг: неведение было благословением, собственная слепота — спасением. Пока Ян не осознавал, что происходит, у него ещё оставалась надежда переступить через это чувство наудачу в темноте, пережить его, переболеть им и когда-нибудь оправиться. Но единожды увиденное, осмысленное — оно обретало плоть. Ян знал себя прекрасно, всё про себя понимал. Он не сможет любить тихо и безответно, никогда не удовлетворится синицей в руках. Рано или поздно поддастся искушению поверить в несбыточное, увидит ответный намёк там, где его нет. Сделает глупость, ослеплённый отчаянной верой в себя, — и потеряет Индржиха навсегда. Переживёт, конечно. Даже церкви Индржих, скорее всего, не донесёт, он не такой человек. В монастыре или тем паче на костре Ян не окажется: даже презирая его, Индржих не колеблясь закроет его собой от беды. Но Индржих не поймёт. Отвернётся, отстранится, а когда всё же решит уйти — уйдёт, удержать не получится, и шрам останется настолько страшный, настолько уродливый, что можно будет даже не пытаться скрыть его за титулом или женой. Так всё и кончится.       Мысли, панические и спутанные, крутились в голове водоворотом. Как же так вышло, когда, почему? Ведь этого не было раньше, между ними всё было хорошо и просто. Слуга и господин, бастард и шляхтич — куда уж проще? Их связывали не только дружба, но и долг, и преданность, и разделённое на двоих горе… и каждый тихий вечер, проведённый за вином и разговорами в их комнате в «Чёртовом месте». Ян слушал рассказы Индржиха о его приключениях, не чувствуя, как расслабляется всё внутри от звука его голоса. Улыбался ему, не догадываясь, что предаёт и его, и себя. Засыпал сидя на его кровати, касаясь его плеча своим, — и не раз, не два просыпался один, не понимая, почему внутри так пусто, почему внутри всё скручивает узлами, ноет от невысказанной слепой тоски.       Теперь Ян понимал.       От жалости к себе тянуло по-детски расплакаться. Он ведь был молод, так безумно молод. Осознание — влюблён, влюблён, влюблён — должно было стать мигом сладкой радости, а обернулось пропастью, чёрной бездной. Той самой полыньёй, в которой было нечем дышать.       — Не торопись с выводами.       Ян вскинул взгляд: старуха, про которую он, провалившись глубоко внутрь себя, уже успел забыть, смотрела на него и улыбалась. С таким преступным спокойствием, будто не она только что одним-единственным словом обрекла Яна на гибель.       — Всё, конечно, и правда может выйти так, как ты страшишься. Но ни одно из бесконечной череды решений ещё не принято, пан Ян, а значит, и итог пока не определён.       — Боюсь… Боюсь, определён, — тихо признался Ян.       В пламени костра потрескивал хворост, горячие искры взмывали вверх от огня и беззвучно таяли в ночи. Старуха, наклонив голову к плечу, рассматривала побледневшее лицо пана, и улыбка на её губах медленно угасала.       — Что ж… — наконец сказала она. — Один выбор ты и правда уже сделал, я вижу. Не стал отворачиваться от осознания, не побоялся его принять — достойно уважения. Но это только первый выбор, пан, первый из многих. Ждут и другие. Ты можешь выбрать его, — старуха кивнула на спящего Индржиха. — Он может выбрать тебя в ответ и стать твоим секретом. Может наступить время, когда хранить такие секреты будет опасно. Война, идущая сейчас, — не последняя, о, далеко не последняя, как бы о том ни мечталось каждому, кого она коснулась. Будут другие войны, будет бесконечно много войн. Меня ждёт прорва работы.       В тёмных неподвижных глазах старухи плясали отблески костра.       — И может настать время, когда твой секрет, попав не в те руки, сделает тебя уязвимым. Ты можешь оказаться в ситуации, когда придётся выбирать между ним — и всем остальным. Это может привести тебя на очередную войну, на очередное поле сражения. Которое ты можешь не пережить.       Ян, сцепив мокрые от пота пальцы, резко опустил взгляд. Страх хлынул в грудь, как чёрная зимняя вода много лет назад; бурным потоком вломился внутрь, сминая рёбра и сердце, забивая глотку… И всё же в этом жутком водовороте из испуга, дурных предчувствий, горечи и непонимания мелькнуло то единственное светлое, за что Ян попытался уцепиться.       Облизнув губы, он вновь неуверенно глянул на старуху:       — Ты сказала, он может выбрать меня в ответ. — Чувствуя, как внутри всё замирает, Ян заставил себя спросить: — Он выберет?       И тут же вздрогнул: старуха расхохоталась так громко, что от неожиданности невольно захотелось вжать голову в плечи. Ян сдержался, конечно. Выпрямил спину и терпеливо дождался, пока она отсмеётся.       — Ах, молодость! — Она покачала головой, по-прежнему улыбаясь. — Я рассказала, как может закончиться твоя жизнь, — а ты услышал только это? Воистину, блаженны юные влюблённые сердца.       — И всё-таки, — несмело, но упрямо возразил Ян, — он выберет? Прошу, скажи, мне нужно знать.       Старуха фыркнула, отмахнулась:       — Нет, пан, не нужно. Да и как я могу знать, если время ещё не настало? Ты ещё не решился предложить ему этот выбор. Коли на то пошло, этого вообще может не случиться: один нечаянный поступок тут, другой там, принятое решение всегда тянет за собой вереницу решений помельче… Я вижу все исходы, но угадать единственно верный не в силах, пан Ян. Действовать, если осмелишься, придётся вслепую.       Она с задумчивой улыбкой глянула вверх: на израненное звёздами небо, мертвецки бледную луну. Взгляд у старухи был рассеянный, голос — отстранённый:       — Хотя мнится мне, что ты осмелишься, и скоро. В следующую нашу встречу, может быть?.. Да, возможно. Уж не знаю, насколько близко я буду. Далеко, в конце концов, я бываю редко.       Пока Ян пытался подобрать слова в отчаянной надежде узнать что-нибудь ещё, старуха встала с бревна. Наклонилась, подняла с земли лампу. Ян понял: она собралась уходить, продолжить свой страшный путь.       — Спасибо, что позволил отдохнуть, пан, — сказала она, даже не думая сгибаться в поклоне. Оно и к лучшему, пожалуй: вздумай она ему кланяться, Яна охватил бы ужас. — Твой оруженосец в прошлую нашу встречу тоже был добр, развлёк старуху беседой. Неплохой мальчик, хоть сам в это и не верит. — Лампа в её сухой уверенной руке легонько покачивалась на ветру, и Ян не мог отвести заворожённого взгляда от колеблющегося пятнышка — огонька её свечи. Голос старухи, когда она заговорила снова, был тих и почти печален: — Ты ведь, в отличие от него, уже понял, кто я. Верно?       Ян, не рискуя смотреть ей в лицо, нерешительно кивнул.       — Хочешь задать ещё какой-нибудь вопрос? Один.       Конечно, больше всего на свете он хотел спросить про Индржиха — узнать хоть что-нибудь, вымолить ещё хоть один намёк. Он мог спросить про свою помолвку или про дядю. Про Ратае, про короля, исход этой войны — про что угодно важное и большое.       И всё же тревожило Яна, смутно и слабо, другое — мысль, пришедшая лишь сейчас, хотя полагалось бы задаться этим вопросом сразу, как он понял, с кем ведёт разговор.       — Почему… — Ян облизнул пересохшие губы. — Почему ты здесь? Сейчас, именно этой ночью, именно у нашего костра?       Старуха улыбнулась:       — Хороший вопрос, пан Птачек. Умный вопрос.       Под напряжённым взглядом Яна она наклонилась вперёд: не обращая внимания на близость пламени, заставляя Яна посмотреть всё-таки прямо ей в лицо, — спокойное и оттого страшное.       — Потому что ты должен проснуться, если не хочешь познакомиться со мной поближе прямо сейчас. Просыпайся.       И Ян проснулся.       Не как обычно: плавно и постепенно, позёвывая; а резко — из сна в бодрствование как крюком дёрнуло. Ян просто распахнул глаза, и первое же, что увидел, — тёмный силуэт, склонившийся над соседней лежанкой.       У Яна не было времени крикнуть: «Индро!» — или схватить кинжал; у него вообще ни на что времени не было. Единственное, что он успел сделать, — изо всех сил выбросить вперёд ногу, метя в чужое колено.       Пятка врезалась во что-то твёрдое, из темноты сдавленно охнули, и угрожающий силуэт скрючился, сливаясь с расплескавшейся по земле ночной чернотой. Теперь время было, и выигранное лишнее мгновение Ян потратил на вскрик:       — Индро, блядь, проснись!       Дожидаться, пока его послушаются, он, конечно, не собирался: сцапал валявшийся под боком кинжал и сам бросился вперёд. Не рассчитал в темноте, натолкнулся на чужое тело чуть раньше, чем думал, и, рухнув вместе с ним, покатился по земле. Чудом не впечатался спиной в почти затухший костёр, лишь бок опалило слабым жаром. Выроненный от неожиданности кинжал остался где-то сзади.       Незваный гость под ним дрался молча: не рычал, не ругался — слышно было только его хриплое дыхание. Ян успел ударить его дважды и сам получить по лицу, прежде чем его с силой дёрнули за плечо, отшвыривая назад. Сердце, и без того грохочущее набатом, заколотилось ещё быстрей от ужаса: их было двое! Или?..       В тусклом лунном свете блеснула сталь. Раздался злобный полустон-полухрип, и всё стихло. Ян, не уверенный, что именно произошло, попытался было подняться на ноги, но пригляделся, различил в темноте знакомую широкоплечую фигуру Индржиха и, плюнув на всё, остался сидеть на земле, переводить дыхание.       Индржих, судя по звукам и теням, вытащил из обмякающего тела меч и тут же бросился к Яну, опустился рядом на корточки. Перед глазами замаячило его встревоженное лицо, плеча коснулись горячие пальцы:       — Господи боже, Ян, ты как?       — Всё хорошо, Индро, — глотая ртом воздух, сказал Ян. — Он мне в ухо заехал разочек, но всё хорошо, честно.       Мысли путались и скакали из стороны в сторону, наталкиваясь одна на другую: странный сон, нападение, склонившийся над спящим Индржихом силуэт… Ян перевёл отупевший взгляд вбок: у самой лежанки его оруженосца из земли торчал охотничий нож. Выпал, наверное, когда Ян этого мужика с ног сбил. Повезло.       Пальцы Индржиха скользнули с плеча чуть выше, ощупывая повязку, — точно, рана, Ян и забыл.       — Как шея? Погоди, дай я…       Щёки окатило запоздалым жаром, и Ян вывернулся из-под руки Индржиха, стыдливо отводя взгляд.       Влюблён.       Хотелось, чтобы Индржих убрал от него свои идиотские горячие руки, даже рядом с ним ничего и никогда не трогал, — и одновременно с тем чтобы касался его кожи вечно. Внутри всё зудело, сжималось беспомощно от мысли: сон или нет, но в этой части привидевшийся у костра разговор был правдой.       Ян отёр лоб ладонью, глянул всё-таки исподлобья на Индржиха: тот так и замер напротив с непонимающим, почти обиженным выражением лица. Рука, которую Ян оттолкнул, застыла в воздухе между ними неподвижно, не решаясь ни приблизиться, ни опуститься.       — Ты чего? — наконец спросил Индржих. — Я просто посмотрю, пан, всё ли хорошо под повязкой. Осторожно, обещаю.       — Там всё хорошо, оставь, — торопливо уверил его Ян.       Индржих помялся, но в конце концов руку опустил и отстранился. Не понимал, наверное, ни черта — ну так и Ян тоже, ему кровь из носу нужно было остаться одному и как следует всё обдумать. А до тех пор пускай Индржих просто к нему не прикасается, господи, пожалуйста, это ведь такая малость.       Ян остался сидеть, поглаживая пальцами повязку на шее — и сам того не замечая. Индржих тем временем поднялся на ноги, шагнул к костру, кинул в него немного хвороста и, пригнувшись, терпеливо раздул пламя. По поляне расползся оробелый рыжий свет, облизал Яну сапоги, с живым любопытством потянулся к раскинувшемуся на траве трупу. Индржих тоже к нему подошёл, присел рядом на корточки.       — Солдат, — удивлённо заключил он. Подцепил пальцем красный ваффенрок, хмыкнул. — Из сигизмундовских. Какого хрена он тут забыл, да ещё один?       — А ты у него в кошеле пошарься. Готов поспорить, там найдётся ключ от сундука.       — Какого ещё… — начал было Индржих, но сам себя оборвал, нахмурился. Дошло, видимо. — Вот падла, а. От самого лагеря за нами пёрся, что ли? Хотя вряд ли, я бы заметил…       Пока Индржих отвязывал от чужого пояса кошель, расшнуровывал горловину и копался в приятно позвякивающем содержимом, Ян, прикусив губу, смотрел невидящим взглядом в сторону. Всё же решившись, позвал:       — Индро.       — М?       — А ты в детстве с лодки, случаем, не падал?       Индржих пожал плечами:       — Падал. Совсем ещё мальчишка был, как выплыл — сам не знаю, только… Погоди-ка. — Он поднял голову, с подозрением глянул на пана. — Не помню, чтоб тебе про это рассказывал.       Ложь далась легко:       — Рассказывал, только мы в тот вечер вино со шнапсом пили, вот и не помнишь. Я тоже припоминаю смутно, потому и спросил.       — А при чём тут вообще…       — Я просто спросил, Индро, — с нажимом сказал Ян. — Мне приснился странный сон, я тонул. Не забивай себе голову, лучше посмотри, много ли грошей к нам притопало.       Явно не убеждённый, Индржих послушно склонился обратно к кошелю. Ян смотрел на него молча: на его тёмные, наверняка жёсткие волосы, в которых плясал одинокий рыжеватый блик, — отсвет костра; на его сосредоточенное лицо и плотно сжатые губы; на грубые от мозолей пальцы — и будто из камня выточенные ладони.       Влюблён.       Ян больше себе не врал: он не смотрел, а любовался. Когда Индржих, почувствовав на себе его взгляд, поднял голову и непонимающе улыбнулся, Ян улыбнулся ему в ответ. Не мог не улыбнуться, как бы испуган ни был, как бы погано себя ни чувствовал, глядя в наивные глаза своего оруженосца.       Выбор — первый из многих, как она и говорила — был уже сделан. И назад, в блаженное неведенье, дороги не было.