Чужая

Кира увидела их случайно. Не там где ожидала. Не в толпе на соревнованиях. У метро. Он подавал Покровской пальто. Дорогое, темно-зеленое, как то платье, она в нём была сегодня на разминке. Он коснулся её плеча — легко, привычно, по-хозяйски, словно ему там самое место. Она улыбнулась ему в ответ. Кира замерла за колонной. Рюкзак с формой вдруг стал весить тонну. В груди поселилось что-то холодное и острое, как обломок лезвия, выбивающий весь воздух из груди, словно рана резко стала кровоточить. — Егорова, ты идёшь? — окликнул кто-то из команды. — Идите. Я догоню. Она простояла там, пока они не сели в машину. Пока тёмный Мерседес не скрылся за поворотом. Потом развернулась и пошла в другую сторону.

***

На следующий день на спарринге Кира вышла на дорожку, сжав рапиру так, что побелели костяшки. Покровская стояла напротив. Спокойная, собранная, идеальная. В той же серой тренировочной форме. Без пальто. — Готовься, — коротко бросила тренер. Кира не готовилась. Она сгорала и атаковала. Не учебная. Не постановочная. Настоящая, злая, жестокая атака — туда, где под защитной курткой бьётся сердце. Выпад. Ещё. Ещё. Еще. — Егорова, стоп! — голос Покровской резкий, но Кира не слышит. Она видит только эту женщину. Её глаза. Её улыбку, адресованную ему. Её руку на его плече, мягкие понимающие глаза. Почему не я? Почему ты позволяешь касаться себя кому-то другому? Почему я смотрю на это? Рапира с глухим стуком утыкается в блок. Покровская перехватывает её движение, обезоруживает за секунду, прижимает Киру к бортику плечом. — Что с тобой? Кира тяжело дышит. В зале звенящая тишина. — Ничего, — выдыхает Кира, не глядя в глаза. — Все впорядке. Покровская не отпускает. Смотрит в упор, пытается прочитать ответ в лице. Заглядывает в глаза с такой ясностью и суровостью, что по спине Киры бегут колкте мурашки. — Я вчера видела, — вдруг говорит Кира. Голос срывается, но она больше не может молчать. — У метро. Ты с ним… ты улыбалась. Покровская медленно убирает рапиру. Отступает на шаг. — Это мой брат, — тихо говорит она. — Он приезжал на выходные. Кира замирает. — Что? — Мой брат. Двоюродный. Я не улыбалась ему с тех пор, как мы были детьми. Он привёз документы от матери. Тишина. Кира чувствует, как краснеет. От корней волос до ключиц. Как горят уши, заливая румянцем все ее тело. — Я думала… — Я знаю, что ты думала, — перебивает Покровская. — Я не слепая, Егорова. И не дура. Она разворачивается и идёт к выходу из зала. У самой двери останавливается. — Завтра в семь. Не опаздывай. Кира смотрит ей в спину. В ровную линию плеч. В идеально собранный пучок. — Александра, — окликает она. Покровская не оборачивается, но замирает. — А что, если бы это был не брат? — тихо спрашивает Кира. Долгая пауза. Вечность. — Не знаю, — отвечает Покровская. И уходит. Кира остаётся в пустом зале. Рапира лежит на полу.

***

Утро. Кира стоит у закрытой двери зала уже двадцать минут, не решаясь войти. Она не спала. Перебирала в голове каждое слово, каждый взгляд. «Я не слепая, Егорова». Значит, видела. Всегда видела. Читала в глазах и действиях. И ничего не делала. Кира толкает дверь. Покровская уже на дорожке. Одна. Без рапиры. Стоит спиной, смотрит в маленькое окно под потолком. — Ты рано, — говорит Кира. — Я не уходила. Кира замирает. — Всю ночь? Здесь? Покровская молчит. Медленно поворачивается. Под глазами тени, от идеального пучка не осталось и следа — впервые на памяти Киры. — Я думала о том, что ты спросила. Кира сглатывает. — И? — И я не знаю правду до сих пор. Но я думала. Всю ночь. Шаг. Ещё один. Кира подходит ближе, чем разрешает субординация. Ближе, чем можно. Ближе, чем разумно. — А если я скажу, что мне всё равно, брат это был или нет? — голос Киры дрожит, но она не останавливается. — Что мне важно только одно: ты смотрела не на меня. — Кира. — Что ты улыбалась ему, а я эту улыбку видела только на фотографиях десятилетней давности. Что я готова проигрывать каждый бой до конца жизни, лишь бы ты смотрела так на меня. Хотя бы раз. Тишина. Такая плотная, что можно резать лезвием. — Я смотрела, — тихо говорит Покровская. — Что? — Я смотрела. На тебя. Ты просто не видела. Или не хотела видеть. Кира поднимает руку. Медленно, словно Покровская — дикое животное, которое может исчезнуть. Касается пальцами её щеки. — А сейчас? — шепчет Кира. Покровская не отстраняется. Смотрит в глаза. Там, глубоко, под всей бронёй и годами — страх. И надежда. — Тоже. Всегда. Кира целует её. Это не укол. Не выпад. Не попытка взять верх. Это касание, которое не тренируют годами — просто падают в него, как в пропасть. Покровская издаёт тихий, сдавленный звук — будто ей больно. Будто всё это время внутри неё что-то кровоточило, а сейчас наконец прижали ладонь. Она не отвечает сразу. Просто замирает, не дышит, не шевелится. А потом — медленно, неуверенно, впервые в жизни не зная, правильное ли делает движение, — чуть приоткрывает губы. Кира чувствует что-то солёное. То ли у Покровской мокрые ресницы. То ли у неё самой. Рапира с грохотом падает на пол. Ни одна не наклоняется поднять.

***

Позже, когда зал начнёт наполняться людьми, они будут стоять в разных концах дорожки. Словно чужие. Тренер и ученик. Но Кира знает: сегодня утром был бой, который не запишут в протокол. И она его выиграла.