Сталь

Еще одна ночь, ещё одна встреча. Рейчел как всегда прижалась сзади к спине Персефона, обняв её. Персефона уже думала начать свои походы в мир грёз. Но голос ночного зверя не дал: — Персик... Бархатный голос у самого уже, ласковый, хриповат после бурной ночи любви — Ммм? Уже сонно промычала Персефона, она давно смирилась с тем что Рейчел называла её Персиком или же сучкой. Кажется Рейчел было до одного места на нравилось ли Персефоне или нет, самое главное что этот Персик был мягким и сладким. — Знаю это не очень романтично но... — Но что? Персефона оживилась в голосе появилась любопытство. — Есть предложение веков. Голос Рейчел прозвучал буднично, словно речь шла о новой партии инжира или выгодном фрахте корабля. Но Персефона уже знала: за этой напускной лёгкостью всегда скрывалось нечто такое, от чего потом долго не могла прийти в себя. Она перевернулась в кольце рук, чтобы видеть лицо Рейчел. В полумраке спальни, освещённой лишь догорающими углями камина, её глаза казались двумя тёмными, бездонными колодцами. — Какое же? Спросила Персефона, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. Рейчел улыбнулась. Не той мягкой, утренней улыбкой, которой одаривала её за завтраком. А другой — той самой, хищной, от которой по спине бежали мурашки. — Выходи за меня замуж. Персефона замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, выстукивая бешеный ритм. — Что? Выдохнула она. — Рейчел, ты… ты с ума сошла? — Вполне возможно. Спокойно согласилась Рейчел, приподнимаясь на локте. Простыня сползла, открывая плечи, покрытые следами их общей ночи, но она даже не думала прикрываться. — Но это не отменяет моего предложения. Персефона села на кровати, натягивая простыню до шеи, словно та могла защитить её от этого безумия. В голове шумело, мысли путались. — Рейчел, мы… Она запнулась, подбирая слова. — Мы друг друга не знаем. Наши отношения только недавно начались. Мы… — Не знаем? Перебила Рейчел, и в её голосе появилась та самая сталь, которую Персефона научилась распознавать. — Персик, милая моя, ты серьёзно? Она села напротив, глядя в упор. Камин догорал, отбрасывая последние красные блики на её лицо, делая черты резче, глаза глубже. — Я знаю, какие завтраки ты любишь. Начала Рейчел медленно, загибая пальцы, словно вела учёт. — Тёплые лепёшки с мёдом и свежими шоколадными или же ягодами йогуртами. Кофе с молоком, но только если молоко не слишком жирное. Я знаю, как ты врёшь — начинаешь опускаться взгляд и делаешь холодный вид. Персефона хотела что-то сказать, но Рейчел не дала ей и вставить словечка. — Я знаю, как ты сопишь, когда спишь. Тихо, почти неслышно, но если прислушаться — можно уловить этот ритм. Я знаю, что ты спишь всегда на правом боку, свернувшись калачиком, даже в самую жаркую ночь. Я знаю, что у тебя во время зевоты текут слёзы — и ты каждый раз устаёшь от этого, как будто это адская работа их вытирать. Она замолчала, и в тишине спальни её слова повисли тяжёлым, почти осязаемым грузом. — Я знаю, что у тебя во сне всегда открыты ноги. Добавила она тише, с лёгкой усмешкой. — Будто вечная жара, и ты вечно убираешься одеяло когда я их накрываю. И я знаю, как ты любишь сплетни — делаешь вид, что это ниже твоего достоинства, а сама замираешь и слушаешь, боясь пропустить хоть одну сплетню. — Рей… Выдохнула Персефона, чувствуя, как душа замирает, Рейчел изучила её на столько сильно что было боязна. — Что ещё мне нужно знать? Рейчел развела руками, и в этом жесте было столько уверенности, что у Персефоны перехватило дыхание. — Я знаю, от чего ты плачешь. От чего смеёшься. Какие книги ты перечитываешь по три раза, делая вид, что ищешь там что-то новое. Я знаю, что ты боишься крови, хотя всем говоришь, что это глупо. Я знаю, что ты каждую ночь перед сном гладишь меня по голове и шепчешь мне что-то — я никогда не могла разобрать, но мне и не надо. Мне и так нравится.. Очень... Она подвинулась ближе, взяла лицо Персефоны в ладони. — Ты думаешь, это не знание? Ты думаешь, чтобы узнать человека, нужно прожить с ним двадцать лет и родить троих детей? Нет, Персик. Человек узнается в мелочах. В том, как он дышит во сне. Как морщит нос, когда кофе слишком горький. Как молчит, когда больно, и как смеётся, когда по-настоящему хорошо. Я всё это видела. Всё это запомнила. А что знаешь ты? Персефона молчала. Потому что отвечать было нечего. Рейчел была права — и от этой правды становилось одновременно страшно и почему-то спокойно. — Но на Крите… Начала она, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. — Нас не признают. Или признают, но… я слышала, за такой брак берут в шесть раз больше, чем за обычный. Это безумие. Это…Грабёж! — Это деньги. Перебила Рейчел спокойно. — У меня их достаточно. Или ты думаешь, я не просчитала всё заранее? Жрецы, документы, приданое, твоя доля в деле отца — я уже говорила с нужными людьми. — Ты… Персефона сглотнула. — Ты уже говорила? — Конечно. Рейчел пожала плечами, будто это было самым естественным делом. — Я не привыкла делать предложения, не будучи уверенной, что смогу их выполнить. Персефона смотрела на неё и чувствовала, как её привычный мир трещит по швам. Эта женщина — эта холодная, расчётливая, одержимая женщина — продумала всё. Каждую деталь. Каждую мелочь. Задолго до того, как задала вопрос. — Это слишком быстро. Прошептала она, делая последнюю, отчаянную попытку сохранить равновесие. — Наши отношения ещё не созрели. Мы не… мы не готовы. Рейчел посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. А потом спросила тихо, почти ласково: — А что значит «созрели», Зайчик? Сколько нужно ждать? Год? Два? Пять? Она взяла руку Персефоны, переплела их пальцы. — Пока ты не перестанешь вздрагивать, когда я к тебе прикасаюсь? Пока не перестанешь каждое утро удивляться, что я всё ещё рядом? Пока не пройдёт столько времени, что страх потерять меня станет меньше страха быть со мной? Персефона молчала, потому что в этих словах была правда. Та самая, которую она прятала глубоко внутри, боясь признаться даже себе. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Продолжила Рейчел, и голос её стал мягче, но не менее опасным. — Я вижу женщину, которая всю жизнь ждала. Ждала, пока отец заметит. Ждала, пока Ливий вернётся с выступления. Ждала, пока боль утихнет. Ждала, пока страх пройдёт. И всё это время жизнь проходила мимо. Она отпустила руку Персефоны, откинулась на подушки. — А теперь представь. Ты отказываешься. Уходишь к себе. Живёшь в доме отца, где тебя никто не ждёт. Встречаешься со мной тайком, боясь, что кто-то узнает. Ждёшь, пока «созреют» чувства, которые уже созрели. А потом… что? Через год ты вдруг проснёшься и поймёшь, что готова? Или через два? Она усмехнулась — горько, устало. — А если я не дождусь? Если однажды утром пойму, что устала быть твоим секретом, твоим «потом», твоим «ещё не сейчас»? Что тогда, Персефона? Ты останешься одна. В доме, где тебя не любили. С котом, который не заменит человека. С памятью о том, что ты могла иметь всё — и отказалась, потому что боялась. Персефона почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха — от понимания. Рейчел говорила не о браке. Она говорила о том, что Персефона всю жизнь бежала от себя. Пряталась за удобными формулами: «ещё не время», «я не готова», «мы друг друга не знаем». А время шло. Жизнь проходила. И однажды может стать слишком поздно. — Ты жестокая. Прошептала она, и глаза стали стеклянными от шока и страха. — Я реалистка. Поправила Рейчел, и в её голосе не было торжества. Только тихая, усталая правда. — Я не хочу, чтобы ты проснулась в сорок лет и поняла, что всю жизнь чего-то ждала. А ждать-то и не надо было. Она протянула руку, вытерла слезу которая потекла после зевуль с щеки Персефоны. — Я не тороплю с ответом. Но и ждать вечность не собираюсь. Я не умею. Слишком много времени потеряла в своей жизни, чтобы тратить его на ожидание. Персефона смотрела на неё, и в голове крутились слова, которые она никак не могла собрать в связную речь. Рейчел была права — и это бесило. Права в том, что они знают друг друга. Права в том, что Персефона всю жизнь ждала. Права в том, что однажды может стать поздно. — А если я скажу «нет»? Спросила она тихо. — Что тогда? Рейчел посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом. — Тогда ты скажешь «нет». Я не стану держать ту, кто хочет уйти. Но ты подумай, мой Персик. Подумай, чего ты на самом деле боишься. Меня? Или того, что, согласившись, ты больше никогда не сможешь спрятаться? Она легла на спину, закрыла глаза. — А теперь спи. Утро вечера мудренее. Завтра, если захочешь, обсудим детали. А если не захочешь… что ж. Это тоже будет ответом. Персефона долго сидела рядом, глядя на её спокойное, красивое лицо в свете догорающего камина. В голове крутились обрывки фраз, воспоминания, страхи. А потом она вдруг поняла: если она сейчас встанет и уйдёт, она проснётся завтра в своей комнате, в доме отца, и будет ждать. Ждать, когда Рейчел снова придёт. Ждать, когда созреет. Ждать, когда страх пройдёт. Ждать, пока однажды утром повозка не остановится у ворот. И это ожидание станет её жизнью. Как было всегда. Она легла рядом, прижалась к тёплому боку Рейчел, чувствуя, как та обнимает её — привычно, уверенно, по-хозяйски. — Я согласна. Прошептала Персефона в темноту. — Обещаю, я буду твоей. Рейчел не ответила. Только поцеловала её в макушку и крепче прижала к себе. За окном занимался новый день. И где-то глубоко внутри, под слоями страха, сомнений и привычки ждать, в Персефоне прорастало что-то новое. То, чему она пока боялась дать имя. Но утро, как и сказала Рейчел, будет мудренее.

***

Утро началось с запаха. Не с того привычного запаха дыма и остывшего кофе, который всегда витал в спальне Рейчел по утрам. Нет. Это был запах меда, свежей выпечки и чего-то шоколадного, такого тёплого, домашнего, что Персефона, ещё не открывая глаз, улыбнулась во сне. А потом она почувствовала тяжесть на коленях — поднос. И чей-то пристальный взгляд, от которого даже сквозь сон по коже бежали мурашки. Она открыла глаза. Рейчел сидела рядом, поджав под себя ногу, и смотрела на неё с выражением, которое Персефона уже научилась распознавать: смесь собственничества, нежности и той самой хищной уверенности, от которой внутри всё переворачивалось. На её коленях — на коленях Персефоны, потому что Рейчел специально устроилась так, чтобы поднос стоял именно там, — дымились две горячие медовые лепёшки, исходил паром кофе с молоком, розовел в вазочке шоколадный пудинг, зеленел салат Цезарь, и золотилась на сковородке яичница, щедро посыпанная зеленью. — Проснулась, соня. Голос Рейчел был мягким, почти мурлыкающим. Она провела пальцем по щеке Персефоны, убирая прядь волос. — Я уже думала будить тебя поцелуями. Но ты так сладко сопела, что жалко аж стало. Персефона моргнула, прогоняя остатки сна. В горле пересохло — то ли от неожиданности, то ли от того, что происходило. — Что… что это? Прошептала она, глядя на поднос. — Завтрак. Рейчел говорила так, будто это было самым очевидным в мире. — Я заказала его специально для нас. Чтобы отпраздновать. — Отпраздновать? Персефона села, натягивая простыню, хотя в этом уже не было нужды — Рейчел видела её всю, каждую складочку, каждую родинку, каждый изгиб. И всё равно этот взгляд заставлял её краснеть. — Нашу помолвку. Спокойно сказала Рейчел, беря лепёшку и протягивая её Персефоне. — Ты же сказала «да». Или ты забыла, что было ночью? Персефона взяла лепёшку, чувствуя, как тепло разливается не только от выпечки, но и от этих слов. Она не забыла. Она сказала «да». И теперь, утром, при свете дня, это слово не казалось ошибкой. Оно казалось… правильным. — Я не забыла. Тихо ответила она, откусывая кусочек. Мёд обжёг язык, растаял во рту сладкой тяжестью. — Просто не ожидала, что ты… что утро начнётся так. — А как ты ожидала? Рейчел взяла свою лепёшку, отломила кусочек и, вместо того чтобы съесть самой, поднесла к губам Персефоны. — Снова кофе в одиночестве и беготню по делам? Персефона послушно открыла рот, позволяя себя покормить. Это было так интимно — сидеть в постели, с влажными после сна волосами, в одной простыне, и есть лепёшку из рук женщины, которая ещё несколько месяцев назад была для ней чужой и пугающей. — Я хочу, чтобы этот день был особенным. Продолжала Рейчел, отставляя поднос на тумбочку и пододвигаясь ближе. — Сегодня я сделаю всё, чтобы наша помолвка стала реальностью. Чтобы никто не смог встать между нами. — Что ты задумала? — Персефона насторожилась, но в голосе её не было страха. Только любопытство и та самая тихая уверенность, что Рейчел справится. Всегда справлялась. — Сначала — завтрак. Рейчел поцеловала её в уголок губ, слизывая каплю мёда. — Потом — библиотека. Я отвезу тебя в ту, что у порта. Там есть книги по критскому праву, которые ты давно хотела посмотреть. А потом… потом у меня будут дела. — Какие дела? Персефона нахмурилась, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то тревожное. — Не волнуйся. Рейчел взяла чашку с кофе, протянула ей. — Просто встречи. Деловые. Которые я откладывала слишком долго. Она говорила это так легко, будто речь шла о новой партии товара, но Персефона знала: за этой лёгкостью скрывается нечто большее. Рейчел умела врать. Но сейчас она врала не ей. Сейчас она просто не договаривала. — Ты едешь к отцу. Сказала Персефона, и это было не вопросом. Рейчел замерла на секунду, потом усмехнулась — криво, признавая поражение. — Умная моя девочка. Да. Еду к твоему отцу. Поговорить по-хорошему. — По-хорошему или по-своему? Персефона поставила чашку, взяла Рейчел за руку. — Не обижай его. Пожалуйста. — Не обижу. Рейчел переплела их пальцы, и в её голосе прозвучала та самая редкая, непривычная мягкость. — Он дал мне тебя. За это я готова простить ему всё. Даже его глупые любовницы и его дурацкий характер. Персефона хотела сказать что-то ещё, но Рейчел притянула её к себе и поцеловала — глубоко, сладко, так, что все слова вылетели из головы. — А теперь доедай. Прошептала она, отстраняясь. — Кофе остынет. А я не хочу, чтобы моя невеста начинала день с холодного кофе.

***

Библиотека у порта была старой, пыльной, пахнущей папирусом и временем. Рейчел оставила Персефону в читальном зале, устроив её в самом удобном кресле у окна, с кипой книг по критскому праву и брачным контрактам. — Я пришлю за тобой повозку к вечеру. Сказала она, накидывая плащ. — Если захочешь есть — вон там, у входа, торгуют пирожками с рыбой. Но лучше подожди меня, мы поужинаем вместе. — Рей. Окликнула её Персефона, когда та уже взялась за дверную ручку. — М? — Будь осторожна. Рейчел обернулась, и на её лице расцвела та самая тёплая, настоящая улыбка, которую Персефона видела только в самые сокровенные моменты. — Всегда. Сказала она. И вышла.

***

Дом Никоса встретил её привычной прохладой и запахом цветов. Рейчел не стала ждать, пока слуга доложит о её приезде — прошла прямо в кабинет, где Никос обычно работал по утрам. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и при её появлении поднял голову с выражением, в котором смешались удивление и тревога. — Рейчел? Что-то случилось? — Случилось. Она села в кресло напротив, не дожидаясь приглашения, и сложила руки на коленях. — Я хочу поговорить о твоей дочери. Никос отложил папирус. Его лицо стало осторожным, настороженным. — Что с Персефоной? — С ней как раз всё прекрасно. Рейчел позволила себе улыбку — самую деловую, самую непроницаемую. — Она сейчас в библиотеке, изучает критское право. Готовится к свадьбе. — К свадьбе? Никос приподнял бровь. — С кем? — Со мной. Спокойно сказала Рейчел. Тишина в кабинете стала тяжёлой, почти осязаемой. Никос смотрел на неё так, будто она только что объявила, что собирается продать его дом и купить флот пиратских кораблей. — Ты… ты хочешь выйти замуж за мою дочь? Голос его дрогнул. — Я хочу жениться на твоей дочери. Поправила Рейчел. — И да, я знаю, как это звучит. Я знаю, что ты думаешь. Но мне нужно твоё согласие, Никос. Как отца. Никос откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. — Ты с ума сошла. Ты монстр. Ты погубишь её. Брак. На Крите, может, это и признают, но здесь… ты же понимаешь, что люди скажут? Что будет с её репутацией? С твоим делом? — С моим дельцем будет всё в порядке. — Рейчел говорила ровно, будто читала отчёт. — Я уже обо всём позаботилась. Жрец, документы, приданое. Всё будет оформлено так, что никто не посмеет и слова сказать поперёк. — А если посмеют? Никос подался вперёд. — Ты не сможешь защитить её от всего мира, Рейчел. Люди будут шептаться, перешёптываться, сплетничать. Она… она не выдержит. — Выдержит. Рейчел сказала это твёрдо, но в голосе её не было той обычной стали. Было что-то другое. Уверенность, замешанная на нежности. — Она сильная девочка, даже сильнее, чем ты думаешь. И она будет не одна. Я буду с ней. А ты, если захочешь, сможешь приходить к нам в любое время. Видеть её счастливой. Каждый день. Никос молчал. Рейчел видела, как в нём борются отец, который хочет защитить дочь, и мужчина, который боится потерять последнее, что у него есть. — Я не дам согласия. Сказал он наконец. — Это безумие. Она ещё ребёнок. Она не понимает, что делает. — Она не ребёнок. Голос Рейчел стал жёстче. — Она женщина, которая потеряла мать, потеряла жениха, потеряла почти всё, что у неё было. И которая нашла силы жить дальше. Ты хочешь забрать у неё этот шанс? Запереть в твоём доме, как в золотой клетке, чтобы она чахла и ждала, пока ты подыщешь ей «подходящую партию»? Никос дёрнулся, но Рейчел не дала ему сказать: — Я знаю, что ты её любишь. По-своему. Но твоя любовь — это всегда были деньги, подарки, репутация. Ты никогда не спрашивал, чего хочет она сама. Ты покупал ей кормилиц, чтобы не возиться с ней самой. Ты покупал ей учителей, чтобы не учить самому. Ты покупал ей дом, но не дал дома. Настоящего. А я дам. Она замолчала, давая словам осесть. Никос сидел, опустив голову, и в тишине кабинета было слышно, как где-то в саду поют птицы. — Ты мразь. Прошептал он. — Я честна. Поправила Рейчел. — А теперь давай говорить начистоту, Никос. Ты не хочешь отдавать её не потому, что боишься за её репутацию. Ты боишься остаться один. Без неё. Без дочери, которая напоминает тебе, что ты ещё не совсем чужой человек. Он поднял голову, и в его глазах Рейчел увидела то, что искала. Боль. Страх. И согласие, которое он ещё не произнёс, но уже носил в себе. — Если ты дашь согласие. Сказала она мягче. — Я помогу тебе устроить твою личную жизнь. Ты больше не будешь один, Никос. Все женщины, которых ты захочешь, будут твоими. Я позабочусь, чтобы ты нашёл ту, кто будет с тобой не ради денег, а ради тебя самого. Или найди несколько — мне всё равно, ты свободный мужчина. Никос смотрел на неё долго, очень долго. А потом рассмеялся — горько, надрывно, но в этом смехе не было злости. Было смирение. — Ты чудовище, Рейчел. Самое страшное чудовище, которое я встречал. — Опять. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было торжества. Только облегчение. — Так ты согласен? Он молчал минуту. Две. Потом протянул руку. — Береги её. Если с ней что-то случится, я не прощу. Ни тебе, ни себе. Рейчел пожала его руку. Крепко. Настоящим, мужским пожатием, от которого у Никоса перехватило дыхание. — Она будет в безопасности. Обещаю.

***

Храм Геры стоял на холме, белый, сияющий, окружённый кипарисами. Рейчел поднялась по ступеням медленно, давая себе время собраться с мыслями. Внутри пахло ладаном и цветами, горели масляные лампы, и в полумраке святилища фигура жреца казалась тенью среди статуй. — Рейчел? Старик поднялся ей навстречу, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Дитя моё, сколько лет, сколько зим! Она подошла, и он обнял её — по-отечески, тепло, как умел только он, тот, кто нашёл её тогда, на острове, голодную и полусонную, и дал ей второй шанс. — Отец! Она поцеловала его в щёку, чувствуя, как внутри разливается что-то давно забытое. Спокойствие. Защищённость. — Я соскучилась. — А я думал, ты забыла старика. Он отстранился, оглядывая её с головы до ног. — Выглядишь хорошо. Сытая, здоровая, в деньгах. Не то что та кожа да кости, что я нашёл в лесу. — Это ты меня спас. Мягко сказала Рейчел. — И выходил. Я помню. Они прошли в маленькую комнату за алтарём, где жрец жил последние годы. Здесь всё было просто — деревянная скамья, очаг, несколько статуэток богов на полке. Рейчел села напротив, глядя, как он разливает вино в глиняные чашки. — Я по делу, отец. Сказала она, принимая чашку. — Мне нужна твоя помощь. — Для тебя — всё, что смогу. Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула та самая мудрая, всё понимающая искра. — Говори. — Я хочу заключить брак. С женщиной. Жрец не удивился. Только кивнул медленно, будто ждал этого. — На Крите такие браки признают. Но здесь… здесь понадобится особое разрешение. И деньги. Много денег. — Деньги есть. Рейчел поставила чашку. — Я всё оплачу. Любую сумму. — Дело не только в деньгах, дитя. Он вздохнул, поглаживая бороду. — Люди бунтуют в последнее время. А две женщины, брак, нарушение обычаев, ещё сильнее их разозлит … Они начнут говорить, шептаться. А шепот иногда опаснее ножа. — Что ты предлагаешь? Жрец помолчал, собираясь с мыслями. Потом посмотрел на неё в упор. — Ты помнишь, какой я нашёл тебя? Блондинка с белой кожей, почти прозрачной. Ты тогда казалась выходцем не из нашего мира. — Помню. Рейчел напряглась, чувствуя, к чему он клонит. — Если бы мы сказали, что ты — посланница Зевса, спустившаяся с Олимпа, чтобы указать людям путь… Он говорил медленно, осторожно, следя за её реакцией. — Что брак, который ты заключаешь, — это воля богов. Что если люди не примут его, не станут следовать правилам храмов, Зевс разгневается и покарает всех. Чуть помедлив после сказал — И что наш храм надо чтить Рейчел смотрела на него, и в её глазах медленно закипал холодный гнев. — Ты предлагаешь мне стать лжепророчицей? Обманывать людей, пугать их гневом богов, чтобы получить то, что я хочу, и вашего храма?! — Я предлагаю тебе защитить себя и ту, кого ты любишь. Мягко сказал жрец. — Люди верят в чудеса, Рейчел. Им нужна вера. Если ты дашь им её — они последуют за тобой. А то, что будет потом… какая разница, была ли это воля Зевса или твоя собственная? Главное, что они будут счастливы. И вы будете в безопасности. И храм тоже. — Нет. Рейчел встала, и голос её стал твёрдым, как сталь. — Я не буду врать. Не буду прикрываться именем богов ради своей выгоды. Я и так сделала достаточно… Она запнулась, не договорив. Жрец тоже встал, подошёл к ней, положил руки на плечи. — Дитя моё. Я знаю, что ты сделала. Знаю, как ты жила, как выживала, как строила свою империю. И я не осуждаю. Ты делала то, что должна была, чтобы выжить. Но сейчас речь не о выживании. Сейчас речь о любви. О той, ради которой ты готова на всё. — Не на это. Рейчел сбросила его руки, отступила к двери. — Я не буду лгать. Не буду пугать людей сказками. Найду другой способ. — Другого способа нет. Жрец смотрел на неё с той спокойной, всезнающей грустью, которая была у него всегда. — Ты сама это знаешь. Или ты сделаешь так, как я говорю, или ваша свадьба останется тайной, которую будут перешёптывать за спиной. Ты хочешь этого для своей любимой? Сплетен, страха, косых взглядов? Хочешь чтобы нашему храму, нашему дому было конец, как и твоему браку? Рейчел замерла у двери, вцепившись в ручку так, что побелели костяшки. Она думала о Персефоне. О её тихой улыбке, о том, как она морщит нос, когда кофе слишком горький, о том, как она спит на правом боку, свернувшись калачиком. О том, как вчера она сказала «да» — тихо, но твёрдо. — Я подумаю. Сказала она наконец. — До завтра. — Время не ждёт. Жрец покачал головой. — Через две недели в храме будет большой праздник. Люди соберутся со всего города. Если ты выступишь тогда, твои слова услышат все. Если ты откажешься — другого такого случая может не быть. Рейчел молчала долго. Так долго, что жрец уже решил, она уйдёт, хлопнув дверью. Но она повернулась, посмотрела ему в глаза. — Две недели. Сказала она глухо. — Я подготовлюсь. Сделаю всё, как ты скажешь. Но если этот обернётся против нас — если кто-то пострадает из-за этой лжи — я не прощу. Ни тебе. Ни себе. Жрец перекрестил её — тем же жестом, что когда-то, давно, когда она лежала под камнем, умирающая и забытая всеми. — Боги милосердны, дитя. Они поймут. — Боги — это мы. Рейчел усмехнулась горько, открывая дверь. — Ты сам меня этому научил. Она вышла в солнечный свет, оставляя за спиной полумрак храма, запах ладана и старика, который когда-то спас ей жизнь. Внизу, у подножия холма, ждала повозка, чтобы отвезти её обратно в порт, к делам, к привычной жизни. Но Рейчел не торопилась. Она стояла на ступенях, глядя на море, и думала о том, что через две недели она станет тем, кем никогда не хотела быть — лгуньей, обманщицей, посланницей бога, которого она никогда не видела. Но если это нужно, чтобы Персефона никогда не боялась, не пряталась, не ждала… значит, она сделает это. Она сделает всё.