Боль всегда права

Голова Коннора так правильно и удобно лежала на коленях Хадсона. Сильные мужские руки ласково перебирали локоны и кончики ногтей слегка задевали кожу головы, отчего по позвоночнику периодически прокатывались волны мурашек. Тепло от догорающего костра согревало, а мягкий свет успокаивал и расслаблял. Заученные долгими репетициями реплики легко и непринуждённо слетали с языка, несмотря на необходимость изображать русский акцент. — Хочешь пойти в дом? — голос Хадсона прозвучал откуда-то издалека, и Коннор понял, что он всерьёз погрузился в собственные мысли. — Нет. Через несколько бесконечных мгновений раздался крик Джейкоба: — Есть, снято. На площадке стало невыносимо шумно, все хлопали, кто-то громко смеялся, отовсюду доносились слова поздравления и похвалы, но именно в эту минуту Коннору нестерпимо хотелось тишины. Ему хотелось вот так же лежать на мощных коленях, и чтобы эта тёплая, сильная, до боли родная рука не прекращала своей игры с его волосами. Хадсон не торопил его, видимо, где-то на интуитивном уровне понимая, что Коннору нужно ещё немного времени. Тихо потрескивал костёр, съёмочная площадка гудела и жила, но они вдвоём были сейчас в своём непроницаемом коконе. Идеальный миг единения разрушил Тирни, громко выкрикнув их имена. — Хадди, Конни, ребята, я хочу сказать вам кое-что. — Его голос был взволнован и звучал немного выше обычного. Коннору пришлось сесть на диван, и его тело словно лишилось огромной тёплой опоры, стало слишком лёгким. — Ребята, я так искренне благодарен вам за всё, что вы сделали в этом проекте, вы большие молодцы, вы действительно гениальные актёры. Коннор повернул голову в сторону и увидел, как по лицу Хадсона текут слёзы, и он надеялся, что это были слёзы радости и горечи от окончания съёмок, но чувствовал, что они были намного глубже. Их съёмочные дни подошли к концу, а это значит, что теперь наступает время двигаться дальше порознь. Никто из них не мог предсказать, как общественность примет этот сериал, как на него отреагируют критики, найдутся ли действительно преданные фанаты; у них были только энтузиазм и вера в то, что они создали что-то действительно прекрасное. Джейкоб продолжал говорить слова благодарности съёмочной группе, каждому, кто участвовал, кто на несколько месяцев выпал из собственной жизни и собственных проектов. Теперь плакал абсолютно каждый, кто в этот день присутствовал на съёмочной площадке. Вдруг Коннор почувствовал, как его прохладные пальцы сжимаются тёплой большой мужской ладонью. Хадсон был рядом, он всё ещё присутствовал там, но уже не как коллега по съёмкам, а как друг, как самая родная душа, как тот, кто слишком многое мог прочитать по глазам. Им обоим сейчас было грустно, но усталость и напряжение последних месяцев взяли своё, и в грудь просочилась искренняя радость. Коннор был счастлив, что теперь можно будет выспаться, действительно отдохнуть, к тому же он чувствовал немного предательскую и неловкую радость оттого, что не будет этого неуместного возбуждения, и что больше не придётся просить 15 минут перерыва и остервенело дрочить в гримёрке, чтобы картинки и ощущения немного притупились, а поцелуи и ласки не были такими оглушающе приятными. О да, он понимал, что его чувства к Хадсону слишком далеко вышли за рамки дружбы. Он так страстно и отчаянно хотел его, что ждал окончания съёмок как освобождения. Через несколько дней начнётся новый этап, не зависящий от актёров. Им дадут возможность разъехаться по домам ненадолго, выдохнуть, перезарядиться и с новыми силами вступить в бой. И, пока он сжимал тёплую руку Хадсона, происходящее казалось ему немного нереальным, словно всё давно предрешено, но существует ещё крохотная вероятность, что хоть один его поцелуй был не на камеру... *** Почти вся съёмочная команда была изрядно пьяна: шампанское лилось рекой, Тирни вместе с оператором громко и фальшиво пели песни, гримёры танцевали у воды под странную и рваную музыку. Каждый нашёл для себя уголок в этом огромном доме. Единственные, кто выглядел трезво, были сам Коннор и Хадсон, который весь вечер будто немного сторонился своего друга. Это было странно, но в целом ожидаемо. Каждому из них необходимо было личное пространство, глоток свежего воздуха, без этого тягучего и порой невыносимого притяжения. Все так легко сошлись во мнении, что эта невероятная химия между двумя актёрами — ключ к успеху, и лишь одному Богу было известно, насколько сильно и безответно был влюблён Коннор. Он был профессионалом, он мог сыграть что угодно и кого угодно. Он по щелчку включал нахального и пошлого Розанова, но выключить в себе эти ненужные чувства он не мог. Хадсон никогда не давал повода, у него была девушка, довольно симпатичная, кстати, но совершенно ему не подходящая. Он завидовал Кейтлин такой чёрной и бесконечной завистью, ведь она могла касаться Хадсона так свободно, могла целовать его на виду у всех, могла оставаться с ним на всю ночь. И самое ужасное, что Коннор иногда начинал ненавидеть Хадсона, ведь разве можно быть таким открытым, так игриво и свободно обнимать людей, целовать чужие волосы и ладони, дурачиться и сводить с ума своей энергетикой. Коннор чувствовал себя таким ведомым и покорным, он легко включался в эти игры, отдавал всего себя без остатка, а потом, когда они расходились по своим номерам, бессильно вгрызался в подушку и снова спускал себе в кулак, а после чувствовал себя ещё более отвратительно, но отказаться от прикосновений и объятий своего «друга» уже не мог. — Эй, ты как, всё в порядке, ты какой-то совсем тихий сегодня? — сквозь грохот музыки и шум собственных мыслей до него донёсся искренне взволнованный голос Хадсона. — Прости, — голос Коннора звучал глухо и немного хрипло. — Я сегодня устал как-то сильнее обычного, видимо, давление последнего съёмочного дня дало о себе знать. — Может быть, тогда ну его, эту вечеринку, давай увезём тебя отсюда, возьмём водки с содовой в номер и просто выдохнем? Хадди, милый, родной, такой заботливый Хадди. Как бы Коннору хотелось сейчас вцепиться в его худи, притянуть к себе и целовать. Целовать, пока не закончится воздух, пока колени не начнут подгибаться, а руки дрожать. Несколько последних съёмочных дней были всецело разговорными, ни одного поцелуя, и Коннор тихонько сходил с ума. — Знаешь, да, наверное, твой план сейчас действительно звучит идеально. Давай. Я напишу Джейкобу позже, не стоит его сейчас отвлекать, он, по-моему, действительно счастлив. Они оба повернулись в сторону поющего Тирни и громко рассмеялись. Напряжение, терзавшее грудь Коннора последние несколько часов, немного ослабло, и на несколько секунд ему показалось, что он справится и с ситуацией, и со своими демонами. Впрочем, это ощущение не продлилось долго, и как только за ними захлопнулась дверь номера, Коннору стало совершенно очевидно, что идея была провальной изначально. *** Хадсон орудовал на мини-кухне, смешивая самые простые коктейли, а Коннор, тем временем, как-то совершенно позорно сбежал в душ. Он не рисковал дрочить, когда друг прямо за стенкой, но ему нужно было остыть, поэтому его тело обжигали колючие ледяные струи. Он. Блядь. Совершенно. Спокоен. Сколько раз они оставались в этом номере, репетируя, разговаривая обо всём на свете, делясь самым сокровенным. Так что изменилось сегодня? Почему именно в этот вечер его накрывает особенно сильно? Где его грёбаный самоконтроль? Какого хрена творится с его мыслями и телом? Он стоял так ещё несколько минут, но, когда холод стал совершенно невыносимым, Коннору пришлось выключить воду и выйти из душа. Он оделся так, как всегда одевался дома: растянутая старая майка и мягкие шорты, бельё дома он обычно не носил, давая себе полную свободу и раскрепощение. Впрочем, в том, что это была абсолютно хреновая идея, он убедился, как только вышел за дверь. Хадсон стоял перед ним в одних джинсах, низко опущенных на бёдрах. Майку он перекинул через плечо, а сам улыбался так, словно увидел второе пришествие Христа. — Намылся, Ариель? Как можно столько времени проводить в душе, у тебя вырастут жабры и плавники, и не надейся тогда, что роль Розанова по-прежнему будет твоя. Хадсон обошёл немного ошарашенного Коннора, а перед тем как скрыться в ванной развернулся, сдёрнул майку с плеча и шлёпнул ею Коннора по заднице. После чего, смеясь, захлопнул дверь. Долгие несколько минут Коннор не мог даже пошевелиться, а после, опомнившись, побрёл к дивану и, уткнувшись в подушку, издал длинный и протяжный полувой-полустон. Член в его шортах стал болезненно твёрдый, и он осознал особенно остро: он или сойдёт с ума, или придушит Хадсона, или потеряет остатки самоконтроля и зацелует его до смерти. Или он сделает всё вместе, и пиздец их дружбе. Вода в душе шумела не очень долго, что было даже странно, особенно зная, сколько всего Хадсон умудрялся намазывать на каждый участок своего тела. Иногда Коннору казалось, что у его друга есть крем отдельно для правой и отдельно для левой руки. Они вечно спорили о количестве необходимой уходовой косметики, но Коннор проигрывал все споры против аргумента «зато моя кожа гладкая, как шёлк, и от меня охрененно пахнет». Это была чистая правда, и поэтому в минуты, когда Хадсон выходил из душа, Коннор старался держаться от него как можно дальше. Этот раз не был исключением, но длины этого гостиничного номера было явно недостаточно. Скажем честно, длины всего экватора было бы недостаточно, особенно, когда Хадсон так вальяжно и медленно подходил к нему. Он приблизился почти вплотную, слегка наклонил голову на бок и игриво произнёс: — Конни, ты должен заценить, как пахнет этот новый гель, ну это же просто чума! Коннор вдохнул полной грудью, но не оттого, что хотел услышать запах, а оттого, что воздух в его лёгких закончился почти одномоментно. Коннор старался не шевелиться, но его руки жили своей собственной жизнью. Он притянул Хадсона ближе, а потом уткнулся носом в изгиб шеи и прошептал невнятное: — Как всегда... Ты всегда пахнешь, как бог... Когда Коннор поднял голову и отступил на шаг, в комнате повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как за окном живёт свою бесконечную жизнь город. Глаза Хадсона были широко распахнуты, а зрачки почти заполнили радужку. Его дыхание было тяжёлым и рваным, а руки слегка подрагивали. Казалось, что он может сейчас ударить, но в следующую минуту Коннор оказался сидящим на столе, а губы Хадсона почти болезненно вжимались в его рот. И Коннор уступил, без боя и без возражений. Он был профессионалом, он был отличным актёром, он был хорошим другом, но он не был железным. Их поцелуй был таким обжигающим и напористым, что стол начал сдвигаться к стене сантиметр за сантиметром. Их руки жадно и бесстыже изучали тела друг друга, словно в первый раз, словно не было до этого месяцев репетиций и съёмок, словно они никогда не видели друг друга обнажёнными. Они стонали, кусались и хрипели, они были открытыми и настоящими, впервые... Коннор опомнился первым; он сидел на столе без майки, а губы Хадсона выцеловывали влажные дорожки на его груди. — Стой, стой, Хадди. Стой... Да остановись же ты! — Коннору пришлось приложить силу, чтобы Хадсон опомнился и поднял взгляд на друга. — Какого блядского хрена мы сейчас творим, это же не съёмки, это жизнь! Мы так не можем... Не должны... Ты несвободен... Ты вообще. Тебе вообще нравятся мужчины? — голос Коннора срывался, слова путались и терялись. Хадсон стоял спокойно и беззвучно наблюдал за попытками друга что-то сказать. Когда же он заговорил, по лицу Коннора одна за одной начали скатываться предательские горячие слёзы: — Конни, я бы хотел сказать тебе, что действительно знаю, что делаю, но это не так. Я всю жизнь считал себя на сто процентов гетеро, я был уверен в себе и в своих грёбаных чувствах, но... Я не могу объяснить ни своему мозгу, ни своему телу, что ты не мой и никогда не будешь моим. Я чувствую тебя каждой клеточкой, каждым нейроном. С каждым днём мне было всё сложнее оставаться застенчивым Шейном в кадре и беззаботным Хадсоном вне. Моё тело словно предало меня, и всё, о чём я действительно думаю, это то, как же я хочу целовать тебя, глубоко и жадно, как же я хочу отсосать тебе и трахнуть тебя, желательно прямо на этом столе... Он замолчал, и в комнате не осталось ничего, кроме их поверхностного, еле слышного дыхания. Хадсон сделал пас, шайба была на территории Коннора, и ему одному было решать, забить самый невероятный гол в своей жизни или проигнорировать эту передачу. Сомневался он недолго, и с громким стоном обрушился на такие сладкие, такие желанные губы. Он пожалеет об этом, очень сильно и горько пожалеет и, возможно, они прямо сейчас, собственными руками разрушают эту прекрасную, настоящую дружбу, но Коннор не мог остановиться. Не сейчас. Не после того, как счастье само впорхнуло ему в руки, только изловчись и поймай. Только не спугни... Продолжение следует.