Я горжусь тобой…

Кабинет №402 пах пылью, старым лаком и страхом. Хороший запах. Стерильный. Здесь, за двойными рамами Государственной Консерватории, город умирал, превращаясь в беззвучную картинку за стеклом. Никаких криков, никакого визга шин, никакого баса, от которого вибрирует диафрагма. Только метроном. Так-так-так. Шестьдесят ударов в минуту. Мой пульс. Мой ритм. Моя единственная разрешенная музыка. — Ну и тоска, Сереж, — раздался голос прямо над моим ухом. Хриплый, с той самой издевкой, от которой у меня десять лет назад сводило скулы. — Ты их маринуешь или преподаешь? Я не поднял глаз. Я смотрел в ведомость, проверяя список группы третьего курса. Но периферийным зрением я его видел. Я всегда его видел. Макс сидел на краю моего полированного дубового стола, бесцеремонно закинув ногу на ногу. На нем были те самые джинсы, протертые до белых ниток на коленях, и ничего больше. Голый торс, худой, жилистый, покрытый татуировками, которые я знал лучше, чем гриф собственной гитары. По его левой руке, от запястья и почти до локтя, тянулся глубокий, уродливый разрез. Кровь толчками выплескивалась из него, стекая по бледной коже, капала с кончиков пальцев прямо на мой идеальный, чистый стол. Кап. Кап. Кап. Звука падения капель не было. Был только стук метронома. Но я чувствовал фантомный металлический запах так остро, что к горлу подкатывала тошнота. — Сергей Викторович? — робкий голос с первой парты. Я медленно поднял взгляд. Студенты. Двадцать человек. Они смотрели на меня как на заминированный объект. Они знали репутацию Орлова: «человек-функция», «робот», «палач гармонии». Они боялись. Это хорошо. Страх дисциплинирует. Страх — это контроль. — У вас пятнадцать минут, — произнес я. Мой голос был ровным, сухим, лишенным интонаций. — Задание на доске. Гармонический анализ второй части сонаты Шнитке. Мне не нужны ваши «ощущения» и «эмоциональные трактовки». Мне нужна математика. Интервалы. Разрешения. Логика. Время пошло. Шуршание бумаги. Скрип ручек. — Логи-и-ика, — протянул Макс, наклоняясь ко мне. Его кудрявые волосы, слипшиеся от пота, почти коснулись моего лица. — Ты стал таким душным, Сережа. Раньше ты любил грязь. Помнишь, как мы выкручивали усилители, чтобы у соседей стекла лопались? Я аккуратно поправил манжет белоснежной рубашки. Вдох. Выдох. Его здесь нет. Это биохимия мозга. Сбой нейромедиаторов. Я начал сканировать аудиторию, ряд за рядам. Первая парта. Мальчик с саксофоном. Трясется. Взгляд бегает. Не потянет. Вылетит в первую сессию. — Смотри на этого, — Макс ткнул пальцем с обгрызенным ногтем в сторону парня. Кровь с его руки брызнула, но не долетела до студента, растворившись в воздухе. — Он сейчас описается. Ему бы к мамочке, а не на эстрадно-джазовое. Второй ряд. Валерия. Лера. Она сидела, демонстративно откинувшись на спинку стула, и грызла колпачок ручки. На ней была косуха — дешевая копия, слишком новая, слишком блестящая. Глаза густо подведены черным. Она смотрела не в тетрадь. Она смотрела на меня. Взгляд хищный, оценивающий. Она думает, что понимает, кто перед ней сидит. Она думает, что видит рок-звезду в отставке. — О, а вот и фанатка, — хохотнул Макс, болтая ногами. Каблук его армейского ботинка прошел сквозь столешницу. — Видишь, как она на тебя пялится? Хочет тебя «спасти». Или трахнуть. Или сначала спасти, а потом трахнуть. Она напоминает меня, скажи? Тот же вызов. Та же поза. Я сжал ручку так, что пластик хрустнул. Лера не была похожа на него. Это была дешевая подделка. Карго-культ. Она играла в боль, о которой ничего не знала. Макс был настоящим хаосом, разрушающим все, к чему прикасался. А эта девочка просто хотела лайков в соцсетях. — У нее техника слабая, — подумал я, и, к своему ужасу, понял, что мысленно отвечаю галлюцинации. — Она мажет по верхам. — Зато в ней есть огонь, — прошептал Макс мне прямо в ухо. — То, что ты в себе задушил. Спорим, она заставит тебя вспомнить, как держать медиатор? Я перевел взгляд дальше, чтобы не видеть эту ухмылку. У окна, в тени портьеры. Женя. Серая водолазка, волосы собраны в тугой, небрежный пучок. Никакого макияжа. Лицо бледное, почти прозрачное. Она не смотрела по сторонам. Она не грызла ручку. Она писала. Быстро, четко, ритмично. Ее голова слегка качалась в такт внутренней музыке. — А эта — мышь, — фыркнул Макс, теряя интерес. — Скучная. Ни сисек, ни харизмы. Пустое место. Зачем ты вообще ее взял? Я задержал взгляд на Жене. Она остановилась, посмотрела в окно, беззвучно проговорила какой-то интервал, кивнула сама себе и продолжила писать. В ней была тишина. Не та мертвая тишина, которая наступает после взрыва, а тишина настроенного инструмента. Функциональная. Безопасная. — Она слышит структуру, — пробормотал я едва слышно. — Что? — переспросил студент с первой парты, вскидывая голову. — Вы что-то сказали, Сергей Викторович? Макс расхохотался, запрокинув голову. Из разреза на руке хлестнуло сильнее, заливая журнал посещаемости густой багровой жижей. — Давай, скажи им! — орал Макс сквозь смех. — Скажи им, что ты разговариваешь с трупом! Скажи им, что «идеальная безопасность» — это миф! Скажи им, как я вскрылся, чтобы ты перестал меня душить своей заботой! Я медленно встал. Стул скрежетнул ножками по паркету. Звук был резким, как выстрел. Аудитория замерла. Макс замолчал, с интересом наблюдая за мной, слизывая кровь с губы. Я подошел к доске, взял мел. Мои руки не дрожали. Они никогда не дрожат. — У вас осталось пять минут, — сказал я ледяным тоном, глядя сквозь прозрачное тело Макса на класс. — Тот, кто не сдаст работу до звонка, может не приходить на следующую пару. Я здесь не для того, чтобы учить вас нотам. Я здесь, чтобы научить вас дисциплине. Макс спрыгнул со стола и подошел ко мне вплотную. Он приложил окровавленную ладонь к моей груди, прямо там, где билось сердце. Я не почувствовал тепла. Только холод. И тяжесть. — Ты запретил мне умирать, Сережа, — прошептал он с нежностью, от которой хотелось выть. — Но ты забыл уточнить, что самому тебе жить тоже нельзя. Звонок разрезал воздух. — Сдать работы, — скомандовал я. Кровавый отпечаток на моей белой рубашке видел только я.