Боль всегда права

Хадсон. Кожа Хадсона горела огнём и плавилась под жаркими, жадными руками Коннора. Он пытался вдохнуть глубже, хотел замедлиться, хотел впитывать всё глазами, руками, губами, но тело было предателем. Он умирал от такого неправильного, но всеобъемлющего желания. Коннор был податлив, как мягкая глина. Он с бесконечной самоотдачей принимал каждую, не совсем осторожную ласку и хныкал, когда пальцы задевали особенно чувствительные зоны. Он отдавался, словно принося себя в жертву этому прожорливому огню страсти. ​Хадсон не мог ждать: он опрокинул Коннора на стол и одним рывком стянул с него домашние штаны. Каково же было его удивление, когда он не обнаружил под ними белья. ​— Ты в курсе, что ты не просто богически красив, ты ещё и самый настоящий засранец? — Хадсон улыбался, проводя кончиками пальцев по груди и прижимаясь к члену Коннора своим животом. — Ты не надел грёбаные трусы, потому что... — Хадсон замолчал, продолжая медленно исследовать тело Коннора в ожидании ответа. ​— Потому что я не ношу бельё дома, и... я не могу носить его, когда ты рядом. Становится слишком тесно, — слова Коннора звучали невнятно из-за кулака, которым он прикрывал рот, прикусывая костяшки и глуша стоны. ​— То есть каждый чёртов раз, когда мы куда-то ходили вместе, ты был без чёртовых трусов? — голос Хадсона заметно повысился и почти сорвался. — Каждый чёртов раз? ​— Нет, не каждый. — Коннор извивался на столе, пытаясь подставить под ласку свой ставший слишком твёрдым член. — Часто, когда мы выходили куда-то только вдвоём. Никогда на работе, и всегда дома... Твою ма-а-ать, Хадсон, давай прекратим болтать и начнём уже что-то делать! ​Хадсон хрипло засмеялся, и его ладонь наконец сомкнулась на длинном, идеальном члене Коннора. Судя по тому, как тот со стуком откинул затылок на столешницу и надрывно простонал, это движение было правильным. ​— Ебать, Хадди, я... Господи, блять, ты... — Коннор выгибался в такт движениям ладони Хадсона; он весь вибрировал, его стоны стали несдержанными и громкими. ​Хадсон чувствовал себя всемогущим, видя, как этот невероятный мужчина распадается на части от незамысловатых медленных поглаживаний. Ему захотелось большего: почувствовать его целиком, ощутить его вкус, свести с ума окончательно и бесповоротно. Он закинул одну ногу Коннора себе на плечо, вторую отвёл чуть в сторону и обхватил нежную, чувствительную головку губами. ​— Бля-я-я-ять! — влажное тело Коннора выгнулось дугой, его руки беспомощно царапали столешницу в попытке за что-нибудь удержаться, остаться в сознании от слишком острого удовольствия. ​Хадсон был осторожен и, возможно, двигался слишком медленно, ведь всё это, несмотря на опыт съёмок в сериале, было для него в новинку. Он действовал интуитивно, полный решимости подарить Коннору освобождение, прекрасное и сладкое, как он сам. Хадсон насаживался на член нарочито медленно, ему необходимо было привыкнуть к ощущению члена во рту, плюс ко всему, ему нравилось сводить Коннора с ума, заставлять желать большего, умалять о большем. ​— Хаад... Хадди, блять, я-на-грани-остановись-я-слишком-близко! — фраза, прозвучавшая как одно бесконечное слово, подтолкнула Хадсона к более активным действиям. Его язык ещё раз, теперь грубее, потёр чувствительную уздечку, а полные и влажные губы сжались вокруг идеального члена ещё плотнее. Он не видел лица Коннора, но, судя по тому, как тот вцепился в края столешницы и с криком кончил, это был действительно мощный оргазм. С непривычки Хадсон не смог проглотить всё сразу и немного закашлялся; тонкая ниточка спермы стекла из уголка рта, соединяя его губы с ещё пульсирующим членом. ​Хадсон снял ногу Коннора с плеча, поцеловал нежную кожу лодыжки и осторожно опустил её на стол. Он с опаской всматривался в лицо мужчины: сейчас оно было нечитаемым. Глаза плотно закрыты, рот приоткрыт. Это могло быть выражением как бесконечного блаженства, так и сильного разочарования. Хадсон всей душой надеялся, что если они и не смогут больше быть друзьями, то, по крайней мере, он не разочаровал его своим первым в жизни минетом. ​Спустя несколько бесконечных мгновений Коннор открыл глаза. На миг Хадсону показалось, что тот сейчас расплачется, но Конни просто моргнул, приподнялся на локтях и с самым счастливым видом сказал: — Блять, Хадди, и за каким хреном ты столько времени скрывал настолько талантливый рот? ​И вот тут произошло то, что Хадсон не смог бы объяснить ни себе, ни кому-либо другому. Он легко, почти не думая, уничтожил этот счастливый блеск в родных глазах, всего несколькими словами выключив свет во всём мире. Наверное, он просто испугался того, как сильно хотел «впитать» этого мужчину. ​Он нацепил привычную маску Хадсона похуиста и с самым непринуждённым видом вонзил нож прямо в сердце Коннора: — Конни, мой рот всегда был при мне. Просто хотелось проверить, так ли быстро мужчина может сойти от него с ума, как и девушки. Кейтлин не раз говорила, что я доведу до оргазма даже табуретку, если захочу. Вот и стало интересно, так ли это на самом деле... ​Температура в комнате будто упала на тысячу градусов. Тишина резала, как края бумаги, оставляя болезненные раны там, где только что сама жизнь выводила яркие мазки. Коннор встал, и вся его поза теперь напоминала оловянного солдатика: спина прямая, как струна, руки по швам, а на лице — ни единой эмоции. ​— То есть ты хочешь сказать, что тебе просто стало интересно, как далеко как далеко я готов зайти? Сможешь ли сломать меня, вывести на эмоции, заставить меня... кончить? — последнее слово он едва прошептал. ​— О господи, Конни, не драматизируй! Тебе нужен был оргазм, а мне нужно было почувствовать, что я действительно смогу всё, если захочу. Это просто минет, не больше и не меньше. ​«Блять, какого хрена я несу?» — пронеслось в голове. Зачем он говорил то, что никогда не было правдой? Зачем делал больно тому, кто пророс в его лёгких и смешался с кислородом? ​— Пошёл нахуй отсюда! — обычно низкий голос Коннора звенел, как банка с монетами. Ярость клокотала внутри, готовая вырваться ядовитым туманом отчаяния. — Пошёл нахуй, слышишь?! ​Голос Коннора дрогнул, и первые горячие слёзы скатились ему на грудь. Он толкнул Хадсона — коротко и зло. Его лицо исказила гримаса такой боли, что Хадсон почувствовал: между ними, впервые с момента их встречи на пробах, разверзлась бездна. И эту бездну он выкопал сам, собственными руками уничтожив самое волшебное, что было в его жизни. ​Коннор развернулся и ушёл в ванную. Дверь с грохотом захлопнулась. Хадсон тихо собрал вещи, схватил худи и вышел. Тихий щелчок замка прозвучал в его голове как набат. ​Он шёл по ночной улице, и мысли назойливыми стрекозами мелькали в мозгу: «А что если... нет, он, не позволит... не если... к чёрту всё... придурок... урод... выродок...» Его взгляд упёрся в круглосуточное кафе, где на стекле сияла неоновая надпись: «Самая тёмная ночь бывает перед рассветом». ​Да, возможно Хадсон и выключил свет, погасил своё яркое, нежное солнце, но он обязан зажечь его снова. Рассвет обязательно наступит. Для них двоих. ​Коннор (в то же время) ​Дверь закрылась с тихим щелчком, но в голове Коннора он прозвучал, как набат. Хадсон ушёл, и даже не попытался объясниться. Не попытался обратить всё в шутку, сказать, что это очередная идиотская выходка. Он просто ушёл. ​Коннор вцепился в края раковины и глядя в безумные глаза собственного отражения закричал во всю мощь лёгких. Крик быстро сломался и перешёл в вой. Было так больно, словно рёбра сдавили огромные тиски. Он выскочил обратно в комнату, надеясь, что Хадди всё ещё там, что он сейчас всё объяснит и они вместе посмеются, но вокруг было оглушающе тихо. ​Коннор метался по комнате, как раненый зверь, натыкался на углы и пытался дышать. Черновик сценария взлетел в воздух однотонным фейерверком, следом полетела пачка сигарет и, почему-то, диванная подушка. Всё, что попадалось под руку, было слишком мягким или лёгким — ничто так и не разбилось вдребезги, кроме его сердца. ​Спустя целую вечность он обнаружил себя на полу, машинально раскладывающим листы сценария по порядку. Он измучился и замёрз, ведь так и остался голым. И Коннор понял, что в очередной раз ему ложкой в глотку напихали жизненной мудрости, осталось лишь проглотить: сердце может ошибаться, глаза могут ошибаться, даже тело может так сладко и самозабвенно лгать. Но не боль... Только боль всегда права. Продолжение следует.