Сталь

Персефона знала: она должна быть благодарна Рейчел. Рейчел, которая была так добра к ней. Рейчел, которая стала единственной опорой после смерти Ливия, которая приносила котёнка, читала стихи, смешила своими корявыми попытками играть на лире. Которая любила её так, как никто другой. Персефона знала, что в ответ должна любить Рейчел. Она знала это наверняка. Знала — и ничего не могла с собой поделать. Потому что любовь не включается по приказу, как светильник в храме. Она либо есть, либо её нет. А то, что она чувствовала к Рейчел, было чем-то другим. Чем-то липким, тёплым и пугающим одновременно. Смесью запретного влечения и ледяного ужаса. То, что произошло в ту первую ночь, нельзя было забыть. И нельзя было простить — ни Рейчел, ни себе. Черныш спал у неё на коленях, урчал, доверчиво подставляя бархатистый животик. Персефона гладила его и смотрела в одну точку. В голове крутилось одно и то же, день за днём, ночь за ночью. «Если бы не она, Ливий был бы жив». «Если бы не она, я бы не знала этого стыда». «Если бы не она...» Она зажмурилась, проваливаясь в сон прямо так, сидя в кресле. *** Ей снился луг. Бескрайний, зелёный, залитый солнцем. Она бежала босиком по траве, и ветер путался в волосах, и было легко, как в детстве, которого у неё никогда не было. А потом она увидела его. Ливий стоял в тени старого дуба и улыбался. Той самой тёплой, родной улыбкой, от которой у неё всегда таяло сердце. На нём была та же дешёвая туника, в которой она видела его в последний раз, и солнце золотило его русые волосы. — Ливий! Закричала Персефона и бросилась к нему. Она бежала, раскинув руки, готовая обнять, прижаться, уткнуться лицом ему в грудь и никогда больше не отпускать. Но когда она была уже в двух шагах, его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза стали тёмными, пустыми, как у мертвеца. А потом он заговорил. Голосом, в котором не было ни капли той нежности, что он дарил ей при жизни: — Ты предательница. Персефона замерла, как вкопанная. — Что? — Ты встречаешься с той, кто меня убил. Он сказал это спокойно, буднично, словно констатировал погоду. — Ты спишь с ней. Ты принимаешь её подарки. Ты позволяешь ей гладить кота, которого она тебе подарила, пока я гнию на дне морском. — Нет! Закричала Персефона. — Я не сплю с ней! Я ничего ей не позволяю! — Врёшь. Его голос стал громче, и в нём зазвенела сталь. — Ты врёшь себе, Персефона. Ты хочешь её. И ты предаёшь меня каждую минуту, когда думаешь о ней, а не оплакиваешь мою смерть. — Я оплакиваю! Каждую ночь! — Недостаточно. Он шагнул к ней, и его лицо исказилось гримасой ненависти. — ТЫ ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! Персефона проснулась с криком. *** Она сидела в кресле, вся мокрая от пота, сердце колотилось где-то в горле. Черныш, испуганный её криком, спрыгнул с колен и забился под кровать, откуда смотрел жёлтыми глазищами. — Это сон. Прошептала Персефона, хватая ртом воздух. — Просто сон. Но слова Ливия жгли, как клеймо. «Ты встречаешься с той, кто меня убил». «Ты предаёшь меня каждую минуту». Она вскочила, заметалась по комнате. Руки тряслись, в голове гудело. — Это неправда. Бормотала она. — Я не хочу её. Я ненавижу её. НЕНАВИЖУ! Взгляд упал на Черныша. Котёнок жался под кроватью, доверчивый, беззащитный, подарок от неё. И вдруг внутри что-то оборвалось. Персефона бросилась на колени, запустила руку под кровать и вытащила упирающегося котёнка. Маленькое тельце билось в её руках, жалобно пищало, но она не слышала. Она сжимала его тонкую шейку, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, испуганный, живой. — Это из-за тебя. Шептала она, задыхаясь. — Из-за тебя она здесь. Из-за тебя я не могу забыть... Котёнок пищал, царапался, но сил в сердце Персефоны не хватало. Они соскальзывали с гладкой бархатистой кожи, не могли сомкнуться как надо. Черныш вывернулся, упал на пол и пулей умчался обратно под кровать. Персефона рухнула лицом вниз и завыла. Не плакала — выла, как раненый зверь, вцепившись зубами в подушку, чтобы никто не слышал. — Ненавижу. Хрипела она в перерывах между всхлипами. — Ненавижу себя. Ненавижу её. Ненавижу всё... Она не знала, сколько пролежала так. Может, час. Может, два. А потом в дверь постучали. *** Это была Рейчел. Она стояла на пороге, и в руках у неё ничего не было. Ни цветов, ни подарков. Только она сама — в идеально сидящем тёмно-синем хитоне, с безупречной причёской и холодноватой улыбкой на губах. Она смотрела на Персефону так, будто видела её насквозь — растрёпанную, с опухшим от слёз лицом, в мятой домашней тунике. — Привет. Сказала Рейчел. Коротко. Без лишней нежности. Раньше всегда было нежно и ласково.... Персефона отступила на шаг, пропуская её в комнату. Рейчел вошла, окинула взглядом беспорядок, задержалась на подушке, всё ещё влажной от слёз, на кровати, где валялось одеяло, на кресле, где Персефона провела всю ночь. — Плохая ночь? Спросила она, и в голосе не было сочувствия. Только констатация факта. — Нормальная. Неумело соврала Персефона, отводя глаза. Рейчел усмехнулась криво, понимающе. Человечно. — Врёшь. Но ладно. Не мне судить. Она прошла к окну, остановилась, глядя в сад. Несколько секунд молчала. Персефона стояла посреди комнаты, чувствуя себя голой под этим спокойным, оценивающим взглядом. — Я пришла не просто так, детка. Наконец сказала Рейчел, поворачиваясь к ней. — Хватит этих ежедневных посиделок, котят и стихов. Ты уже достаточно пришла в себя. Персефона вздрогнула. — Что? — То. Рейчел сделала шаг к ней, и в этом шаге было что-то хищное, уверенное. — Мы встречаемся уже несколько месяцев. Я прихожу к тебе каждый день. Ты принимаешь меня. Мы разговариваем. Смеёмся. Но это всё детский сад. Мне это надоело. — Я не понимаю... — Прекрасно понимаешь. Рейчел остановилась в шаге от неё, глядя сверху вниз. — Я хочу, чтобы это стало настоящим. Не игра в подружек, не утешение скорбящей девочки. Отношения. Взрослые. Со всеми вытекающими. Персефона открыла рот, но слова застряли в горле. Рейчел смотрела на неё с лёгкой усмешкой, в которой не было ни капли сомнения. — Завтра идём в театр. Потом ужин. Настоящее свидание, как у взрослых людей. Не здесь, не в четырёх стенах, где пахнет твоими страданиями. В город. Так ты согласна? Это был не вопрос. Это был приказ, обёрнутый в вежливость. Персефона сглотнула. — Я... я не знаю... — Знаешь. Рейчел шагнула ещё ближе, почти вплотную. — Ты хочешь этого. Не смей врать ни мне, ни себе. Я вижу, как ты на меня смотришь. Чувствую, как ты дрожишь, когда я рядом. Хватит прятаться. Хватит его любить. Она протянула руку и коснулась щеки Персефоны не ласково, а требовательно, фиксируя её лицо, заставляя смотреть в глаза. — Я не тороплю события. Сказала она тише, но так же твёрдо. — Но и ждать вечность не собираюсь. Ты мне нужна. Вся. Без остатка. И я хочу, чтобы ты тоже меня захотела. По-настоящему. Не из благодарности, не из жалости к себе. Просто захотела. — Рейчел... Выдохнула Персефона. — Завтра. Грубо перебила Рейчел. — В полдень я пришлю повозку. Оденься красиво. И перестань уже мучить котенка. Она бросила быстрый взгляд под кровать, где жался Черныш, и усмехнулась. Потом развернулась и вышла, не прощаясь. Дверь закрылась. Персефона осталась одна, прижимая ладонь к щеке, к тому месту, где только что были её пальцы. Сердце колотилось где-то в горле. Она подошла к кровати, села, обхватила себя руками. Черныш, убедившись, что опасность миновала, вылез из-под кровати и запрыгнул к ней на колени. Персефона машинально погладила его, глядя в одну точку. — Завтра. Прошептала она. — Завтра. *** Театр оказался именно таким, каким его описывала Рейчел, огромным, каменным, пахнущим пылью и тысячами зрителей. Солнце клонилось к закату, окрашивая белые колонны в золотисто-розовый цвет, и Персефона ловила себя на том, что смотрит не на сцену, а на сидящую рядом женщину. Рейчел была прекрасна в этом свете. Тонкий профиль, распущенные волосы, лёгкая, чуть насмешливая улыбка, когда актёры на сцене отпускали особенно глупую шутку. Она поймала взгляд Персефоны и чуть заметно приподняла бровь. — На сцену смотри. Шепнула она. — Я потом с тобой наговорюсь. Персефона вспыхнула и уставилась на актёров, но краем глаза всё равно следила за Рейчел. Та сидела расслабленно, чуть откинувшись на каменную скамью, и казалась единственным человеком в этом театре, кому было действительно всё равно на происходящее на сцене. *** После театра они сидели в маленькой таверне на окраине города. Рейчел выбрала это место специально — подальше от любопытных глаз, от отцовских знакомых, от всех, кто мог бы осудить или перешептываться. Здесь пахло жареным мясом и свежим хлебом, играла тихая музыка, и никто не обращал на них внимания. Персефона почти не притронулась к еде. Рейчел пила вино, откинувшись на спинку скамьи, и рассказывала. — ...А однажды этот пёс, старый уже, увязался за мной на деловую встречу. Представляешь? Зашёл в кабинет к самому важному торговцу в порту и улёгся у его ног. И спал там весь разговор, храпел так, что стены дрожали. А торговец этот, между прочим, зверей боялся до дрожи в коленях. Сидел на своём кресле, ноги поджав, и трясся, но виду не подавал. Персефона невольно улыбнулась. — И что? Договорились? — Подписали контракт через полчаса. Он так хотел, чтобы мы поскорее ушли, что согласился на все мои условия. Рейчел усмехнулась. — Люди смешны, когда боятся. Этим надо пользоваться. Она говорила это так спокойно, буднично, словно обсуждала погоду. Персефона поёжилась, но смолчала. — А твой отец. Вдруг сказала Рейчел, меняя тему. — Он знает, что мы здесь? — Нет. —Персефона покачала головой. — Я сказала, что иду в библиотеку. Рейчел одобрительно кивнула. — Умница. Меньше знает — лучше спит. — Рейчел... Персефона помолчала, собираясь с духом. — А как ты попала на шахты? Ты говорила, что работала там в детстве. Но как? Откуда? Рейчел допила вино, поставила кубок на стол. Несколько секунд молчала, глядя куда-то в сторону. — Работала. Коротко ответила она. — Давно. — А как ты туда попала? — Попала. Рейчел пожала плечами. — Сирота я. Сама выживала. Персефона помолчала, чувствуя, что ответ её не удовлетворяет. — А на шахтах... что ты там делала? Там же, наверное, ужасно? — Ужасно. Согласилась Рейчел с лёгкой усмешкой. — Работала, — Сбежала? — Персефона подалась вперёд. Рейчел снова пожала плечами — слишком небрежно, слишком легко для такого вопроса. — Сбежала, да. Ногами. Долго шла. — Она махнула рукой, давая понять, что тема закрыта. — Скучная история. Не о чем рассказывать. — Не скучная. Возразила Персефона. — Я хочу знать. Рейчел посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В нём не было тепла — только холодная оценка, словно она прикидывала, сколько правды можно выдать этому человеку. — В другой раз. Сказала она наконец. Тон не допускал возражений. — Сегодня не хочу портить вечер старыми проблемами. Она наполнила кубки снова. — Расскажи лучше, понравился ли тебе актёр, который играл царя? По-моему, он ужасно переигрывал. Такое ощущение, что его учил лицедейству пьяный сатир. Персефона поняла: разговор закрыт. Рейчел умела закрывать темы так же легко, как захлопывала двери перед нежеланными гостями. — Переигрывал. Согласилась она, принимая правила игры. — Но смешно было. — Вот именно. Рейчел подняла кубок. — За смешное. *** Они говорили о пустяках весь остаток вечера. О том, какие дурацкие костюмы были у актёров. О том, что виноград в этой таверне кислый, а хлеб — идеальный. О том, что Черныш наверняка уже сожрал её сандалии. О том, что звёзды сегодня особенно яркие. Рейчел рассказывала забавные истории о своих торговых поездках — о капитанах, которые вечно всё путают, о купцах, которые пытаются её обмануть и неизменно проигрывают, о том, как она однажды заставила целую гильдию торговцев рыбой подписать контракт на её условиях, просто пересидев их в переговорах. — Они сменяли друг друга каждые два часа. Рассказывала она, усмехаясь. — А я сидела. Ела их хлеб, пила их вино и улыбалась. На третьи сутки они сдались. Подписали всё, что я хотела. — Ты жестокая. Сказала Персефона, но в голосе её не было осуждения. Только удивление. — Я эффективная. Поправила Рейчел Персефону. — Есть разница, и она огромная. Она смотрела на Персефону, и в её глазах мелькнуло что-то — может быть, нежность, может быть, просто удовлетворение от того, что добыча рядом. — А ты. Спросила она вдруг, — чего ты хочешь? На самом деле? Персефона замерла. Вопрос застал врасплох. — Я... не знаю. Честно ответила она. — Раньше я знала. А теперь... — А теперь? Рейчел подалась вперёд. Персефона посмотрела в её глаза — и утонула. В этом холоде, в этой стали, в этой скрытой страсти, которая жила где-то глубоко внутри. — Теперь я не знаю, чего хочу. Прошептала она. — Кроме одного. — Чего? — Быть с тобой. Слова вырвались сами, прежде чем она успела подумать. Рейчел улыбнулась. Медленно, довольно, по-хозяйски. — Это уже прогресс. Сказала она. — Будем работать дальше. *** Когда они вышли из таверны, ночь уже опустилась на город. Звёзды горели ярко, воздух был прохладным. — Проводить тебя до дома? Спросила Рейчел. Это был не вопрос — просто формальность. — Проводи. Они шли медленно, почти не касаясь друг друга, между ними было холодное молчание. У ворот дома Никоса Персефона остановилась, повернулась к Рейчел. — Спасибо за сегодня. Сказала она. — Это был... необычный вечер. — Правда? Рейчел приподняла бровь. — Я думала, это только начало. Она шагнула ближе, взяла лицо Персефоны в ладони и поцеловала её. Коротко. Требовательно. Вкусненько. — До завтра. Сказала она, отстраняясь. — И не думай передумать. И ушла, не оглядываясь. Персефона стояла у ворот, прижимая пальцы к губам, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Или же строится заново. Она ещё не понимала. *** В комнате её ждал Черныш. Голодный, возмущённый, но живой. Она подхватила его на руки, прижала к груди. — Она ничего не рассказывает, малыш. Прошептала Персефона. — Ни про родителей, ни про шахты. Только «сирота», только «работала». А я даже не знаю, что там было на самом деле. Котёнок лизнул её в нос и заурчал. — Но почему-то мне всё равно хорошо с ней. Продолжала Персефона, глядя в окно на звёзды. — Даже зная что я поедательница. Кот не ответил. Персефона вздохнула, ложа ему в миску мясо и легла в кровать, всё ещё чувствуя на губах вкус её поцелуя. Жёсткий. Требовательный. Настоящий. «Завтра». Подумала она. — «Завтра я снова её увижу». И уснула. Впервые за долгое время как младенец. Возможно из-за усталости. Возможно из-за любви Рейчел.