Это безумие!

Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет вместе с ароматом роз вошла, цокая шпильками, красивая женщина с тёмным каре, «грустными» ларимаровыми глазами, под которыми залегли синяки, и родинкой под левым нижним веком. Одета дама была в тёмную, обтягивающую её тонкую фигурку водолазку, белую короткую юбку-карандаш и приспущенное светлое меховое пальто. – Маль, это ужас! – взвизгнула она, заставив Саныча сильно изумиться. Слабая улыбка тронула бледные губы, и огонёк надежды вспыхнул в юношеской груди. – Лучик?.. Дама остановилась на полпути и изумлённо вскинула бровями, но тут же расплылась в улыбке, обращаясь к Малю: – Ты всё-таки нашёл его? – ОН САМ МЕНЯ НАШЁЛ, – он хлопнул Саныча по спине, подталкивая его к даме. – НУ, МАТЬ, ПРИНИМАЙ ЕГО В СЕМЬЮ! – Сделка-таки состоялась? – АГА! – О-о, я рада! – женщина крепко обняла обрадовавшегося юношу и потрепала его по голове. – Ну здравствуй, малыш! Меня зовут Бон, я помощница Маля. – Приятно познакомиться, Бон, – облегчённо вздохнул Саныч. – О-О, СМОТРИТЕ-КА, КТО ЗАСИЯЛ ОТ СЧАСТЬЯ! А ТЕПЕРЬ РАЗОЧАРУЮ: БОН ЗАВЕДУЕТ «КОНФЕТКОЙ» – ГЛАВНЫМ И ЕДИНСТВЕННЫМ БОРДЕЛЕМ НА ЭТОМ ЭТАЖЕ, С КОТОРЫМ Я СОТРУДНИЧАЮ. НУ И...      Саныч недоумённо глядел на Маля, как вдруг Бон схватила его за плечи и, краснея, словно вот-вот признается ему в самом сокровенном, спросила: – А ты можешь меня ударить? – ...что? – ОНА У НАС ГЛАВНАЯ МАЗОХИСТКА. – Прошу, малыш, ударь меня! Ну или плюнь в лицо! Можешь влепить мне пощёчину, щипнуть, ткнуть мне в глаз, ну или пни... – Причём тут пень?.. Бон внезапно приблизила своё лицо к нему и, тяжело дыша, прошептала: – О, а хочешь, я побуду твоей собачкой?.. Гав-гав! – Н-не хочу я ничего! И я не собираюсь тебя трогать! – Ну прошу, малыш! Хочешь, я на колени встану? Могу вылизать тебе обувь дочиста или ручку поцеловать... – Так, стой-стой! – он схватил её за плечи, останавливая от действия. – Не надо! – Ну один удар! Или плевок... – Я ни за что... – ОНА ОТ ТЕБЯ НЕ ОТСТАНЕТ, – усмехнулся Маль, с наслаждением наблюдая за тем, как опускаются уголки его губ и потухает последний огонёк надежды в узких глазах под назойливый дамский лепет. – БОН, ХВАТИТ. – Ну прошу!.. – сложила в мольбе руки Бон, не сводя с расстроенного Саныча взгляда. Маль подошёл и легко ущипнул её за бок, отчего она громко простонала и, дрожа, закатила глаза от волны удовольствия. Юноша отвёл потухший взгляд и нахмурился. – НУ, ТЫ РАЗОЧАРОВАН? – ...нет. – ОЧЕРЕДНАЯ ЛОЖЬ! – он щёлкнул его по носу. – КОГДА-НИБУДЬ ТЫ ПЕРЕСТАНЕШЬ ОТВОРАЧИВАТЬСЯ ОТ ИСТИНЫ, ДРУЖОК. А ТЕПЕРЬ К ДЕЛУ: ТВОЙ ПЕРВЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ НАЧНЕТСЯ СО СЛЕДУЮЩЕЙ НОЧИ, А СЕЙЧАС... СЕЙЧАС МОЖЕШЬ ОТДОХНУТЬ В СВОЕЙ КОМНАТЕ. – В своей?.. – ДА. Я ВЫДЕЛИЛ ТЕБЕ ОТДЕЛЬНУЮ КОМНАТУ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, Я НЕ ИЗВЕРГ, ЧТОБЫ ЗАСТАВЛЯТЬ ТЕБЯ СПАТЬ ГДЕ-НИБУДЬ В УГЛУ СВОЕГО КАБИНЕТА. БОН, Я СКОРО ВЕРНУСЬ. Маль грубо схватил юношу за запястье и со свистом вывел его в коридор. Несколько шагов, – и они оказались напротив двери, на которой висела чёрная именная табличка – «Сан-Саныч Санчоуз». Художник обжёг широкую клетчатую спину гневным взором. Ярость бурлила в венах. Кулаки сами по себе сжимались, желая ударить этого ублюдка, да так сильно, чтобы узоры колец остались на его чёртовой гладкой коже, но нельзя, бессмысленно! Он не сможет пойти против дьявольского приспешника, если даже крепкий Серёга ни разу не смог попасть по Малю. – ВОТ И ТВОЯ КОМНАТА! – распахнул дверь Маль, обращая внимание юноши на его новое жилище. Просторная комната пропахла едким ароматом белых лилий, чьи пышные белые головки выглядывали из хрустальной вазы, стоящей рядом со стопкой классических романов на широком деревянном подоконнике с аккуратно заколоченным большим окном. Справа от окна расположились расшитый бархатом стул и массивный деревянный стол, отполированный до медового блеска, на нём – настольная лампа, стопка аккуратно сложенных листов бумаги, остро заточенные карандаши и пёстрые канцелярские ножи. Слева – небольшая прикроватная тумба с будильником и по-царски широкая двуспальная кровать с высоким резным изголовьем и винным покрывалом из мягкого бархата, по которому распласталось три мягких подушки с позолоченными кисточками. У подножия кровати возвышался узкий шкафчик со стеклянными дверцами, благодаря которым можно было видеть его нутро – железный стержень, на котором повисло три вешалки, и полки, на одной из которых лежал сложенный ночной костюм. Пол застлал большой пушистый красный ковёр овальной формы. – Я РЕШИЛ РАСПОЛОЖИТЬ ВСЁ ПОЧТИ ТАК, КАК БЫЛО У ТЕБЯ В КОМНАТЕ, – подтолкнув Саныча за порог, Маль аккуратно прикрыл дверь, словно закрывал дверцу роскошной клетки. – НУ КАК? ТЫ В ВОСТОРГЕ? – В полнейшем, – саркастично процедил Саныч, дивясь самому себе. При жизни он никогда не позволял себе грубостей и молчаливо выслушивал оскорбления в свой адрес, однако Маль... Маль был совсем другой историей. Человек, что за руку довёл его до адских врат, человек, что вечно изгалялся над ним, унижал, оскорблял, смешивал его с грязью, человек, что вечно винил его во всех смертных грехах и наседал на уши, человек... нет, это не человек! Это самое настоящее чудовище в человеческом обличии! Губы мужчины расплылись в довольной ухмылке. – ТОГДА МОЖЕШЬ РАСПОЛАГАТЬСЯ, ДРУЖОК! ТУТ ВСЁ ДЛЯ ТЕБЯ... – он подтолкнул его к столу и включил настольную лампу. – Я ЗНАЮ, ЧТО РИСОВАНИЕ – ТВОЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ, ПОТОМУ ПРИНЁС ТЕБЕ БУМАГУ И КАРАНДАШИ! – А? Ты... ты забрал у меня проклятье?.. – удивился Саныч. В карих глазах вновь блеснул огонёк надежды. Неужели в душе этого изверга есть капелька доброты?.. – РАЗМЕЧТАЛСЯ! – а, нет, он ошибся. Маль издевательски захохотал. – УЧИСЬ РИСОВАТЬ ЛЕВОЙ РУКОЙ, ЕСЛИ ЖИТЬ БЕЗ ТВОРЧЕСТВА НЕ МОЖЕШЬ! – ...ну ты и урод. – СКАЖИ СПАСИБО, ЧТО ВООБЩЕ ДАЮ ТЕБЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ТВОРИТЬ! – Маль потрепал его по волосам, распушив чёлку, и направился к двери. – ОТДЫХАЙ, ПОКА ЕСТЬ ВРЕМЯ, ДРУЖОК! И НЕ СМЕЙ СПАТЬ; УТРОМ Я ВЕРНУСЬ ЗА ТОБОЙ. Хозяин покинул комнату, оставив его наедине с бездонной ямой, кишащей змеями мыслей. Саныч мотнул головой, отмахиваясь от «змей», и сел за стол. – Что ж, спаси-ибо хотя бы за бумагу, – проворчал он, взял карандаш в левую руку и провёл десяток коротких линий, собирая из них кривое очертание округлого лица. Ещё десяток линий – нарисовались два глаза, однако один косил и был выше другого. Глубоко вдохнув, художник оставил неудачный набросок и принялся за другой, ещё более страшный и кривой. И так лист за листом покрывали небольшие косые лица, половина из которых даже не имела даже ушей и волос. Изрисовав четыре листа, Саныч бросил карандаш, уткнулся лицом в стол и гневно промычал. Слёзы досады застлали потемневшие от отчаяния глаза и, соскользнув с ресниц, образовали на бумаге две маленькие тёмные лужицы. – Для человека нет ничего невозможного... нет ничего невозможного... – шептал он в попытках утешить себя. – Просто смирись с тем, что у тебя остались лишь знания, а навык... надо развивать... заново... Чёрт, я вроде умер, так почему?.. Бросив это гиблое дело, которое он раньше считал смыслом жизни, Саныч снял мантию, бросив её на спинку стула, рухнул на кровать и сомкнул тяжёлые веки. Спать он не собирался... но всё-таки незаметно для себя погрузился в беспокойный сон.

«Пап, я хочу умереть».

Эта фраза который час зудила мозг. Тьма объяла лавандовую комнату, но не касалась стола с включённой настольной лампой. Перед ним второй час лежит раскрытый альбом и карандаш, – нетронуто, забыто. Ногти впились в костяшки пальцев другой руки, оставляя красные кружева на коже.

«Пап, я хочу умереть...»

Он никак не мог понять, зачем рассказал об этом. Он честно пытался молчать, но оно само сорвалось с языка! Само! Он не виноват, что желание вытащить из головы эти страшные мысли оказалось сильнее! Не виноват же?..

«Я очень хочу умереть!»

Он остановился в проёме двери соседней комнаты. Отец дремал на кровати, подложив руку под подушку и укрывшись пледом; тёмные брови свелись к переносице, у зажмуренных глаз прорезались мелкие морщинки, лепестки ноздрей тяжело вдыхали воздух. – Что случилось, пап? – Сердце болит. – ...простите, это из-за ме... – Ничего не говори. Отчаяние душило, рвало грудь в клочья. Веки покраснели, глаза блеснули, слеза задрожала на реснице. «ТЫ ВСЕГДА ЖАЛЕЕШЬ СЕБЯ». Каждый шаг давался с трудом. «ЭГОИСТ». Шатало. «ЛЮДЯМ БЫВАЕТ ХУЖЕ». В голове не мозг, а каша. «А ты обо мне подумал?» Он идёт по пятам. «Ты не можешь всегда думать о плохом! Вчера, к примеру, всё было хорошо, никакие мысли тебя не мучили!» – ЗАЧЕМ ТЫ РАССКАЗАЛ? «Я думал, мне станет легче». – ТЫ ВЕДЬ СОЛГАЛ. «О чём?..» – ОБО ВСЁМ. ТЫ ВЕДЬ ЛЖЁШЬ. ВСЕГДА. МАНИПУЛИРУЕШЬ. ИГРАЕШЬСЯ С ЧУВСТВАМИ. ДОВОДИШЬ ЛЮДЕЙ. ПРИЧИНЯЕШЬ БОЛЬ. ТЫ ЖЕСТОКИЙ, САНЫЧ. «Я не лгу...» – НУ-НУ! ДАВАЙ, ПРОДОЛЖАЙ ЛГАТЬ О ТОМ, ЧТО ТЕБЕ ПЛОХО, ПРОДОЛЖАЙ! «Мне правда нехорошо...» – А КОГДА ТЕБЕ БЫВАЕТ ХОРОШО, А? КОГДА ТЕБЕ БЫВАЕТ ХОРОШО?! ОТВЕТЬ МНЕ! «Пожалуйста, прекрати...» – ТЫ ВЕДЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ ТОЛЬКО ХУЖЕ? «И что мне делать? Я живу – причиняю боль, я умру – причиню боль». – ДА, ДИЛЕММА! ВОТ БЫ МОЖНО БЫЛО ПРОСТО ИСЧЕЗНУТЬ... ДА? «И снова ты...» – И СНОВА Я ЧИТАЮ ТВОИ МЫСЛИ! ОЙ, Я ВЕДЬ И ЕСТЬ ТВОИ МЫСЛИ! «Зачем ты мучаешь меня? Что ты хочешь?» – А ТЫ ЧТО ХОЧЕШЬ? «...я уже ничего не хочу». – ...А ЗНАЕШЬ, ЕГО СМЕРТЬ БУДЕТ НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ. «Что?..» – ВСЕГДА. ОН УМРЁТ, И ТЫ БУДЕШЬ ВИНОВАТ В ЭТОМ. «Помолчи, пожалуйста». – ЭТО НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ. «Я тебя умоляю!» – НЕПРЕДУМЫШЛЕННОЕ УБИ-ИЙСТВО! ИЛИ ЖЕ, ВСЁ-ТАКИ, ПРЕДУМЫШЛЕННОЕ, А? Я ВЕДЬ ЗНАЮ, ТЫ СПЕЦИАЛЬНО ЭТО ДЕЛАЕШЬ! О-О, СТРАДАНИЯ, СТРАДА-АНИЯ! ТЕБЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ДРУГИМ БОЛЬНО И ПЛОХО, ДА? ТЫ ПОЛУЧЕШЬ УДОВОЛЬСТВИЕ! СОГЛАСИСЬ, А? «Замолчи!..» – А ТЫ НЕ ДОБРЫЙ ВСЁ-ТАКИ, САНЫЧ! ЖЕСТОКИЙ, О-О! ТЫ ДАЖЕ ХУЖЕ МЕНЯ! УБИЙЦА! ЕСЛИ ОН УМРЁТ, ТВОИ РУКИ, КОНЕЧНО, БУДУТ БЕЛЫМИ... НО ТЫ САМ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО КРОВЬ ВПИТАЕТСЯ И УЖЕ НЕ СМОЕТСЯ НИ ОДНИМ МЫЛОМ. И ЭТО НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ. Жёлтая полоса прорезала тьму комнаты. Дверь протяжно пропела, – в проёме выросла тень. Но Саныч не проснулся, с мычанием повернулся набок и вернулся ко сну. Тихо скрипнула половица, – тень грозно нависла над постелью. Испуганный вопль разбил блаженную тишину. Резко пробудившийся юноша больно ударился бедром, когда хладнокровный Маль, схватив за волосы, бросил его на ковёр и тяжёлым грузом поволок по полу в коридор. Напуганный Саныч тщетно пытался отцепить его руку от своего хвоста и всячески брыкался, надеясь, что это хоть как-то поможет. Кончено же не помогало, и длинные пальцы только сильнее сжимали тёмные пряди. – Отпусти! – крикнул художник. Но Маль молчаливо тащил его к концу коридора. Открыв последнюю дверь, он броском спустил юношу по лестнице, отчего тот кубарем покатился вниз, собирая синяки от каменных ступеней. Рухнув на холодный пол, будто побитая собака, Саныч со стоном сел и прижал ладонь к голове. Всё вокруг шло кругом. Ушибы горели, а раны источали кровь, что впиталась в рубашку, окрасив её в багровый. Маль медленно спустился к нему, хлопнув дверью, щёлкнул пальцами, – вспыхнул свет. И юноша наконец увидел, что одет мужчина был полностью в чёрный костюм и митенки. – Ты что творишь? – прошипел Саныч, жмуря глаз от боли. – ДА ТАК, РАЗВЛЕКАЮСЬ, – он схватил его за запястье и силой подтащил к ближайшей стене, после взял со стола что-то тяжёлое. Грозная фигура выросла над художником. – Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ НЕ СПАТЬ. ХОТЯ... ТЫ БЫ В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ОКАЗАЛСЯ ЗДЕСЬ. – Что это за подвал?.. – ПОДВАЛ, ВЕРНО, – его рука сильнее сжала рукоять большого молота. – ДУМАЮ, ТЫ ПРЕКРАСНО ПОНИМАЕШЬ, ЧТО СЕЙЧАС ПРОИЗОЙДЁТ. Саныч перевёл взгляд с инструмента на мужчину. – Ты убьёшь меня? – ТЫ ЗДЕСЬ БЕССМЕРТЕН. – Пытать будешь? А ведь говорил, что я здесь останусь, как работник, а не как жертва... – О, ТЫ ВОВСЕ НЕ ЖЕРТВА! ПРОСТО СЧИТАЙ, ЧТО ЭТО... ПОСВЯЩЕНИЕ. Не дав ему ответить, Маль с замахом ударил его молотом по правой ноге. Громкий хруст, – сломанная конечность подпрыгнула и сильно скривилась от удара. Однако Саныч не закричал, только прикусил губу и зашипел, широко распахнув блеснувшие глаза. – ТЦ-ТЦ-ТЦ, НЕ ТО... Второй удар тут же пришёлся по левому колену, раздробив его на мелкие куски. И снова только тихий всхлип. Маль нахмурился и воскликнул: – КРИЧИ! Я ХОЧУ СЛЫШАТЬ ТВОИ КРИКИ И МОЛЬБЫ! УМОЛЯЙ МЕНЯ ОСТАНОВИТЬСЯ, ТВОЮ МАТЬ! Не поддаваться! Терпеть... только терпеть! К счастью, художнику было чутка легче, чем кому-либо, ибо при жизни он привык терпеть физическую боль. Всё-таки самоповреждения пошли на пользу! Маль разочарованно цыкнул и отошёл в сторону, где пошарил в ящиках старого изрезанного стола. Вооружившись молотком, он медленно провёл пальцем по чёрному бойку, будто настраивая инструмент на работу, взял в другую руку маленький табурет и вернулся к художнику. – КАК ТЫ КРАСИВО СМОТРИШЬ НА МЕНЯ! ИСПОДОБЬЯ... НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ, ЧТОБЫ ТЫ СМОТРЕЛ НА КОГО-ТО ТАК ПРИ ЖИЗНИ. ДАЖЕ НЕНАВИСТНЫХ ТЕБЕ МРАЗЕЙ ТЫ ОДАРИВАЛ УЛЫБКОЙ! Саныч молчал. Маль поставил табурет рядом с ним, взял его левую руку и прижал её к деревянной, пропитанной кровью поверхности. – Я ПОМНЮ, КАК ТЫ БОЯЛСЯ ПОТЕРЯТЬ РУКИ: ТЫ ТОГДА РАЗМЫШЛЯЛ О ТОМ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ТЫ ВДРУГ ЛИШИШЬСЯ НОГ И ОСОЗНАЛ, ЧТО БЕЗ НОГ ТЫ ПРОЖИВЁШЬ, А ВОТ БЕЗ РУК... – Ты не посмеешь. – О, ПРОСНУЛСЯ-ТАКИ! ЗНАЛ, ЧТО ЭТО ПРИВЕДЁТ ТЕБЯ В ЧУВСТВО. Саныч резко дёрнул рукой в попытке вырвать её из цепкой хватки, но Маль сильнее сжал его запястье. – ИТАК, КАКОЙ БЫ ВЫБРАТЬ?.. О, ДАВАЙ ТВОЮ ЛЮБИМУЮ СЧИТАЛОЧКУ! ЭНИКИ-БЕНИКИ, ЕЛИ ВАРЕНИКИ, ЭНИКИ, БЕНИКИ, БА! – с последним словом молоток вместе с кольцом раздробил средний палец. Сплющенная кожа и плоть прикрывали собой острые осколки кости, часть которых разлетелась в стороны. Но долгожданного крика не последовало. – ЗНАЕШЬ, МОЯ САМАЯ НЕЛЮБИМАЯ ИГРА – МОЛЧАНКА. НО Я УВЕРЕН, СКОРО ТЫ ПРОИГРАЕШЬ! Маль продолжил считалочку и на громкое «ба!» в два удара ломал ему палец за пальцем, пока не добрался до последнего – безымянного. Багровый и весь покрытый холодной испариной, смешанными со слезами, художник тяжело дышал сквозь стиснутые зубы и прижимал свёрнутый язык к нёбу. Мужчина с явным недовольством посмотрел на него. – ТЫ СЕРЬЁЗНО? КАК МОЖНО БЫТЬ ТАКИМ ТЕРПИЛОЙ?! ТЦ... Он с отвращением отпустил его изуродованную руку, переставил табурет и с трудом прижал уже к нему его правую руку. – ТЕПЕРЬ Я ЧУВСТВУЮ: БОИШЬСЯ! ХОТЯ ЧЕГО ТЫ ОПАСАЕШЬСЯ? РИСОВАТЬ ТЫ ВСЁ РАВНО НЕ МОЖЕШЬ... А ВОТ КРИЧАТЬ – ДА! И всё снова началось со среднего пальца. Сдерживать голос становилось крайне тяжело; он отчаянно рвался наружу и щекотал горло. Саныч с рваным вздохом откинулся на спину и поднял лицо к покрытому различными трубами потолку, пока острая боль пронизывала его трясущуюся руку. Мизинец, безымянный, указательный и, наконец, большой – рука превратилась в страшное месиво, при взгляде на которое подступала тошнота. Дыхание выровнялось, когда в голове зазвенела фраза: «Это конец». – ЭХ ТЫ! – бросил в стену молоток разочарованный Маль. – ТЕБЯ СКУЧНО ПЫТАТЬ, ПРОКЛЯТЫЙ МАЗОХИСТ! А МАЗОХИСТОВ Я НЕ ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ... ТЦ, ВЕЗУЧИЙ СУЧОНОК! Саныч одарил его гневно пылающим взором. – КОГДА-НИБУДЬ Я УСЛЫШУ ТВОЙ ИСТИННЫЙ ГОЛОС, УЖ ПОВЕРЬ! А ПОКА МОЖЕШЬ РАДОВАТЬСЯ: МОЕЙ ИГРУШКОЙ ТЫ НЕ СТАНЕШЬ. ПОКА БУДЕШЬ ПРОСТО РАБОТАТЬ. – Ты мне сломал все конечности... Как я, по-твоему, работать буду? – ДА ЭТО НЕ ПРОБЛЕМА! Маль убрал табурет в сторону, взял со стола ведро, в котором плескалась мутная, будто взятая после помывки пыльного пола вода, и окатил ею зажмурившегося Саныча. Словно тысячи игл в одночасье пронзили изувеченное тело. Захрипевшего художника корёжило: он прекрасно чувствовал, как срастаются его кости, как на них натягиваются нити плоти и лоскуты кожи, и как бешеным потоком струится кровь по жилам. Когда мучительная регенерация кончилась, он обессиленно упал на пол. – КОГДА ПРИДЁШЬ В СЕБЯ, ВОЗВРАЩАЙСЯ НАВЕРХ, – хмуро бросил напоследок Маль и ушёл, хлопнув дверью.