Сталь

На утро. Персефона всю ночь не спала. Она сидела на кухне и завтракала так много, что казалось, будто живот вот-вот разорвётся, но нет. Из второго этажа, тихо поправляя причёску, вышла Тенит. Она испуганно дрогнула, когда увидела Персефону, но та лишь сухим, дрожащим ещё от истерики голосом спросила: — Ну как? Понравилось? Тенит взволновалась, попытавшись сделать вид, что не понимает, о чём речь: — Госпожа Персефона, о чём вы? — А ты не понимаешь? — Не понимаю, о чём вы. Так о чём? — О том, как ты с моей женой развлекаешься. Понравилось, я спрашиваю. Тенит молчала. Но Персефона встала, подошла к Тенит, схватив за волосы, заставив наклониться и тихо простонать от боли. — Я СПРАШИВАЮ ПОНРАВИЛОСЬ? А!? Тенит не успела оглянуться, как Персефона её толкнула, и Тенит упала на пол. — Что вы творите!? Я... Я не спала с ней! — Ах ты мразь, ещё смеешь мне лгать! Персефона впала в ярость, пару раз пнула ногой Тенит. — Отвечай мне немедленно! Сука! Тенит попыталась встать и оттолкнуть Персефону, но не получилось — Персефона не дала возможности. И Тенит пришлось всё рассказать в истерике. — Я ЛЮБЛЮ ЕЁ! Закричала Тенит сквозь слёзы и кровь, прикрывая голову руками. — Я ЛЮБЛЮ ЕЁ, ПОНИМАЕТЕ? Она посмотрела на меня так, как никто никогда не смотрел! Она была нежной! Она... она выбрала меня! Персефона замерла. — Прости что? Выдохнула она. — Я люблю её. Повторила Тенит, уже тише, но твёрже. — Я знаю, что я никто. Знаю, что рабыня. Знаю, что не имею права. Но я люблю её. И я рада, что эта ночь была. Рада, что она выбрала меня. Персефона смотрела на неё. А потом Тенит улыбнулась разбитыми губами, с кровью на зубах, но улыбнулась. — Да она меня любит! Выкрикнула Тенит. — А вас нет! Или вы думаете, почему она выбрала меня, а не вас? — Повтори-ка. — ПОТОМУ ЧТО ВЫ СТАРАЯ УЖАСНАЯ МЫМРА! Резко заорала Тенит. — Она устала от вас! От ваших истерик, от ваших слёз, от вашей ревности! Вы её задушили! А со мной ей легко! Потому что я ничего от неё не требую! — Заткнись! — НЕ ЗАМОЛЧУ! Она меня любит! А вас нет! И никогда не любила! Вы для неё выгодная сделка, и всё! А я... я её желание! Её тайна! То, о чём она мечтает по ночам! Персефона бросилась на неё с кулаками. Она била ногами и руками, не разбирая куда, не считая ударов, не видя ничего перед собой. Тенит кричала, но не защищалась — только хохотала сквозь удары. — БЕЙТЕ! БЕЙТЕ! ИСТЕРИЧКА! Кричала она. — ЭТО НЕ ЗАСТАВИТ ЕЁ ВАС ЛЮБИТЬ! ОНА БУДЕТ ПОМНИТЬ МЕНЯ! ВСЮ ЖИЗНЬ БУДЕТ ПОМНИТЬ! А ВАС ЗАБУДЕТ! КАК ТОЛЬКО ВЫ ЕЁ ОКОНЧАТЕЛЬНО ДОСТАНЕТЕ! Персефона замерла. Тяжело дышала, стоя на коленях перед Тенит, с разбитыми костяшками, со слезами на глазах. Тенит лежала на полу, свернувшись, но её глаза заплывшие, окровавленные смотрели на Персефону с величайшим торжеством. — Она кончила, когда я её трахала. Яростно прошептала Тенит, сплёвывая кровь. — Она кричала. Не так, как с вами. По-настоящему. Вы когда-нибудь слышали, как она кричит по-настоящему? Нет. Потому что с вами она играет. А со мной была собой. Потому что вы ничтожество, слабое существо не достойное жить или вообще существовать. Персефона выпрямилась. Встала. Посмотрела на Тенит сверху вниз.

***

В голове опять был отец но... Он успокаивал, Персефона лежала на груди отца когда тот её обнимал... — Тишшш. Успокойся. Ты прекрасна. Ты вся в мать, ты создание нашей страсти, нашей любви, наших душ. Почему ты поверила той детворе, ммм? — Я... Я не знаю, они так обидно говорили. — Что они говорили? — Что я слабая. Что я некрасивая, что я жирная. Что... Что меня никто не полюбит, потому что я странная... — А почему они считают тебя странной? — Они... Они.... Слезы текли сильнее на мокрую кожу на мокрые волоски, теплая уверенная рука аккуратно начала поглаживать волосы.. — Ну же успокойся. Просто ответь мне.. — Потому что я... Потому что по их мнению я не умею общаться с людьми. Рука резко остановилась. — Это правда..... Персефона посмотрела уже на знакомое лицо в страхе.. — Но это не плохо. Ты просто особенная. Не все дети легко адаптируются в социуме. Ты понимаешь? Детская головка быстро начала двигаться верх... Вниз. Объятия стали увереннее, спустя мгновение нудной речи отца про социум разум покинул Персефону.

***

В глазах Персефоны уже не было детской боли. Не было печали. Только ярость — горячая, острая, как перец. — Собирайся. Сказала она дрожащим, сдерживающимся голосом. — Ты уезжаешь. К моему отцу. Будешь работать на него. Тенит замерла. — Что? — Ты слышала. Никос мой папа, ему лишние молодые служанки не будут. Ты будешь прислуживать ему. Убирать, готовить, подавать вино все что скажут, то и будешь делать. — Вы не можете... — Могу. И только попробуй ещё раз приблизиться к моей жене. Только попробуй написать ей, заговорить, посмотреть в её сторону или подумать об ней и я расскажу папе, как ты соблазнила мою жену, как довела меня до истерики. И он уж таким милосердным, как я, не будет. Тенит побледнела. — Вы... вы чудовище... — Я не чудовище. Перебила Персефона, и в голосе её зазвенела сталь. — Это ты третья лишняя. Ты пришла в мою жизнь, в мою постель, к моей жене. И теперь уходишь. По-хорошему. Могла бы уйти насовсем в пустыню, без воды и еды. Но я милосердна. Цени это. Тенит смотрела на неё с ненавистью, со страхом, с чем-то ещё может быть, с неверием. — Ты правда думаешь, что после этого она останется с тобой? Прошептала она. — Когда узнает, что ты сделала? — А ты ей расскажешь? Сказала Персефона. — Из дома моего отца? Попробуй. Посмотрим, как далеко ты уйдёшь. Она отвернулась к окну, сложила руки на груди. — У тебя три часа. Собирайся. Тенит с трудом поднялась, шатаясь, придерживаясь за стены. У двери остановилась. — Она всё равно будет вспоминать меня. Сказала она тихо. — Каждую ночь. Каждый раз, когда будет с вами. Она будет закрывать глаза и представлять, что это я. — Тогда мне придётся сделать так, чтобы она забыла. Ответила Персефона, не оборачиваясь. — А теперь иди. Дверь закрылась. Персефона осталась одна. Стояла у окна, смотрела на пустыню, и медленно, очень медленно, её плечи начали дрожать. Но она не заплакала. Не сейчас. Сначала нужно было проследить, чтобы Тенит уехала. Навсегда.

***

После того как Тенит села на корабль вместе с другой служанкой, Персефона устало вымыла руки и лицо. Она посмотрела на своё отражение в мутной воде красные глаза, опухшие веки, разбитые костяшки. Чужая. Страшная. Такая, какой она никогда не хотела быть. Она вытерлась и пошла к Рейчел. Дверь в спальню была приоткрыта. Персефона тихо постучала костяшками по дереву. — Туки-туки. Ты ещё спишь? — Что тебе нужно? Холодно отрезала Рейчел, не отрываясь от книги. Она сидела на постели, читала, была в одном нижнем хитоне бледная, осунувшаяся после болезни, но с тем же ледяным взглядом, от которого у Персефоны всегда бежали мурашки. Персефона подошла к кровати, села на край, положила голову возле руки Рейчел. — Реееейчел. Протянула она ласково, почти мурлыкая. — Ты что, не выспалась? Я думала, что ты по мне соскучилась... — Я выспалась. Рейчел перевернула страницу, даже не взглянув на неё. — Так где Тенит? Персефона замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки. — Тенит? А зачем она тебе? — Нужна, раз спрашиваю. Не будь такой любопытной дурой. Персефона пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — Отцу очень понадобилась ещё одна служанка. И Тенит великодушно согласилась. Рейчел резко села, книга выпала из рук. — Что?! Куда ты её послала?! Я разве разрешала?! — Нуу, Рей. Персефона попыталась коснуться её руки, но Рейчел отдёрнула. — Всё в порядке. Мы же вместе. Только я и моя Рей. — Ради всех олимпийских богов, замолчи. Голос Рейчел звенел от едва сдерживаемой ярости. — Я вне настроения. — Почему ты так со мной груба? — Потому что я устала. — Рейчел отвернулась к окну. — Не думай лишнего. Когда приедем домой, я заберу Тенит от твоего отца. Ладненько? — Нет. Не ладненько. Голос Персефоны дрогнул. — Может, ты меня разлюбила? Что с тобой происходит? Мы вместе только два месяца, а ты уже... — Что уже? Рейчел повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты мне изменяешь. Выпалила Персефона, и слёзы хлынули из глаз. — С ней. С этой рабыней. В наше время. В наших медовых месяцах. Где должны были быть только ты и я! А не ты с этой Тинит. Или Тенит. Рейчел побледнела. — С чего ты всё это взяла? Тихо спросила она. — Успокойся. Её зовут Тенит, у тебя с памятью и ментальным состоянием все нормально? — Я всё знаю! Закричала Персефона, вскакивая с кровати. — Всё! Как ты трахала её, пока я спала в другой комнате! Как она стонала под тобой! Как ты шептала ей, чтобы она молчала, чтобы меня не разбудить! Как ты её обнимала и грела! Пока я спала в одинокой холодной комнатушки! Рейчел молчала. Долго. Очень долго. А потом закрыла глаза и выдохнула тяжело, устало, как человек, который наконец перестал притворяться. — Ладно. Сказала она тихо. — Раз я признала правду что изменяла... теперь ты: где Тенит? Ты врёшь хуже, чем Тео флиртует. Так что скажи лучше правду сразу. Персефона посмотрела на неё. В глаза. Прямо. Страх был но обида и злоба были сильнее. — Я избила её. Сказала она. — И отправила к отцу. — Ты... что? Рейчел встала, и в её глазах горел такой холод, что Персефона невольно отступила на шаг. — Ты избила её? Ты — избила? МОЮ ЛЮБОВНИЦУ? И отослала к твоему отцу? К этому старому хрену, который сожрёт её живьём? — Не смей так говорить про моего отца! Закричала Персефона. — Она заслужила! Как и ты! — Она ничего не заслужила! Рейчел повысила голос впервые за всё время. — Это я позвала её! Это я хотела! Это я использовала её, чтобы забыться! А ты... ты даже не дала мне объяснить! Ты просто взяла и... — И что? Перебила Персефона. — Ты бы что? Объяснила бы, что она тебе нужна? Что вы будете встречаться тайком? Что я должна с этим смириться? Что я должна принять этот факт простить и улыбнуться!? Рейчел смотрела на неё долго, очень долго. А потом её лицо медленно но стало холодным тем самым, которое Персефона видела только на во время ярости, когда Рейчел уничтожала своих врагов, конкурентов. — Ты не оставила мне выбора. Тихо сказала Рейчел. — Ты сама во всем виновата. И только ты... Она вышла из спальни. Персефона побежала за ней. — Рейчел! Рейчел, стой! Куда ты?! Рейчел не ответила. Она спустилась вниз, отдала короткие распоряжения слугам, и через минуту двое крепких мужчин взяли Персефону под локти. — Отведите её в дальнюю комнату. Заприте. И чтобы никто не подходил. — Что?! Рейчел, ты не можешь! Персефона вырывалась, но хватка была железной. — Отпустите меня! Рейчел! Прекрати! Отпусти! Рейчел, пожалуйста, отпусти! — Два часа. Сказала Рейчел равнодушно. — Пока готовят корабль. Посидишь, подумаешь. Можешь обдумаешь свое поведение, поймёшь. — Рейчел, прекрати! Отпусти меня, прошу! Не надо! Я не хочу! — А кто хотел? Рейчел отвернулась. — Я хотела когда ты вела меня сюда? А Тенит хотела быть избитой когда ты её била? А когда отправляла её к отцу? А теперь — не хочешь ты. Но решение принято. Так что заткнись. — Рейчел! Рейчел, умоляю! Не запирай меня! Отпусти! Пожалуйста, я больше никогда... я всё исправлю... Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Персефона колотила в дверь, кричала, пинала ногами, пока не охрипла. — Рейчел! Отпусти! Слышишь?! Отпусти меня! Прекрати! Я не хочу! Я НЕ ХОЧУ! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВО! МЕНЯ ЗАПИРАТЬ!! ОТКРОЙ ДВЕРЬ!! Никто не пришёл. Через два часа её вывели растрёпанную, с красными глазами, охрипшую, молчаливую. Повели к порту, посадили на корабль. Она не сопротивлялась. Только смотрела на причал, где стояла Рейчел — прямая, неподвижная, чужая. — Рей. Прошептала Персефона, когда канаты уже отдавали. — Пожалуйста... не надо... Но ветер уносил слова, а корабль отчаливал. Рейчел стояла на причале, смотрела, как поднимают паруса, и не проронила ни слезинки. — В Индию. Сказала она капитану. — В храм. Передашь настоятельнице пусть лечат. Сколько потребуется. — А если не вылечат, госпожа? Рейчел помолчала. — Вылечат. Денег не жалей. Она развернулась и ушла, не глядя, как корабль отчаливает. Не слыша, как Персефона кричит с палубы уже без слов, просто воет, как раненый зверь. А потом крики стихли. И осталось только море.

***

Вечером Рейчел позвала Тео выпить. Они сидели в её кабинете, заставленном папирусами и торговыми отчётами. Масляные лампы горели тускло, отбрасывая пляшущие тени на стены. Рейчел разливала вино в тяжёлые серебряные кубки щедро, почти не глядя. Тео сидел напротив, прямой, напряжённый, но кубок принял. — Ты представляешь. Начала Рейчел, откидываясь на спинку кресла и глядя в потолок. — Она ещё ревёт. Сама виновата и плачет. Как же она меня достала. Тео осторожно поставил кубок на стол. — Эм. Госпожа, не сочтите за грубость и фамильярность, но в этой ситуации вы виноваты больше... — Я? Рейчел резко опустила голову, вцепившись взглядом в Тео. — Это ещё почему? Потому что слегка расслабилась? Так она меня довела до такого состояния. Знаешь, какого это месяц выслушивать её слёзы, её обиды, её вечные «ты меня не любишь»? Я не железная. Я тоже хочу иногда просто... забыться. Отдохнуть. Без истерик, без упрёков, без этого вечного чувства вины. Без ответственности. Она замолчала, сделала ещё глоток. Потом махнула рукой устало, лениво. — Ладно. Я уже отдала приказ Никосу отпустить Тенит. Пойдёт работать моему другу нянькой для ребятёнка. Ну, чтобы если что с ней видеться. Я знаю его, пальцем не тронет. И мне плюс и ему. Тео молчал несколько секунд, обдумывая. — Оу. Он наконец поднял глаза на Рейчел. — Ну... Просто если смотреть с той точки зрения, что вы только три месяца в браке, и у вас до сих пор медовые месяцы... то это предательство. — Ты давишь мне на совесть? Рейчел усмехнулась, и в этой усмешке не было веселья. — У меня её практически нет. А те крошки, что есть, уж точно не для Персефоны. — А для кого тогда? Тихо с диким любопытством спросил Тео. — Мммм, для мамой себя, Персефона еще не заслужила. С тихим смехом произнесла Рейчел. Она повертела кубок в руке, наблюдая, как вино плещется о серебряные стенки. — Ммммм. Что касается срока... Рейчел задумалась на секунду. — Ммм. Она слишком тяжёлый партнёр. Возможно... а возможно, я просто не могу больше года пользоваться одной и той же женщиной. Мы ведь в отношениях один год, три месяца две недели и четыре дня. — Вы так хорошо помните? Осторожно спросил Тео. — Приходится. Рейчел поставила кубок на стол и устало потёрла лицо. — Иначе эта истеричка начинает реветь. — Вы преувеличиваете. Тихо сказал Тео. Рейчел посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты на чьей стороне? Тео выдержал её взгляд. Не отвёл глаза. — Я на стороне правосудия. Сказал он спокойно. — Но вы мне друг... так что... — Так что заткнись и налей мне ещё вина. Перебила Рейчел, протягивая ему пустой кубок. Тео взял кубок. Налил. Молча. Без лишних эмоций. Рейчел сделала большой глоток, потом ещё один. И уставилась в окно на тёмное небо, на редкие звёзды, на море, которое шумело где-то там, внизу. — Знаешь. Сказала она вдруг тише. — Я ведь правда думала, что у нас получится. Что я смогу быть хорошей женой. Не изменять. Не врать. Не сбегать, когда становится трудно. — А теперь? Спросил Тео. — А теперь... Рейчел задумалась, вертя кубок в пальцах. — Теперь я просто принимаю себя такой, какая я есть. Не идеальной. Не святой. Я — это я. Со своими слабостями, со своими ошибками, со своей потребностью в свободе. Она посмотрела на тёмное вино в свете лампы. — Я ужасная жена? Возможно. Но я хотя бы честна с собой. Я не притворяюсь, что могу быть другой. И знаешь... меня это устраивает. Я не хочу ломать себя ради того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Даже ради неё. Особенно ради неё. Она сделала глоток. — Она выбрала меня. Знала, на что идёт. Знала, кто я. И всё равно согласилась. Так что... это она дурная. А может, мы просто подходим друг другу. Такие, какие есть. Тео молчал несколько секунд, потом тихо спросил: — Вы её любите? Рейчел не ответила сразу. Долго смотрела в окно, на звёзды. — Не важно. Сказала она наконец. — Какая разница? Скажи мне. Моя любовь это как обычная ненависть, ей плохо, её душит моя любовь, сегодня еще надо письмо написать. Пусть знает что я собираюсь подавать на развод. Пусть там поплачет, все равно и без этого плакучая. — А вы хотите довести её до слёз? — Нет. Рейчел усмехнулась. — Я хочу быть собой. И если для кого-то это значит быть чудовищем... что ж. Пусть будет чудовищем. Но счастливым. Она допила вино и поставила кубок на стол. — Так что не надо меня жалеть. И воспитывать тоже не надо. Я не ребёнок. И я в порядке. А Тео поднял свой кубок. — Тогда за вас, госпожа. За то, чтобы вы всегда оставались собой. Рейчел рассмеялась тепло, почти по-доброму. — Вот за это я тебя и держу, Тео. Ты всегда знаешь, что сказать. Она налила себе ещё. И ему тоже. — За прекрасный брак. Чказала она, поднимая кубок. — За прекрасный брак. Эхом отозвался Тео. За окном шумело море. Где-то далеко на корабле, который шёл в Индию, спала женщина с тёмными глазами. Она не знала, что её жена сидит сейчас в кабинете, пьёт вино и почти улыбается. — Как ты думаешь. Спросила Рейчел, уже заплетающимся языком. — Она согласится на эту идею? Простит? — Не знаю. Честно ответил Тео. — Но будет ждать. Это точно. Рейчел кивнула. — Я знаю. Она отодвинула пустой кубок, встала, пошатываясь. — Ладно, спать. Завтра много дел. — Спокойной ночи, госпожа. — А ты иди. Выпей ещё где-нибудь. За моё здоровье. Тео поклонился и вышел. Рейчел осталась одна в тусклом свете догорающих ламп. Подошла к окну, оперлась ладонями о подоконник.

***

Рейчел допила ещё один кубок, потом ещё. Вино кончилось, но она не позвала слуг — сама достала из шкафа новую бутылочку, откупорила и налила снова. Тео ушёл давно. Часы пробили полночь, потом час, потом два. А она всё сидела и смотрела на пустую стену. Рейчел потянулась к столу, где лежали чистые листы папируса и перо. Чернильница стояла рядом — почти полная. Она обмакнула перо. Рука дрожала. «Персефона. Мой Персик сгнивший. Мы любили друг друга но перегорели, мы с тобой стали как Зевс и Гера, как пес и волк, наша любовь сжигает нас. Ты слишком буйная для меня. Твои истерики, твоя ревность, твои скандалы я устала от твоих выходок. Мы не подходим друг другу. Я устала от однообразия и этого мёда. Нам нужно развестись. Я прощу прощения за то что так все вышло, не из-за измену а за то что вообще думала что у нас что-то проучиться, теперь либо согласись либо на веки молчи как те кто был нашего брака против и был прав». Перечитала. Переписала начисто ровным, деловым почерком, без помарок. Сложила лист, запечатала воском, поставила печать. Написала адрес. Кликнула слугу. — Отправь это в Индию. Немедленно. Слуга поклонился и вышел с письмом. Рейчел осталась одна. Допила вино. Поставила кубок на стол. И только тогда заметила на краю стола первый лист — тот самый, корявый, пьяный, с кляксами. Она взяла его, повертела в руках. Потом сунула в ящик стола.

***

Два месяца спустя Рейчел сидела за тем же столом, разбирала утреннюю почту. Деловые письма, торговые отчёты, приглашения на ужины — всё как обычно. Она открыла ящик стола, достала тот самый лист — корявый, пьяный, с кляксами. Посмотрела на него. Помолчала. — Тео. Тео появился в дверях. — Да, госпожа? — Это письмо было отправлено или нет? Рейчел протянула ему папирус. Тео взял, внимательно посмотрел. — Не знаю, госпожа. Это черновик. Без печати, без адреса. Здесь не возможно понять отправлен ли уже чистовик или где-то еще валяется. Рейчел кивнула. Забрала папирус, подошла к свечке и подожгла после бросив в лампу. Папирус быстро горел, скрутился, рассыпался пеплом. — Госпожа. Осторожно спросил Тео, — вы в порядке? Рейчел посмотрела на него. Холодно. Спокойно. — Тебе не пора бы заняться работой? Тео поклонился. — Простите, госпожа. Он вышел. Рейчел осталась одна. Села за стол, взяла следующий папирус — торговый отчёт. Поставила пометку на полях. Лицо её было спокойным. Руки не дрожали. Никто не узнал, о чём она думала. Никто не узнал, что два месяца назад она отправила то письмо. Никто не узнал, ждала ли она ответа — или боялась его. Она работала. Как всегда. На утро. Персефона всю ночь не спала. Она сидела на кухне и завтракала так много, что казалось, будто живот вот-вот разорвётся, но нет. Из второго этажа, тихо поправляя причёску, вышла Тенит. Она испуганно дрогнула, когда увидела Персефону, но та лишь сухим, дрожащим ещё от истерики голосом спросила: — Ну как? Понравилось? Тенит взволновалась, попытавшись сделать вид, что не понимает, о чём речь: — Госпожа Персефона, о чём вы? — А ты не понимаешь? — Не понимаю, о чём вы. Так о чём? — О том, как ты с моей женой развлекаешься. Понравилось, я спрашиваю. Тенит молчала. Но Персефона встала, подошла к Тенит, схватив за волосы, заставив наклониться и тихо простонать от боли. — Я СПРАШИВАЮ ПОНРАВИЛОСЬ? А!? Тенит не успела оглянуться, как Персефона её толкнула, и Тенит упала на пол. — Что вы творите!? Я... Я не спала с ней! — Ах ты мразь, ещё смеешь мне лгать! Персефона впала в ярость, пару раз пнула ногой Тенит. — Отвечай мне немедленно! Сука! Тенит попыталась встать и оттолкнуть Персефону, но не получилось — Персефона не дала возможности. И Тенит пришлось всё рассказать в истерике. — Я ЛЮБЛЮ ЕЁ! Закричала Тенит сквозь слёзы и кровь, прикрывая голову руками. — Я ЛЮБЛЮ ЕЁ, ПОНИМАЕТЕ? Она посмотрела на меня так, как никто никогда не смотрел! Она была нежной! Она... она выбрала меня! Персефона замерла. — Прости что? Выдохнула она. — Я люблю её. Повторила Тенит, уже тише, но твёрже. — Я знаю, что я никто. Знаю, что рабыня. Знаю, что не имею права. Но я люблю её. И я рада, что эта ночь была. Рада, что она выбрала меня. Персефона смотрела на неё. А потом Тенит улыбнулась разбитыми губами, с кровью на зубах, но улыбнулась. — Да она меня любит! Выкрикнула Тенит. — А вас нет! Или вы думаете, почему она выбрала меня, а не вас? — Повтори-ка. — ПОТОМУ ЧТО ВЫ СТАРАЯ УЖАСНАЯ МЫМРА! Резко заорала Тенит. — Она устала от вас! От ваших истерик, от ваших слёз, от вашей ревности! Вы её задушили! А со мной ей легко! Потому что я ничего от неё не требую! — Заткнись! — НЕ ЗАМОЛЧУ! Она меня любит! А вас нет! И никогда не любила! Вы для неё выгодная сделка, и всё! А я... я её желание! Её тайна! То, о чём она мечтает по ночам! Персефона бросилась на неё с кулаками. Она била ногами и руками, не разбирая куда, не считая ударов, не видя ничего перед собой. Тенит кричала, но не защищалась — только хохотала сквозь удары. — БЕЙТЕ! БЕЙТЕ! ИСТЕРИЧКА! Кричала она. — ЭТО НЕ ЗАСТАВИТ ЕЁ ВАС ЛЮБИТЬ! ОНА БУДЕТ ПОМНИТЬ МЕНЯ! ВСЮ ЖИЗНЬ БУДЕТ ПОМНИТЬ! А ВАС ЗАБУДЕТ! КАК ТОЛЬКО ВЫ ЕЁ ОКОНЧАТЕЛЬНО ДОСТАНЕТЕ! Персефона замерла. Тяжело дышала, стоя на коленях перед Тенит, с разбитыми костяшками, со слезами на глазах. Тенит лежала на полу, свернувшись, но её глаза заплывшие, окровавленные смотрели на Персефону с величайшим торжеством. — Она кончила, когда я её трахала. Яростно прошептала Тенит, сплёвывая кровь. — Она кричала. Не так, как с вами. По-настоящему. Вы когда-нибудь слышали, как она кричит по-настоящему? Нет. Потому что с вами она играет. А со мной была собой. Потому что вы ничтожество, слабое существо не достойное жить или вообще существовать. Персефона выпрямилась. Встала. Посмотрела на Тенит сверху вниз. *** В голове опять был отец но... Он успокаивал, Персефона лежала на груди отца когда тот её обнимал... — Тишшш. Успокойся. Ты прекрасна. Ты вся в мать, ты создание нашей страсти, нашей любви, наших душ. Почему ты поверила той детворе, ммм? — Я... Я не знаю, они так обидно говорили. — Что они говорили? — Что я слабая. Что я некрасивая, что я жирная. Что... Что меня никто не полюбит, потому что я странная... — А почему они считают тебя странной? — Они... Они.... Слезы текли сильнее на мокрую кожу на мокрые волоски, теплая уверенная рука аккуратно начала поглаживать волосы.. — Ну же успокойся. Просто ответь мне.. — Потому что я... Потому что по их мнению я не умею общаться с людьми. Рука резко остановилась. — Это правда..... Персефона посмотрела уже на знакомое лицо в страхе.. — Но это не плохо. Ты просто особенная. Не все дети легко адаптируются в социуме. Ты понимаешь? Детская головка быстро начала двигаться верх... Вниз. Объятия стали увереннее, спустя мгновение нудной речи отца про социум разум покинул Персефону. *** В глазах Персефоны уже не было детской боли. Не было печали. Только ярость — горячая, острая, как перец. — Собирайся. Сказала она дрожащим, сдерживающимся голосом. — Ты уезжаешь. К моему отцу. Будешь работать на него. Тенит замерла. — Что? — Ты слышала. Никос мой папа, ему лишние молодые служанки не будут. Ты будешь прислуживать ему. Убирать, готовить, подавать вино все что скажут, то и будешь делать. — Вы не можете... — Могу. И только попробуй ещё раз приблизиться к моей жене. Только попробуй написать ей, заговорить, посмотреть в её сторону или подумать об ней и я расскажу папе, как ты соблазнила мою жену, как довела меня до истерики. И он уж таким милосердным, как я, не будет. Тенит побледнела. — Вы... вы чудовище... — Я не чудовище. Перебила Персефона, и в голосе её зазвенела сталь. — Это ты третья лишняя. Ты пришла в мою жизнь, в мою постель, к моей жене. И теперь уходишь. По-хорошему. Могла бы уйти насовсем в пустыню, без воды и еды. Но я милосердна. Цени это. Тенит смотрела на неё с ненавистью, со страхом, с чем-то ещё может быть, с неверием. — Ты правда думаешь, что после этого она останется с тобой? Прошептала она. — Когда узнает, что ты сделала? — А ты ей расскажешь? Сказала Персефона. — Из дома моего отца? Попробуй. Посмотрим, как далеко ты уйдёшь. Она отвернулась к окну, сложила руки на груди. — У тебя три часа. Собирайся. Тенит с трудом поднялась, шатаясь, придерживаясь за стены. У двери остановилась. — Она всё равно будет вспоминать меня. Сказала она тихо. — Каждую ночь. Каждый раз, когда будет с вами. Она будет закрывать глаза и представлять, что это я. — Тогда мне придётся сделать так, чтобы она забыла. Ответила Персефона, не оборачиваясь. — А теперь иди. Дверь закрылась. Персефона осталась одна. Стояла у окна, смотрела на пустыню, и медленно, очень медленно, её плечи начали дрожать. Но она не заплакала. Не сейчас. Сначала нужно было проследить, чтобы Тенит уехала. Навсегда. *** После того как Тенит села на корабль вместе с другой служанкой, Персефона устало вымыла руки и лицо. Она посмотрела на своё отражение в мутной воде красные глаза, опухшие веки, разбитые костяшки. Чужая. Страшная. Такая, какой она никогда не хотела быть. Она вытерлась и пошла к Рейчел. Дверь в спальню была приоткрыта. Персефона тихо постучала костяшками по дереву. — Туки-туки. Ты ещё спишь? — Что тебе нужно? Холодно отрезала Рейчел, не отрываясь от книги. Она сидела на постели, читала, была в одном нижнем хитоне бледная, осунувшаяся после болезни, но с тем же ледяным взглядом, от которого у Персефоны всегда бежали мурашки. Персефона подошла к кровати, села на край, положила голову возле руки Рейчел. — Реееейчел. Протянула она ласково, почти мурлыкая. — Ты что, не выспалась? Я думала, что ты по мне соскучилась... — Я выспалась. Рейчел перевернула страницу, даже не взглянув на неё. — Так где Тенит? Персефона замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки. — Тенит? А зачем она тебе? — Нужна, раз спрашиваю. Не будь такой любопытной дурой. Персефона пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — Отцу очень понадобилась ещё одна служанка. И Тенит великодушно согласилась. Рейчел резко села, книга выпала из рук. — Что?! Куда ты её послала?! Я разве разрешала?! — Нуу, Рей. Персефона попыталась коснуться её руки, но Рейчел отдёрнула. — Всё в порядке. Мы же вместе. Только я и моя Рей. — Ради всех олимпийских богов, замолчи. Голос Рейчел звенел от едва сдерживаемой ярости. — Я вне настроения. — Почему ты так со мной груба? — Потому что я устала. — Рейчел отвернулась к окну. — Не думай лишнего. Когда приедем домой, я заберу Тенит от твоего отца. Ладненько? — Нет. Не ладненько. Голос Персефоны дрогнул. — Может, ты меня разлюбила? Что с тобой происходит? Мы вместе только два месяца, а ты уже... — Что уже? Рейчел повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то опасное. — Ты мне изменяешь. Выпалила Персефона, и слёзы хлынули из глаз. — С ней. С этой рабыней. В наше время. В наших медовых месяцах. Где должны были быть только ты и я! А не ты с этой Тинит. Или Тенит. Рейчел побледнела. — С чего ты всё это взяла? Тихо спросила она. — Успокойся. Её зовут Тенит, у тебя с памятью и ментальным состоянием все нормально? — Я всё знаю! Закричала Персефона, вскакивая с кровати. — Всё! Как ты трахала её, пока я спала в другой комнате! Как она стонала под тобой! Как ты шептала ей, чтобы она молчала, чтобы меня не разбудить! Как ты её обнимала и грела! Пока я спала в одинокой холодной комнатушки! Рейчел молчала. Долго. Очень долго. А потом закрыла глаза и выдохнула тяжело, устало, как человек, который наконец перестал притворяться. — Ладно. Сказала она тихо. — Раз я признала правду что изменяла... теперь ты: где Тенит? Ты врёшь хуже, чем Тео флиртует. Так что скажи лучше правду сразу. Персефона посмотрела на неё. В глаза. Прямо. Страх был но обида и злоба были сильнее. — Я избила её. Сказала она. — И отправила к отцу. — Ты... что? Рейчел встала, и в её глазах горел такой холод, что Персефона невольно отступила на шаг. — Ты избила её? Ты — избила? МОЮ ЛЮБОВНИЦУ? И отослала к твоему отцу? К этому старому хрену, который сожрёт её живьём? — Не смей так говорить про моего отца! Закричала Персефона. — Она заслужила! Как и ты! — Она ничего не заслужила! Рейчел повысила голос впервые за всё время. — Это я позвала её! Это я хотела! Это я использовала её, чтобы забыться! А ты... ты даже не дала мне объяснить! Ты просто взяла и... — И что? Перебила Персефона. — Ты бы что? Объяснила бы, что она тебе нужна? Что вы будете встречаться тайком? Что я должна с этим смириться? Что я должна принять этот факт простить и улыбнуться!? Рейчел смотрела на неё долго, очень долго. А потом её лицо медленно но стало холодным тем самым, которое Персефона видела только на во время ярости, когда Рейчел уничтожала своих врагов, конкурентов. — Ты не оставила мне выбора. Тихо сказала Рейчел. — Ты сама во всем виновата. И только ты... Она вышла из спальни. Персефона побежала за ней. — Рейчел! Рейчел, стой! Куда ты?! Рейчел не ответила. Она спустилась вниз, отдала короткие распоряжения слугам, и через минуту двое крепких мужчин взяли Персефону под локти. — Отведите её в дальнюю комнату. Заприте. И чтобы никто не подходил. — Что?! Рейчел, ты не можешь! Персефона вырывалась, но хватка была железной. — Отпустите меня! Рейчел! Прекрати! Отпусти! Рейчел, пожалуйста, отпусти! — Два часа. Сказала Рейчел равнодушно. — Пока готовят корабль. Посидишь, подумаешь. Можешь обдумаешь свое поведение, поймёшь. — Рейчел, прекрати! Отпусти меня, прошу! Не надо! Я не хочу! — А кто хотел? Рейчел отвернулась. — Я хотела когда ты вела меня сюда? А Тенит хотела быть избитой когда ты её била? А когда отправляла её к отцу? А теперь — не хочешь ты. Но решение принято. Так что заткнись. — Рейчел! Рейчел, умоляю! Не запирай меня! Отпусти! Пожалуйста, я больше никогда... я всё исправлю... Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Персефона колотила в дверь, кричала, пинала ногами, пока не охрипла. — Рейчел! Отпусти! Слышишь?! Отпусти меня! Прекрати! Я не хочу! Я НЕ ХОЧУ! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВО! МЕНЯ ЗАПИРАТЬ!! ОТКРОЙ ДВЕРЬ!! Никто не пришёл. Через два часа её вывели растрёпанную, с красными глазами, охрипшую, молчаливую. Повели к порту, посадили на корабль. Она не сопротивлялась. Только смотрела на причал, где стояла Рейчел — прямая, неподвижная, чужая. — Рей. Прошептала Персефона, когда канаты уже отдавали. — Пожалуйста... не надо... Но ветер уносил слова, а корабль отчаливал. Рейчел стояла на причале, смотрела, как поднимают паруса, и не проронила ни слезинки. — В Индию. Сказала она капитану. — В храм. Передашь настоятельнице пусть лечат. Сколько потребуется. — А если не вылечат, госпожа? Рейчел помолчала. — Вылечат. Денег не жалей. Она развернулась и ушла, не глядя, как корабль отчаливает. Не слыша, как Персефона кричит с палубы уже без слов, просто воет, как раненый зверь. А потом крики стихли. И осталось только море. *** Вечером Рейчел позвала Тео выпить. Они сидели в её кабинете, заставленном папирусами и торговыми отчётами. Масляные лампы горели тускло, отбрасывая пляшущие тени на стены. Рейчел разливала вино в тяжёлые серебряные кубки щедро, почти не глядя. Тео сидел напротив, прямой, напряжённый, но кубок принял. — Ты представляешь. Начала Рейчел, откидываясь на спинку кресла и глядя в потолок. — Она ещё ревёт. Сама виновата и плачет. Как же она меня достала. Тео осторожно поставил кубок на стол. — Эм. Госпожа, не сочтите за грубость и фамильярность, но в этой ситуации вы виноваты больше... — Я? Рейчел резко опустила голову, вцепившись взглядом в Тео. — Это ещё почему? Потому что слегка расслабилась? Так она меня довела до такого состояния. Знаешь, какого это месяц выслушивать её слёзы, её обиды, её вечные «ты меня не любишь»? Я не железная. Я тоже хочу иногда просто... забыться. Отдохнуть. Без истерик, без упрёков, без этого вечного чувства вины. Без ответственности. Она замолчала, сделала ещё глоток. Потом махнула рукой устало, лениво. — Ладно. Я уже отдала приказ Никосу отпустить Тенит. Пойдёт работать моему другу нянькой для ребятёнка. Ну, чтобы если что с ней видеться. Я знаю его, пальцем не тронет. И мне плюс и ему. Тео молчал несколько секунд, обдумывая. — Оу. Он наконец поднял глаза на Рейчел. — Ну... Просто если смотреть с той точки зрения, что вы только три месяца в браке, и у вас до сих пор медовые месяцы... то это предательство. — Ты давишь мне на совесть? Рейчел усмехнулась, и в этой усмешке не было веселья. — У меня её практически нет. А те крошки, что есть, уж точно не для Персефоны. — А для кого тогда? Тихо с диким любопытством спросил Тео. — Мммм, для мамой себя, Персефона еще не заслужила. С тихим смехом произнесла Рейчел. Она повертела кубок в руке, наблюдая, как вино плещется о серебряные стенки. — Ммммм. Что касается срока... Рейчел задумалась на секунду. — Ммм. Она слишком тяжёлый партнёр. Возможно... а возможно, я просто не могу больше года пользоваться одной и той же женщиной. Мы ведь в отношениях один год, три месяца две недели и четыре дня. — Вы так хорошо помните? Осторожно спросил Тео. — Приходится. Рейчел поставила кубок на стол и устало потёрла лицо. — Иначе эта истеричка начинает реветь. — Вы преувеличиваете. Тихо сказал Тео. Рейчел посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты на чьей стороне? Тео выдержал её взгляд. Не отвёл глаза. — Я на стороне правосудия. Сказал он спокойно. — Но вы мне друг... так что... — Так что заткнись и налей мне ещё вина. Перебила Рейчел, протягивая ему пустой кубок. Тео взял кубок. Налил. Молча. Без лишних эмоций. Рейчел сделала большой глоток, потом ещё один. И уставилась в окно на тёмное небо, на редкие звёзды, на море, которое шумело где-то там, внизу. — Знаешь. Сказала она вдруг тише. — Я ведь правда думала, что у нас получится. Что я смогу быть хорошей женой. Не изменять. Не врать. Не сбегать, когда становится трудно. — А теперь? Спросил Тео. — А теперь... Рейчел задумалась, вертя кубок в пальцах. — Теперь я просто принимаю себя такой, какая я есть. Не идеальной. Не святой. Я — это я. Со своими слабостями, со своими ошибками, со своей потребностью в свободе. Она посмотрела на тёмное вино в свете лампы. — Я ужасная жена? Возможно. Но я хотя бы честна с собой. Я не притворяюсь, что могу быть другой. И знаешь... меня это устраивает. Я не хочу ломать себя ради того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Даже ради неё. Особенно ради неё. Она сделала глоток. — Она выбрала меня. Знала, на что идёт. Знала, кто я. И всё равно согласилась. Так что... это она дурная. А может, мы просто подходим друг другу. Такие, какие есть. Тео молчал несколько секунд, потом тихо спросил: — Вы её любите? Рейчел не ответила сразу. Долго смотрела в окно, на звёзды. — Не важно. Сказала она наконец. — Какая разница? Скажи мне. Моя любовь это как обычная ненависть, ей плохо, её душит моя любовь, сегодня еще надо письмо написать. Пусть знает что я собираюсь подавать на развод. Пусть там поплачет, все равно и без этого плакучая. — А вы хотите довести её до слёз? — Нет. Рейчел усмехнулась. — Я хочу быть собой. И если для кого-то это значит быть чудовищем... что ж. Пусть будет чудовищем. Но счастливым. Она допила вино и поставила кубок на стол. — Так что не надо меня жалеть. И воспитывать тоже не надо. Я не ребёнок. И я в порядке. А Тео поднял свой кубок. — Тогда за вас, госпожа. За то, чтобы вы всегда оставались собой. Рейчел рассмеялась тепло, почти по-доброму. — Вот за это я тебя и держу, Тео. Ты всегда знаешь, что сказать. Она налила себе ещё. И ему тоже. — За прекрасный брак. Чказала она, поднимая кубок. — За прекрасный брак. Эхом отозвался Тео. За окном шумело море. Где-то далеко на корабле, который шёл в Индию, спала женщина с тёмными глазами. Она не знала, что её жена сидит сейчас в кабинете, пьёт вино и почти улыбается. — Как ты думаешь. Спросила Рейчел, уже заплетающимся языком. — Она согласится на эту идею? Простит? — Не знаю. Честно ответил Тео. — Но будет ждать. Это точно. Рейчел кивнула. — Я знаю. Она отодвинула пустой кубок, встала, пошатываясь. — Ладно, спать. Завтра много дел. — Спокойной ночи, госпожа. — А ты иди. Выпей ещё где-нибудь. За моё здоровье. Тео поклонился и вышел. Рейчел осталась одна в тусклом свете догорающих ламп. Подошла к окну, оперлась ладонями о подоконник. *** Рейчел допила ещё один кубок, потом ещё. Вино кончилось, но она не позвала слуг — сама достала из шкафа новую бутылочку, откупорила и налила снова. Тео ушёл давно. Часы пробили полночь, потом час, потом два. А она всё сидела и смотрела на пустую стену. Рейчел потянулась к столу, где лежали чистые листы папируса и перо. Чернильница стояла рядом — почти полная. Она обмакнула перо. Рука дрожала. «Персефона. Мой Персик сгнивший. Мы любили друг друга но перегорели, мы с тобой стали как Зевс и Гера, как пес и волк, наша любовь сжигает нас. Ты слишком буйная для меня. Твои истерики, твоя ревность, твои скандалы я устала от твоих выходок. Мы не подходим друг другу. Я устала от однообразия и этого мёда. Нам нужно развестись. Я прощу прощения за то что так все вышло, не из-за измену а за то что вообще думала что у нас что-то проучиться, теперь либо согласись либо на веки молчи как те кто был нашего брака против и был прав». Перечитала. Переписала начисто ровным, деловым почерком, без помарок. Сложила лист, запечатала воском, поставила печать. Написала адрес. Кликнула слугу. — Отправь это в Индию. Немедленно. Слуга поклонился и вышел с письмом. Рейчел осталась одна. Допила вино. Поставила кубок на стол. И только тогда заметила на краю стола первый лист — тот самый, корявый, пьяный, с кляксами. Она взяла его, повертела в руках. Потом сунула в ящик стола. *** Два месяца спустя Рейчел сидела за тем же столом, разбирала утреннюю почту. Деловые письма, торговые отчёты, приглашения на ужины — всё как обычно. Она открыла ящик стола, достала тот самый лист — корявый, пьяный, с кляксами. Посмотрела на него. Помолчала. — Тео. Тео появился в дверях. — Да, госпожа? — Это письмо было отправлено или нет? Рейчел протянула ему папирус. Тео взял, внимательно посмотрел. — Не знаю, госпожа. Это черновик. Без печати, без адреса. Здесь не возможно понять отправлен ли уже чистовик или где-то еще валяется. Рейчел кивнула. Забрала папирус, подошла к свечке и подожгла после бросив в лампу. Папирус быстро горел, скрутился, рассыпался пеплом. — Госпожа. Осторожно спросил Тео, — вы в порядке? Рейчел посмотрела на него. Холодно. Спокойно. — Тебе не пора бы заняться работой? Тео поклонился. — Простите, госпожа. О н вышел. Рейчел осталась одна. Села за стол, взяла следующий папирус — торговый отчёт. Поставила пометку на полях. Лицо её было спокойным. Руки не дрожали. Никто не узнал, о чём она думала. Никто не узнал, что два месяца назад она отправила то письмо. Никто не узнал, ждала ли она ответа — или боялась его. Она работала. Как всегда. Может быть, тогда она думала, что работа что-то исправит? Но она уже хотела в первые жизни, чтобы ей отказали, чтобы письмо потерялось или его перехватили. Хотела бы Рейчел на самом деле развод? Нет, а почему? Потому что она знала: если она отпустит этот алмаз, он снова попадёт в пещеру, а она его долго добывала, или ещё хуже — его отдадут новому владельцу, и он расколет его, и появится очень много маленьких алмазиков. Черт, почему она вообще об этом думала?! От этой мысли брала дрожь