Fate/Stay Cringe: Хроники Золотого Батона

Прошло три года. Или, как я это называю, «туториал, который нельзя скипнуть». Языковой барьер оказался боссом похлеще любого рейдового в World of Warcraft. Мой словарный запас «анимешника» (гордого, ага) разбился о суровую реальность японской грамматики. Оказалось, что в реальной жизни люди не орут названия атак перед тем, как что-то сделать. И keigo (вежливая речь) — это сущий ад. Но я старался. Мой детский мозг впитывал информацию как губка, хотя «взрослое я» постоянно ворчало. — Сакура-чан, скажи "Arigato"! — учила мама, протягивая мне печенье. — Arigato... gozaimasu, — бубнил я, стараясь быть максимально вежливым. Ну, привычка. В прошлой жизни я был тем тихим парнем, который лишний раз боялся слово сказать, чтобы не отхватить. Здесь это принимали за врожденную воспитанность. О родителях. Сравнивать их с моими прошлыми предками было больно. В той жизни: отец — функция «принес деньги — поел — уснул», мать — функция «контроль и упреки». Здесь: Отец (его зовут Кендзи) приходит с работы поздно. Уставший, в помятом костюме сараримана. Но! Первым делом он не падает на диван, а лезет ко мне с какими-то плюшевыми игрушками и пищит дурным голосом, изображая монстров. — Папа устал, Сакура, дай ему отдохнуть, — смеется мама (ее зовут Юми). — Для моей принцессы у меня всегда есть мана! — отвечает он. Принцессы... М-да. Кстати, о «принцессе». Быть девочкой оказалось... странно, но терпимо. В играх я часто создавал женских персонажей (хилеров или магов), потому что на них шмот красивее сидит. Ну и фанфики писал от женского лица. Так что я воспринимал свое новое тело как... очень качественный ролеплей. Единственное, что бесило — это юбки. И то, что мама постоянно пыталась завязать мне хвостики. У меня волосы отросли, черные, густые. — Кавайи! — верещала она, напяливая на меня очередное платье с кружевами. Я смотрел в зеркало. На меня глядела маленькая японка с огромными темными глазами и выражением лица 40-летнего уставшего мужика, который видел некоторое дерьмо. Контраст был убойный. Первый лут и скиллы. Когда мне исполнилось четыре, мне подарили набор карандашей и альбом. В прошлой жизни я считал себя посредственностью. Художником-неудачником, чьи арты на OLX никто не брал. Я сел за детский столик, взял карандаш... и руки сами вспомнили. Конечно, моторика у четырехлетки была так себе. Но понимание формы, тени, композиции — оно осталось в голове. Я не стал рисовать «палка-палка-огуречик». Я нарисовал кота. Нашего соседского толстого кота, который спал на заборе. С тенями. С объемом. Мама, увидев это, уронила половник. — Кендзи! Кендзи, смотри! Наша дочь — гений! Они носились с этим рисунком полчаса. Отец даже хотел в рамку повесить. Мне стало смешно и грустно. В прошлой жизни, когда я приносил рисунки из художки, мать только хмыкала: «Лучше бы математику учил». А здесь каракули четырехлетки вызывают восторг. — Может, в этой жизни у меня есть шанс не быть бесполезным куском биомассы? — подумал я. Детский сад: Вьетнамские флешбеки. Настал день Х. Детский сад. Я боялся. Честно. Моя социализация в прошлой жизни закончилась на стадии «изгой». История с «гомосеком-дровосеком», предательство Насти, драки, где я лез мириться, а меня били... Все это сидело глубоко внутри. Я стоял у ворот садика, вцепившись в руку мамы. На мне была желтая панамка и синяя форма. — Иди, Сакура-чан, найди друзей! — подтолкнула она меня. «Друзей...» — эхом отозвалось в голове. — «Ага, щас. Найду того, кто скажет, что тот, кто сядет со мной — baka, и понеслась...» Я зашел в группу. Дети орали. Кто-то кидался кубиками, кто-то ревел. Обычный хаос. Я, по старой привычке затворника, нашел самый дальний угол, взял книжку с картинками и сел там, стараясь слиться с текстурами. — Не отсвечивать. Не привлекать внимания. Ты — NPC, — твердил я себе. Ко мне подошла девочка. Два хвостика, сопля свисает из носа. Сердце екнуло. Сейчас начнется? «Уходи отсюда»? «Ты странная»? — Что читаешь? — спросила она. Я поднял на нее взгляд. — Про Момотаро, — ответил я на ломаном японском. — А я люблю про принцесс! Давай играть в семью? Я завис. Никаких подколов? Никаких ударов в спину? — Я буду мамой, а ты дочкой! — скомандовала она. Я вздохнул. Ну, быть дочкой я уже привык. — Hai (Да), — кивнул я. В тот день меня не побили. Никто не смеялся надо мной. Воспитатели хвалили меня за то, что я «тихая и послушная девочка», которая хорошо кушает и не капризничает. Они не знали, что я просто ем эту пресную рисовую кашу, потому что в прошлой жизни привык есть то, что дают, и не выпендриваться. А молчу, потому что боюсь ляпнуть что-то не то и разрушить эту хрупкую идиллию. Вечером отец спросил: — Как прошел день, Сакура? Я посмотрел на свои маленькие ладошки. — Нормально, — сказал я. И впервые за две жизни это было правдой. Я не был счастлив, нет. Скука по музыке, по играм, по утраченной жизни все еще грызла. Но здесь... здесь было безопасно. Пока что. Но я знал одно: скоро школа. А японская школа, судя по аниме — это либо место, где спасают мир, либо место жесткого буллинга. И почему-то мне казалось, что спасать мир мне не предложат.