Сталь

На следующий день Рейчел появилась у ворот дома Никоса ровно в полдень. Без стука, без предупреждения — просто вошла в сад, где Персефона сидела на скамье с книгой, и остановилась напротив, загораживая солнце. — Одевайся. Сказала она коротко. — Сегодня едем ко мне. Персефона подняла глаза. Вопрос «а если я не хочу?» замер на губах, так и не сорвавшись. Рейчел смотрела на неё с той спокойной, уверенной властностью, которая не оставляла места для возражений. — Хорошо. Тихо сказала Персефона и пошла переодеваться. Она уже привыкла. К этому тону, к этим приказам, замаскированным под приглашения. К тому, что мнение Персефоны спрашивает только для проформы, а потом всё равно делают по-своему. Странно, но это даже успокаивало. Когда за ты решаешь, не нужно мучиться. Через полчаса они уже тряслись в повозке по направлению к дому Рейчел. Та сидела рядом, прямая как струна, и смотрела в окно. Молчала. Персефона тоже молчала, только краем глаза поглядывала на её профиль — точеный, холодный, прекрасный. «Интересно, что она задумала на этот раз?» Думала Персефона, но спрашивать не решалась. Они подъехали к дому Рейчел, когда солнце уже начало клониться к закату. Персефона вышла из повозки и замерла. Дом был неузнаваем. Всё вокруг было увито цветами. Белые розы, лилии, какие-то незнакомые Персефоне пышные бутоны кремового цвета — они свисали гирляндами с колонн, обвивали перила лестницы, лежали на ступенях живыми дорожками. Воздух был густым, сладким, почти невыносимым от этого цветочного запаха. — Рейчел... Что это? Выдохнула Персефона. Но Рейчел уже тащила её за руку внутрь, не давая опомниться. В доме было ещё больше цветов. И люди. Много людей — разодетых, нарядных, с бокалами в руках, они заполняли холл, гостиную, толпились у дверей в столовую. Женщины в ярких хитонах и пеплосах, мужчины в дорогих плащах, украшения, смех, музыка — Персефона растерянно оглядывалась, чувствуя себя мышью, попавшей в мышеловку. Рейчел же на вид была уверена. Никто бы и не понял что внутри она тоже волнуется, даже сильнее чем Персефона. — Рейчел, что происходит? Кто все эти люди? — Свадьба. Коротко ответила Рейчел, не сбавляя шага. — Чья свадьба? — Дочери моего старшего брата. Какая разница? Она тянула Персефону через толпу, и та послушно шла, потому что единственной альтернативой было остаться одной среди этих чужих, нарядных, смеющихся людей. Рейчел уверенно прокладывала путь сквозь гостей, кивала знакомым, на чьи-то приветствия отвечала лёгким взмахом руки, и наконец они добрались до первого ряда. Здесь стояли скамьи, обитые тканью, и на одной из них, в самом центре, были два свободных места. — Садись. Рейчел указала на место рядом с собой. Персефона села, чувствуя себя совершенно неуместно в этом цветочном великолепии, среди этих нарядных людей, в своём простом, скромном платье, в котором вышла из дома. Она сжалась, втянула голову в плечи, но Рейчел, кажется, ничего не замечала. Она сидела рядом, прямая, спокойная, и смотрела на импровизированный алтарь, где уже стояли жрец и двое — жених и невеста. Невеста была молоденькой, совсем девочкой, в белоснежном хитоне, расшитом золотыми нитями, с венком из живых цветов на голове. Она дрожала и улыбалась одновременно, и эта улыбка была такой искренней, такой счастливой, что у Персефоны защемило сердце. Жрец начал церемонию. Голос его звучал торжественно и монотонно, слова лились рекой — о любви, о верности, о том, что боги благословляют этот союз. Персефона слушала вполовину уха, разглядывая невесту. А потом настал момент клятвы. — Я, Филомена, дочь Архиппа, беру тебя, Липия, сына Деметрия, в мужья перед лицом богов и людей. Обещаю быть с тобой в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит нас. Голос девочки звенел, срывался, но в нём была такая сила, такая вера, что Персефона невольно затаила дыхание. Она смотрела, как жених берёт руки невесты в свои, как надевает кольцо ей на пальчик, как они обмениваются поцелуем — целомудренным, почти детским, но таким настоящим. И вдруг — горячее дыхание у самого уха. Губы Рейчел коснулись её виска, и тихий, почти неслышный шёпот прозвучал прямо в мозг: — А это могли бы быть мы. Персефона вздрогнула всем телом. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле. Она медленно повернула голову и встретилась с глазами Рейчел. Те смотрели на неё в упор. В них не было вопроса. В них было утверждение, и скрытая тревога. Приказ. Обещание. Надежда. Тревоган. Всё сразу. — Что? Выдохнула Персефона одними губами. — Тише. Рейчел чуть заметно улыбнулась и отвернулась к алтарю, будто ничего не случилось. Персефона смотрела на неё, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Церемония продолжалась, гости хлопали, кто-то кричал «Слава молодым!», музыка заиграла громче, но она ничего не слышала. Только эти пять слов бились в висках, как птица в клетке: «А это могли бы быть мы». *** Свадебный пир длился до глубокой ночи. Персефона сидела за столом, прижатая к боку Рейчел, и механически жевала то, что клали в её тарелку. Она почти не чувствовала вкуса. Глаза её были прикованы к молодым — к тому, как жених то и дело касался руки невесты, как она краснела и улыбалась, как они смотрели друг на друга так, будто весь мир перестал существовать. Рядом с ней Рейчел вела светские беседы с соседями, смеялась шуткам, поднимала бокал за здравие. Но иногда — всего на секунду — её рука ложилась на колено Персефоны, и та чувствовала этот жар сквозь ткань платья. Или пальцы Рейчел чуть касались её запястья, когда та тянулась за кубком. Или взгляд задерживался на мгновение дольше, чем требовали приличия. Персефона дрожала, но не могла пошевелиться. Как кролик перед удавом. Когда всё закончилось и гости начали расходиться, Рейчел взяла её за руку и повела в глубь дома. Прочь от шума, прочь от музыки, прочь от людей. — Куда мы? Спросила Персефона, хотя уже знала ответ. — Ко мне. В голосе была тихая тряска. Они поднялись по лестнице, прошли длинным коридором, и Рейчел распахнула дверь в свою спальню. Комната была огромной. В центре — кровать под балдахином, застеленная тёмным шёлком. У стены — камин, в котором весело потрескивали дрова. На столике у окна — графин с вином и два кубка. И везде — снова цветы. На подоконнике, на тумбочках, даже на полу у кровати — лепестки роз, усыпавшие тёмный ковёр. — Садись. Рейчел указала на кровать. Персефона села. Руки её дрожали, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей комнате. Рейчел подошла к столику, налила вина в оба кубка. Один протянула Персефоне, второй взяла сама. — Выпей. Расслабься. Пожалуйста. Персефона сделала глоток. Вино обожгло горло, разлилось теплом внутри. Рейчел села рядом. Совсем близко. Так, что Персефона чувствовала её запах — тот самый, с нотками лаванды и чего-то ещё, тёмного, дразнящего. — Ты сегодня очень красивая. Тихо сказала Рейчел, и в голосе её не было привычной стали. Только мягкость. Только тепло. — Я засматривалась на тебя весь вечер. Персефона опустила глаза. — Я в этом старом платье... — Ты в чём угодно красивая. Рейчел взяла её за подбородок, заставила поднять голову. — Ты самая красивая женщина, которую я видела в своей жизни. И я хочу, чтобы ты это знала. Она поцеловала её. Медленно. Нежно. Совсем не так, как в прошлый раз — требовательно и жёстко. Сейчас её губы были мягкими, тёплыми, изучающими. Она будто спрашивала разрешения, будто боялась спугнуть. Персефона ответила. Сама не заметила, как. Просто вдруг поняла, что целует её в ответ, и что это правильно. Что это единственное правильное, что случилось с ней за последние месяцы. Рейчел углубила поцелуй, притягивая её ближе, и Персефона чувствовала, как тает, как теряет себя в этом тепле, в этом запахе, в этих руках, которые гладили её по спине, по плечам, по волосам... — Я хочу тебя. Прошептала Рейчел ей в губы. — Всю. Без остатка. Молю. Персефона открыла глаза. В них стояли слёзы — непонятно отчего. От страха, от желания, от того, что внутри всё кричало «да», а где-то глубоко, на самом дне, всё ещё бился голос Ливия: «Предательница». — Я... я не знаю... Выдохнула она. Рейчел отстранилась ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — Чего ты боишься? Спросила она тихо. — Меня? — Тебя. Себя. Того, что я чувствую. Всего. — А что же ты чувствуешь? Персефона зажмурилась. Слова вырвались сами, помимо воли. Будто бы Рейчел управляла ей телепатически: — Что я хочу тебя. Что я схожу с ума, когда ты рядом. Что я ненавижу себя за это, потому что он... потому что Ливий... но я ничего не могу с собой поделать! Она разрыдалась. Рейчел прижала её к себе, гладила по голове, шептала что-то успокаивающее, и от этого тепла слёзы лились ещё сильнее. — Тише, тише... Шептала Рейчел. — Я здесь. Я никуда не уйду. Всё хорошо. — Это не хорошо! Всхлипывала Персефона. — Это ужасно! Я предаю его память! Я... — Ты живая. Ты здесь. Рейчел взяла её лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. — Ты имеешь право быть живой. Имеешь право чувствовать. Имеешь право быть счастливой. Он бы этого хотел? — Не знаю... — Я знаю. Если он тебя любил — он бы хотел, чтобы ты была счастлива. А не гнила заживо в своей скорби. Персефона смотрела на неё, и в глазах её постепенно появлялось что-то новое. Надежда? Смирение? Принятие? — Поцелуй меня ещё. Попросила она тихо. Рейчел улыбнулась — светло, радостно, совсем не по-деловому — и поцеловала, своим страстным, властным поцелуем. *** Они целовались, и время перестало существовать. Губы Рейчел были мягкими, тёплыми, настойчивыми — но не требовательными. Она целовала Персефону так, будто та была сделана из самого хрупкого стекла, будто одно неосторожное движение могло разбить её вдребезги. И от этой бережности у Персефоны кружилась голова сильнее, чем от вина. — Тш-ш-ш... Выдохнула Рейчел ей в губы, когда Персефона всхлипнула — то ли от страха, то ли от облегчения. — Я никуда не тороплюсь. Мы никуда не торопимся. Её пальцы скользнули по щеке Персефоны, убирая влажные дорожки слёз, потом опустились ниже, к шее, к ключице, к завязкам платья. Она распускала их медленно, одну за одной, целуя каждый открывающийся участок кожи — плечо, ямочку между ключиц, нежную впадинку у горла. Персефона дрожала. Не от холода — в комнате было тепло, камин весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Она дрожала от того, как Рейчел смотрела на неё — с таким благоговением, с такой жадной нежностью, будто перед ней было не просто тело, а величайшее сокровище мира. — Какая же ты красивая. Прошептала Рейчел, когда платье упало на пол, оставляя Персефону в одном тонком нижнем хитоне. — Боги, какая же ты прекрасна. Она не набрасывалась, не спешила. Она опустилась на колени перед ложем, на котором сидела Персефона, и прижалась губами к её колену. Поцеловала. Потом чуть выше, по внутренней стороне бедра. Ещё выше. Медленно. Невыносимо медленно. — Рейчел... Выдохнула Персефона, вцепившись пальцами в покрывало. — Пожалуйста... — Что «пожалуйста», мм? В голосе Рейчел звучала улыбка. — Скажи, чего ты хочешь. Давай же. — Я... я не знаю... я просто... — Хорошо. Тогда я покажу. Она откинула край хитона, открывая самое сокровенное, и прильнула губами. Персефона ахнула, выгнулась дугой, но Рейчел не ускорилась — продолжала ласкать медленно, нежно, изучающе, будто пробовала на вкус редкое вино. Язык её двигался лениво, выписывая круги, касаясь самых чувствительных мест с такой точностью, будто она знала тело Персефоны лучше, чем та сама. А может, и знала — после той первой ночи, после всего, что было, она успела изучить каждую реакцию, каждый вздох, каждую дрожь. — Хорошо? Спросила Рейчел, на секунду отрываясь. — Да... Выдохнула Персефона, и голос её сорвался на стон. — Да, пожалуйста, не останавливайся... Рейчел и в правду не останавливалась. Она довела её до первого оргазма мягко, почти ласково, чувствуя, как тело Персефоны сжимается, пульсирует, как она кричит — тихо, приглушённо, закусывая губу, чтобы не разбудить весь дом. Когда спазмы стихли, Рейчел поднялась, легла рядом, обняла, прижала к себе. Персефона уткнулась лицом ей в плечо, тяжело дыша. — Это было... Начала она. — Это было только начало. Рейчел поцеловала её в висок. — Ты готова идти дальше? Персефона кивнула, не в силах говорить. Рейчел уложила её на спину, нависла сверху, опираясь на локти. В её глазах плясали отблески камина — или что-то другое, более тёмное, более жадное. — Скажи мне, если станет больно. Скажи, если захочешь остановиться. Договорились? — Договорились. Рейчел поцеловала её — глубоко, влажно, даря вкус её самой на своих губах. И одновременно с этим её рука скользнула вниз, пальцы коснулись входа — влажного, горячего, готового. — Расслабься. Прошептала она. — Доверься мне уже наконец. Палец вошёл медленно. Очень медленно. Персефона выдохнула, чувствуя, как наполняется, как тело принимает эту ласку — уже не чужую, уже родную. — Хорошо? Спросила Рейчел. — Хорошо... Второй палец вошёл так же медленно, осторожно, растягивая, подготавливая. Рейчел двигалась ритмично, но мягко, без той жёсткости, что была в первую ночь. Теперь она не брала — она просила. И Персефона отдавалась, позволяла, хотела. — Ещё... Выдохнула она. — Пожалуйста, ещё... Третий палец — и Персефона застонала громче, выгибаясь навстречу. Рейчел ускорилась, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг пальцев, как дыхание Персефоны сбивается, как она приближается к раю. И когда Персефона кончила — с криком, с содроганием, с мокрыми дорожками слёз на висках, — Рейчел поцеловала её в губы, забирая этот крик себе. *** Они лежали, тяжело дыша, переплетённые телами, и Рейчел чувствовала, как внутри разливается тепло — не только от психического оргазма, но от чего-то большего. От того, что её хотели. По-настоящему. — Рейчел. Прошептала Персефона. — М? — Я хочу тебя. Тоже. Рейчел приподнялась на локте, улыбнулась той самой тёплой улыбкой. — Ты хочешь? — Да. И тогда Рейчел перевернулась на спину, увлекая Персефону за собой. В следующее мгновение они уже лежали в позе ножниц — бёдра переплетены, самые сокровенные места прижаты друг к другу. Персефона ахнула от неожиданности — и от того жара, что передавался от тела к телу. — Просто двигайся. Прошептала Рейчел, глядя ей в глаза. — Чувствуй меня. Делай так, как тебе хорошо. Персефона задвигалась — неуклюже, робко, но с каждым движением всё смелее. Трение рождало искры, разбегающиеся по телу, и она чувствовала, как Рейчел дышит всё чаще, как её пальцы впиваются в бёдра, как она прикусывает губу, сдерживая стоны. — Да... Выдохнула Рейчел. — Вот так... Боги, да... Персефона смотрела на неё — на эту сильную, властную женщину, которая сейчас лежала под ней, открытая, уязвимая, дрожащая от желания, — и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не только физическая — другая. Та, что рождается, когда понимаешь: ты можешь дать кому-то наслаждение. Ты можешь быть нужной. Она ускорилась, прижимаясь теснее, и вдруг Рейчел выгнулась, вскрикнула, и Персефона почувствовала, как по её бедру разливается тепло — и одновременно с этим, от этого звука, от этого движения, от этого понимания, что она смогла, — её собственное тело содрогнулось в сладкой судороге. Они кончили вместе. Почти одновременно. И рухнули в объятия друг друга, тяжело дыша, мокрые от пота, счастливые до одури. *** Несколько минут они лежали молча, только дыхание нарушало тишину. Первой заговорила Рейчел: — Ты удивительная. — Я? Персефона слабо усмехнулась. — Это ты удивительная. Ты... ты показала мне, что я могу. Что я не сломана. Рейчел притянула её ближе, поцеловала в макушку. — Ты никогда не была сломана, глупая. Ты просто забыла, что умеешь чувствовать. А я напомнила. — Спасибо. — Не за что. Это было чистое удовольствие. Исключительно для меня. Персефона рассмеялась — тихо, счастливо — и прижалась к ней крепче. За окном светало, камин догорал, отбрасывая последние тёплые блики на их сплетённые тела. — Рейчел? — М? — Я люблю тебя. Рейчел замерла на секунду. Потом повернулась, заглянула в глаза — и улыбнулась так светло, как улыбаются только самым родным. — И я тебя люблю, Персик. Больше жизни. *** Они уснули под утро, так и не разомкнув объятий. И это был самый спокойный, самый сладкий сон в их жизни. Они лежали в постели, уставшие, счастливые, опустошённые. За окном давно рассвело, но ни одной из них не хотелось вставать. Персефона прижималась к груди Рейчел, слушая, как бьётся её сердце. Ровно, сильно, уверенно. Влюблено. — Ты не пожалеешь? Спросила она вдруг. — О чём? — Обо мне. Рейчел провела рукой по её волосам. — Никогда. — А если я сбегу? — Найду. — А если я не смогу забыть его? — Не надо забывать. Просто живи дальше. Со мной. Живи нашими отношениями. Персефона замолчала, переваривая. — Рейчел? — М? — А что мы скажем папе? Рейчел приподнялась на локте, заглянула в её глаза. — А что мы ему скажем? Ничего не скажем. Она поцеловала её в лоб, в нос, в губы. — А теперь в ванную. Завтрак ждать не будет. Персефона закрыла глаза, чувствуя, как уходит напряжение, как расслабляется тело, как засыпает душа. Рядом было тепло. Надёжно. Спокойно. Но дремя продлилась не долго. *** Персефона с трудом разлепила глаза, когда Рейчел мягко коснулась её плеча. — Вставай, соня. Купальня ждёт. Персефона застонала, зарываясь лицом в подушку. Тело было приятно тяжёлым, разморённым, и так не хотелось вылезать из этого тепла, из этого кокона, сотканного из запаха Рейчел, из шёлка простыней, из тишины утра. — Ещё пять минуточек... Пробормотала она в подушку. Рейчел усмехнулась и легонько шлёпнула её по округлому заду. — Вставай, или я затащу тебя в ванну прямо так. Персефона фыркнула, но всё же приподнялась, глядя на Рейчел затуманенным со сна взглядом. Та сидела рядом, уже накинув лёгкий хитон, и смотрела на неё с той самой тёплой, почти родной улыбкой. — Ладно, ладно, иду. Она выбралась из постели, на мгновение замерла под взглядом Рейчел, чувствуя себя неловко — и в то же время странно гордясь собой, своим телом, тем, что оно нравится этой женщине. — Не смотри так. Крикнула Персефона, прикрываясь руками. — Почему же? Рейчел приподняла бровь. — Ты прекрасна. Я буду смотреть столько, сколько захочу. Персефона покраснела и поспешила скрыться в купальной комнате. *** Вода была горячей, почти обжигающей, и это было именно то, что нужно. Персефона сидела под водой, закрыв глаза, и позволяла слугам смывать с неё следы прошедшей ночи. И не только следы — будто смывало и старую боль, и вину, и страхи, въевшиеся в кожу за эти месяцы. Она провела руками по телу, касаясь мест, где ещё горели следы пальцев Рейчел, и улыбнулась своим мыслям. Впервые за долгое время улыбка была лёгкой, настоящей. Когда она вышла из купальни, завёрнутая в большой мягкий хитон, в спальне уже никого не было. Только горел камин, отбрасывая тёплые блики, да из коридора доносились тихие шаги — Рейчел ушла в свою ванну. Персефона подошла к окну, выглянула в сад. День обещал быть ясным, солнечным. Где-то внизу слуги уже хлопотали по хозяйству, а в ветвях старого дуба пересвистывались птицы. Она обернулась, чтобы найти свою одежду, и замерла. На столике у кровати стоял поднос. Большой, плетёный, застеленный белоснежной льняной тканью. На нём — две тарелки с дымящимися лепёшками, щедро политыми мёдом и усыпанной свежими ягодами. Две чашки с дымящимся кофем. Тарелка с нарезанными фруктами — инжир, гранат, виноград. И отдельно — маленькая вазочка с оливками и ломтики свежего хлеба, ещё тёплого, судя по лёгкому пару. Персефона подошла ближе, разглядывая это великолепие. Кто-то очень постарался. Кто-то знал, что она любит на завтрак. Кто-то хотел, чтобы её утро началось с этого — с заботы, с тепла, с понимания, что она важна. Рядом с подносом лежала маленькая записка, нацарапанная знакомым, резким почерком Рейчел: «Завтрак для моей девочки. Не смей начинать без меня иначе отшлёпаю». И рядышком начерчено сердечко. Персефона улыбнулась, прижимая записку к груди. Внутри разливалось что-то тёплое, похожее на котёнка Черныша, когда тот мурлыкал у неё на коленях. Она села на край кровати, кутаясь в хитон, и стала ждать. Смотрела на поднос, на солнечные блики на полу. И впервые за долгое время ей было просто хорошо. Спокойно. Дома. Когда дверь открылась, она обернулась. Рейчел стояла на пороге в хитоне, свободном, длинном хитоне, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Без макияжа, без деловой брони, без своей ледяной маски — она выглядела почти уязвимой. И от этого ещё более прекрасной. — Ты не начала? Спросила она с лёгкой улыбкой. — Ждала тебя. Ответила Персефона. — Как ты и написала. Рейчел подошла, села рядом, и они оказались совсем близко — две женщины в хитонах, пахнущие мылом и цветами, глядящие на завтрак, приготовленный для них двоих. — Нравится? Спросила Рейчел, кивая на поднос. — Очень. Персефона взяла её за руку. — Ты... ты приготовила это? — Нет. Распорядилась с вечера. Сказала, что завтрак должен быть особенным. — Для кого? Рейчел посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Для нас. Милая. Для нас. Они ели молча, передавая друг другу фрукты, иногда сталкиваясь пальцами и задерживая касание дольше нужного. Это была особая близость — не та, что ночью, в страсти и криках, а другая. Тихая. Домашняя. От которой хотелось плакать, потому что такого у Персефоны не было никогда. — Вкусно? Спросила Рейчел, наблюдая, как Персефона уплетает лепешку. — Очень. Персефона облизала ложку. — А у тебя? — У меня вкуснее. Хитро усмехнулась Рейчел. — Хочешь попробовать? М? Она протянула свою вилку, и Персефона послушно открыла рот, позволяя себя покормить. Это было так интимно, так... по-особенному, что у Рейчел было в душе приятнее чем у кого либо в этом мире. — Эй, ты чего? Персефона сразу заметила, коснулась пальцем её щеки. — Слёзы? — Всё хорошо. Быстро сказала Рейчел, улыбаясь сквозь влажные глаза. — Просто... я никогда не завтракала так. Никто никогда не любил меня так. — Теперь будет. Уверенно сказала Персефона. — Каждое утро, если захочешь. — Каждое утро? Переспросила Рейчел, и в голосе её прозвучала робкая надежда. Рейчел взяла её за подбородок, заглянула в глаза. — Если ты захочешь оставаться. Если захочешь просыпаться со мной каждое утро. Если захочешь, чтобы это было навсегда. Персефона смотрела на неё и видела в этих холодных обычно глазах то, чего никогда не замечала раньше — страх. Рейчел боялась. Боялась, что её прогонят. Боялась, что всё это — лишь сон. — Я хочу. Выдохнула Персефона. — Я хочу просыпаться с тобой. Каждое утро. Всегда. Рейчел выдохнула — так, будто всё это время задерживала дыхание. И поцеловала её. Прямо над подносом с завтраком, над остывающими лепёшками и недоеденными фруктами. Поцеловала так, что у Рейчел снова потемнело в глазах. — Я люблю тебя. Прошептала Персефона ей в губы. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю. Ответила Рейчел. — Потому что я люблю тебя сильнее. Они сидели, обнявшись, глядя, как поют птицы под окном, как солнечные лучи заливают комнату, как на подносе остывает завтрак, который уже никто не доест. — Чем займёмся сегодня? Спросила наконец Персефона. Рейчел усмехнулась, прижимая её крепче. — Для начала —доделаем то, что не доделали ночью. А потом... потом будет видно. Персефона рассмеялась и ткнула её локтем в бок. — Ненасытная. — А ты как думала? Рейчел приподняла бровь. — Я ждала тебя слишком долго, чтобы теперь тратить время на сон. — Тогда не будем тратить. Шепнула Персефона, притягивая её к себе. Поднос с завтраком был аккуратно переставлен на тумбочку, и утро продолжилось так, как и должно было — в объятиях, в поцелуях, в тихом счастье двоих, которые наконец-то нашли друг друга.