Сталь

Четыре месяца. Сто двадцать дней качки, солёных брызг и медленного, мучительного угасания надежды. Персефона не могла знать, что корабль плывёт так долго, — она точно перестала думать о надежде. Она наверное чувствовала, как время тянется, как вязкая патока, и как внутри разливается обида. Когда корабль наконец причалил к индийскому берегу, она вышла на палубу и вдохнула чужой, пряный воздух. Возможно он сильно отличался от греческого. Пахло специями это точка — терпким, незнакомым, как сама эта земля, которую она никогда не видела, но которая теперь должна была стать её домом. Временным. Надеялась Персефона. Но пока она не могла даже представить, сколько времени ей предстоит провести в этом храме, отделённом от всего мира толстыми каменными стенами. Она точно думала, что, может быть, проведёт здесь месяц. Или два. Рейчел, наверное, одумается, пришлёт за ней. Или хотя бы напишет. Но надежда угасала с каждым днём, пока Персефона привыкала к новому месту, к его запахам, звукам и медитативной тишине. Первые недели были самыми тяжёлыми. Персефона металось по кровати, не могла уснуть. Так говорили настоятели возможно они преувеличили возможно преуменьшили кто теперь знает? Она должна была вспомнить лицо Рейчел, её холодный взгляд, когда та приказала запереть её в комнате. Слышала её голос: «Ты не оставила мне выбора». И это эхо преследовало её даже во сне. Она просыпалась в холодном поту, чувствуя, как пустота внутри становится всё больше, как она должна быть как в клетке. Она должна была мучиться. *** Год в храме. Год мучений и 3 месяцев, холодной воды по утрам, исповедей, на которые она ходила, но ничего не говорила. Год под сухим деревом во внутреннем дворе, где она научилась не ждать. Это все что говорили служители храма. Письмо о разводе пришло через четыре месяца после её прибытия. Гонец привёз его из порта. На папирусе стояла печать. Персефона прочитала письмо один раз потом другой. Говорят она сидела над ним трое суток. Врут наверное побольше. После этого письма была тишина, и Персефона все же решила написать: — Ох моя Рей. Я не могу уйти от тебя. Не могу бросить нас, без тебя я умру. Я буду всегда с тобой как и говорили перед Герой пока сам Аид не разделит наши души. Я буду всегда тебя любить буду всегда твоей даже если мне придётся вечно мучаться.. Твой Персик... На бумаге были видны капли слёз, даже через века бумага будет хранить этот след боли и любви. *** Она хотела вернуться. Говорят, она просила об этом каждый день хотя я и сама об этом знаю. Потом каждых два дня. Потом каждые три, когда наставница заходила в её комнату. Но её не отпускали. О пытках в этом храме я узнала недавно. Говорят девушек там заставляли стоять на коленях в подвале, где на стенах были нарисованы демоны, и кричать молитвы. А они лишь радушно просили громчего и поливали их как бы "святой" водой. Или чем-то похожим. Как будто бы желание вернуться было одержимостью. Как будто тоска по домам была бесом, которого нужно изгнать. Самым радикальным образом И они кричали. Срывали голоски. Морили голодом или били тех кто сопротивлялся или держался ща своих демонов слишком крепко для такого места «Ты ещё одердима демоном». Говорила она. Или что-то в этом роде. Наверное, ей было виднее. Наверное, она знала, что Персефона еще была не в духе. Что она ещё любила ту кто сдал её туда. В ту боль. Персефона должна была стать лишь слегка послушнее но не так страдать. Персефона просила снова и снова. Её не слушали. Её держали. Но она просила и просила. Просила и просила. До одного момента. Почему она должна это терпеть? Почему к ней так жестоко. Лучше просто подыграть и пырнуть в спину.. Она лежала на циновке, глядя в побеленный потолок, и слушала, как за стенами поют монахи. Её рука была перевязана, но не сломана — просто вывихнута, когда она упала на палубе в шторм. Персефона больше не плакала. Она злилась. Обида стала её новой кожей, тёплой и колючей, защищающей от холода одиночества. Она вставала рано утром, делала всё, что ей говорили: молилась, медитировала, пила горькие отвары. Но внутри неё росло что-то тёмное. Оно пульсировало в такт с болью в запястье, питалось тишиной храма и пустотой, которую оставила Рейчел. Она могла простить. Но забыть не могла. Поэтому Персефона решила: если она не может вернуть Рейчел, она хотя бы заставит её почувствовать ту же боль. Ту же беспомощность. Ту же ярость. *** Главный монах храма, старик по имени Свами Вивека, был молчаливым и слабым. Он верил в карму, в воздержание, в то, что страдания очищают душу. Персефона видела это и знала: она станет его самым тяжёлым испытанием. Она начала с малого. Сначала просто задавала вопросы — бесконечные, каверзные, на которые у него не было ответов. Потом стала пропускать молитвы, сидеть на циновке с нарочито скучающим видом, спорить о каждом его слове. Она делала это методично, день за днём, и его терпение таяло, как воск под солнцем. Через две недели он уже вздрагивал, когда она входила в комнату. — Ты должна обрести покой, дитя. Произносил он, сцепив руки. — Твоя душа болит, и ты ищешь виноватых. Но их нет. Есть только твой выбор продолжать страдать или отпустить. — А если я не хочу отпускать? Персефона смотрела на него с той пугающей, детской наивностью, за которой скрывалась сталь. — Если я хочу, чтобы ты почувствовал это? Как мне это сделать? — Ты не сможешь изменить других, только себя. — Тогда научи меня изменять себя. Произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Научи меня быть такой, чтобы тебе было больно. Он молчал. Она видела, что он сдаётся. На третий месяц она довела его почти до безумия. Он уже не спал по ночам, молился о её просветлении, пил успокаивающие отвары вёдрами. Персефона чувствовала его слабость и давила сильнее. — Сделай это. Сказала она однажды утром, протягивая ему свою здоровую руку. — Сломай мне руку. Ту, которую я вывихнула. — Что?! Он отшатнулся, глаза его округлились. — Ты говоришь, что страдания очищают. Что боль это путь к просветлению. Если ты действительно веришь в это сделай. Сломай мне руку. Тогда я увижу, что твоя вера настоящая. Он пытался отказаться. Говорил о карме, о морали, о том, что он не может причинить вред живому существу. Но Персефона не отступала. Каждый день она приходила к нему, повторяла одно и то же, и её голос звучал ровно и холодно, как у человека, которому терять нечего. — Если ты не сделаешь этого, значит, ты трус. Ты не веришь в свои же слова. Ты ложный учитель. Она не кричала. Не угрожала. Она просто стояла перед ним и ждала. День за днём. На пятый день он сдался. Взяв её за запястье, с побелевшими костяшками и дрожащими руками, он резко дёрнул в сторону. Раздался хруст сухой, отвратительный, и в следующее мгновение боль пронзила тело Персефоны. Она вскрикнула, но тут же закусила губу. Слёзы брызнули из глаз — не от раскаяния, а от острой, как нож, боли. Монах стоял бледный, с ужасом глядя на свою руку. Он только что сломал кость женщине, которая доверилась ему. — Ты сошла с ума. Прошептал он. — Ты... ты чудовище, а не ученица. Персефона улыбнулась сквозь слёзы, и в этой улыбке было торжество. — Нет. Я та, кто хочет мести. Теперь позови врача. Живо!! *** Вести о произошедшем дошли до Рейчел через три месяца. Письмо от настоятельницы было коротким: «Вашей жене сломали руку главный монах перепил отвара Джан ли. Мы не можем больше держать наших пациентов в опасности. Заберите её, и наши прощения мы выплатим вам на лечение нужную сумму. Еще раз извиняемся за такое недоразумение». Рейчел прочитала это письмо трижды, прежде чем поняла, о чём там говорится. «Она что сделала это специально?» Мелькнула мысль, и в следующее мгновение холодный гнев сжал грудь. Она приказала готовить корабль. Лицо её было каменным, но внутри всё дрожало от ярости — нот боли за Персефону, как кто либо смеет трогать то что ей принадлежит!? *** Когда они встретились на причале, Персефона выглядела измождённой. Рука была зафиксирована лубком, лицо бледное, под глазами тени. Но когда она увидела Рейчел, по её губам скользнула едва заметная улыбка. Торжествующая. Безумная. Рейчел подлетела к ней и схватила за плечо здоровой руки. — Рука как? Прошипела она. — Они здесь совсем сбрендили? — Я хотела, свежий сок граната а этот сбесился. Плача ответила Персефона, и в голосе её не было раскаяния. — Он говорил что во мне дьявол! Рейчел замахнулась. В груди клокотала ярость — такая сильная, что она едва сдерживалась, чтобы не ударить кого либо. В следующее мгновение она сжала кулак... Но Персефона заплакала. Слёзы потекли по её бледным щекам быстро и обильно, как у ребёнка, который не знает, как иначе попросить о помощи.. Она просто стояла и плакала, глядя на Рейчел с такой болью, что у той дрогнуло сердце. — Ты больше меня не любишь. Всхлипывала Персефона. — Отправишь в другой ад, чтобы я сгнила там, и ты была бы свободна. Да!? Рейчел замерла. После тяжело вздохнула Она не знала, что ответить. Потому что внутри неё вопреки всему царило смятение. Она ненавидела Персефону за эту выходку. Ненавидела того монаха, за то, что тот причинил боль её супруги. Но она также и злилась на себя. За то что вообще отправила её сюда. Но это гремучая смесь любви и ненависти делала Рейчел живой и возвращало молодость. — Тогда почему ты здесь? Зачем приехала? Тихо спросила та, шмыгая носом. Рейчел не ответила. Она развернулась и взяла Персефону за руку и повела к короблю. Она привела свою плаксу в каюту, быстро выйдя и направилась к Тео. — Скажи главному того сарая что компенсация не нужна. Пусть помнят что у меня в долгу. Отрезала Рейчел и быстро ушла в свой кабинет. *** Вернувшись домой, Персефона оказалась в центре заботы и внимания. Рейчел сама перевязывала её руку, укладывала в постель, кормила с ложечки и делала это с такой нежностью, как будто они не расставались на годы. Лицо её оставалось холодным, но глаза выдавали: она переживала. Каждое движение Персефоны, каждое её «ай» от боли отзывалось в ней вспышкой тревоги. Никос, узнав о случившемся, примчался через два часа. Он был бледнее обычного, лицо осунулось от бессонных ночей, но когда он увидел дочь, его голос дрогнул: — Дочка... что они с тобой сделали?! Он подскочил к ней, сжимая её здоровую руку, гладя по голове, бормоча проклятия в адрес «этой индийской пыточной». Рейчел стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела на эту сцену с выражением, в котором смешались усталость и ревность. — Она сама попросила монаха сломать ей руку, так он утверждал. Сухо сказала она. — Хоть я в это и не верю, все же он был вне себя и пьян. Никос резко обернулся. — Что?! Как ты даже можешь такое даже говорить о моей дочери! — Мы с ней сами разберёмся. Отрезала Рейчел, и в голосе её прозвучала сталь. — Ты здесь лишний, папочка. Персефона посмотрела на отца, затем на Рейчел. Внутри неё боролись два чувства: благодарность за то, что они рядом, и горькое осознание того, что она сама выбрала этот путь боли, чтобы вернуть их внимание. *** Шли дни. Рука заживала, хоть и медленно. Персефона почти не выходила из дома, и Рейчел проводила с ней всё свободное время. Они смотрели, как в саду цветут олеандры, слушали, как Черныш урчит на коленях, иногда даже разговаривали. Не о прошлом — о будущем. О том, что ещё можно исправить. Но Персефона не могла перестать думать о том, что она сделала в храме. О том, как легко было манипулировать слабым человеком. Как легко — заставить его сломать тебе руку. Как легко лгала и как все поверили. И тогда внутри неё родилось новое, тёмное желание: она хотела сбежать. Не насовсем. Просто чтобы Рейчел вновь её искала. Просто чтобы доказать, что она — не трофей, не вещь, которую можно отправить в Индию и забыть. А человек которым нужно дорожить... Она ждала подходящего момента. Той ночи, когда Рейчел уедет по делам на три дня, оставив дом под присмотром Тео. Тогда Персефона тайком собрала вещи и выскользнула в ночь, оставив на подушке записку: «Я ушла.». Она знала, что Рейчел будет в ярости. И от этого на душе становилось сладко и горько одновременно. *** Дверь отцовского дома распахнулась, и Персефона ворвалась внутрь, тяжело дыша. Никос сидел в кресле с кубком вина и смотрел на неё с удивлением. — Папа. Выдохнула она. — Я сбежала. От неё. Я хочу побыть у тебя. Он поставил кубок и подошёл к ней, обнимая. — Что случилось, дочка? Что опять? — Ничего не случилось. Сказала она, прижимаясь к его груди. — Просто я устала. И не хочу, чтобы она знала, где я. Никос кивнул, сжимая её плечи. — Хорошо. Ты останешься здесь. А ей я ничего не скажу. Ты наверное морально истощена от всего этого цирка. Она закрыла глаза и позволила себе почувствовать грудь отца. Эти тёплые мягкие объятия. Но внутри, на дне души, уже зрела новая игра: «Как долго она будет искать меня, и какую цену потребую, чтобы вернуться?» *** Она ждала неделю, четвере дня. Это время в доме отца, где пахло старым вином и пыльными коврами, где слуги ходили на цыпочках, а Никос смотрел на неё с такой любовью, будто она была сделана из стекла. Неделя и четыре чёртовых дней тишины, в которую не врывался голос Рейчел, не стучали её каблуки по мраморному полу, не звенел её холодный, высокомерный до боли любимый насмешливый голос. И на пятый день она пришла. Персефона услышала это раньше, чем увидела. Стук копыт, резкий окрик возницы, хлопок двери кареты. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле быстро, испуганно, торжествующе. Она сидела в гостиной, на самом видном месте, с перевязанной рукой, аккуратно уложенной на подушку. Она выбрала этот хитон специально бледно-голубой, почти прозрачное, делающее её похожей на больную фарфоровую куклу. Волосы распущены, лицо бледное не от грима, а от настоящей бессонницы, которая грызла её все эти дни. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Рейчел. Она выглядела так, будто не спала двое суток. Плащ накинут на плечи, волосы растрёпаны, под глазами тени но в глазах горел тот самый холодный, дикий огонь, который Персефона так любила и так боялась. — Ты. Рейчел остановилась в трёх шагах, и голос её прозвучал глухо, с хрипотцой. — Ты сбежала. От меня. Без предупреждения, без объяснений. Ты просто взяла и исчезла. Как... Как... Кажется она пыталась одновременно и выдохнуть и собрать эту ярость. — Все в твоей трусливой сучьей манере. Персефона подняла на неё глаза. Не вызывающе смиренно. С той особенной, выученной покорностью, которая всегда действовала на Рейчел лучше любых слёз. — Я не могла больше оставаться там. Тихо сказала она. Голос её дрогнул, и она позволила этому дрожанию быть настоящему, не наигранному. — Я не могла смотреть на тебя и понимать что наши отношения теряют страсть. — Что ты имеешь ввиду, Персик? Недально процитировала Рейчел приподняв правую бровь. — Мы уже столько времени не сливали наши грязные души во едино. Я хочу испытать то чувство как в первую нашу ночь... Мурлыкающи обволакивающи прошептала Персефона. Рейчел знала, что делать. Она хотела, как в первую ночь. Персефона получит то, что просила, но должна будет замолить это так, чтобы Рейчел всё же захотела помочь этой сучке. Она вновь приехала к той бабке, что жила на окраине, в доме с сушёными травами под потолком. Снова купила этот порошок — терпкий, с горчинкой, который растворялся в вине и делал тело горячим, а мысли — липкими и тягучими. Снова подкупила слугу, сунув ему монету и прошептав: «Добавишь в кубок, когда она придёт». Но давать кубок с вином прямо сейчас она не собиралась. Если Персефона хочет страсти — пусть тогда сама приедет и заберёт. *** Персефона не заставила себя долго ждать. Уже на следующее утро она стояла у порога дома Рейчел, бледная, с кругами под глазами, но с этим странным, голодным блеском во взгляде. На ней был тот же бледно-голубой хитон, рука всё ещё в лубке, но она даже не пыталась выглядеть жалкой — она пришла за своим. Рейчел впустила её молча. Провела в гостиную, где на столике уже стоял кубок с вином, и села в кресло напротив, скрестив руки на груди. — Ты пришла. Сказала она, и в голосе её не было ни удивления, ни радости только холодное ожидание. — Я думала, ты будешь дольше изображать из себя гордую. Персефона сглотнула. Она подошла к столику, взяла кубок, поднесла к губам. Вино пахло сладко и терпко — и она выпила его залпом, до дна, даже не задумываясь. Рейчел наблюдала за этим с лёгкой, едва заметной усмешкой. Двадцать минут. Именно столько нужно, чтобы зелье начало действовать. Сначала Персефона почувствовала тепло, разливающееся в груди, потом лёгкую дрожь в пальцах, потом — тянущую, ноющую пустоту внизу живота, от которой перехватывало дыхание. Она попыталась встать, но ноги подкосились, и она опустилась на колени прямо перед Рейчел, тяжело дыша, с покрасневшими щеками и расширенными зрачками. — Рейчел. Выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я... я хочу тебя. Пожалуйста... Рейчел наклонилась вперёд, взяла её за подбородок и заставила поднять голову. Глаза её были холодными, как лёд, но в глубине их уже разгорался тот самый дикий огонь. — Хочешь? Переспросила она медленно, и в голосе её зазвенела сталь. — Хочешь страсти, как в первую ночь? Ты помнишь её, Персик? Ту ночь, когда ты умоляла меня не останавливаться, когда кричала моё имя, когда обещала, что будешь моей навсегда? А потом ты сбежала. К отцу. Как трусливая девчонка. Персефона всхлипнула. Жар внутри неё становился невыносимым, тело горело, каждое прикосновение — даже простое дыхание Рейчел на её коже — казалось электрическим разрядом. — Я прошу прощения. Выдохнула она, и слёзы хлынули из глаз не наигранные, не выученные, а настоящие, от отчаяния и желания. — Я была неправа. Прости меня, прости... — На колени. Приказала Рейчел, и Персефона опустилась ниже, почти касаясь лбом пола. — Хочешь секса? Голос Рейчел был низким, вкрадчивым, и от него по спине Персефоны пробежали мурашки. — Тогда извинись перед своей госпожой. За то, что помотала нервы. За то, что заставила меня искать тебя. За то, что посмела сбежать. Персефона кивнула, не в силах говорить слова застревали в горле, перекрытые жаром и влажными всхлипами. — Я... я извиняюсь. Выдавила она, глядя в пол. — Я была неправа. Ты... ты восхитительная, Рейчел. Самая прекрасная, самая сильная... я не должна была убегать, я должна была остаться, я должна была терпеть, я... — Громче. Перебила Рейчел, и в голосе её послышалась насмешка. — Я не слышу тебя, Персик. Кричи, чтобы я знала, насколько ты сожалеешь. И Персефона закричала. Она кричала о том, как была неправа, как она глупа и слаба, как Рейчел великолепна и как она, Персефона, недостойна даже целовать край её одежды. Она кричала это снова и снова, стоя на коленях, с разбитым голосом и мокрым от слёз лицом, и внутри неё боролись два чувства: унижение — и странное, пьянящее освобождение от того, что она наконец-то признала свою вину. Рейчел слушала её ровно тридцать минут. Тридцать минут слёз, мольбы и унизительных признаний, пока зелье в крови Персефоны делало каждый миг вечностью. Когда она наконец умолкла, едва дыша, обессиленная, Рейчел встала и подошла к ней. — Хорошо. Сказала она и взяла Персефону за плечо, поднимая с колен. — Ты извинилась. Теперь ты получишь то, что хотела. Она уложила её на пол, прямо на холодный мрамор, и весь процесс прошёл в криках Персефоны — уже не унизительных, а иных, наполненных болью и наслаждением. Она снова извинялась, снова говорила, как была не права, как прекрасна Рейчел, и каждое слово смешивалось с её стонами, пока комната не наполнилась этим звуком — отчаянным, молящим, любящим. *** Грубый, требовательный, почти жестокий язык тела Рейчел не оставлял пространства для нежности. Она действовала без промедлений, словно давно ждала этого разрешения, и сейчас, когда Персефона лежала на холодном мраморе, беззащитная и мокрая от слёз, Рейчел нависла над ней, вжимая её плечи в пол. — Ты хотела страсти? рошептала она, и её голос обжигал ухо. — Получи. Рейчел впилась зубами в шею Персефоны — нежно, но ощутимо, оставляя багровый след, который будет ныть ещё несколько дней. Она целовала эту точку снова и снова, покусывая, облизывая, всасывая кожу так, что Персефона вздрагивала и выгибалась, не в силах сдержать стон. Каждый укус был как обещание боли и наслаждения одновременно, и Рейчел не давала ей ни секунды передышки — губы её скользили ниже, к ключицам, оставляя влажную дорожку, а пальцы сжимали бёдра так сильно, что наутро останутся синяки. Персефона пыталась дышать, но каждый выдох превращался в всхлип, когда Рейчел, не прекращая кусать и целовать, проводила языком по её коже — медленно, издевательски, от шеи до груди, не касаясь самого чувствительного места, а лишь дразня, разжигая огонь, который требовал утоления. — Рейчел... Выдохнула Персефона, и голос её дрожал. — Пожалуйста... — Что, «пожалуйста»? Рейчел подняла голову и посмотрела на неё сверху вниз, в глазах — холодный азарт хищницы. — Скажи мне, чего ты хочешь, Персик. Внятно. Иначе я остановлюсь. Персефона закусила губу, чувствуя, как слёзы текут по вискам. Но она знала, что Рейчел не шутит. Она сглотнула, втянула воздух и прошептала: — Хочу... хочу тебя. Прямо сейчас. — Недостаточно. Отрезала Рейчел и вновь впилась зубами в её плечо, оставляя алый отпечаток. — Скажи это громче. Как тогда, в первую ночь. И Персефона закричала — отчаянно, моляще, срывая голос: — Я хочу тебя! Я хочу, чтобы ты овладела мной, чтобы ты заставила меня забыть своё имя! Пожалуйста, Рейчел! Рейчел улыбнулась — той самой тёмной, торжествующей улыбкой, — и провела языком по следу своего укуса, зализывая ранку, прежде чем спуститься ниже. На груди, чуть выше сосков, она оставила новый засос — яркий, болезненный, высасывая кожу до тех пор, пока Персефона не вскрикнула от смеси боли и удовольствия. Каждое движение Рейчел было методичным, безжалостным. Она облизывала кожу Персефоны, словно пробуя её на вкус, покусывая, оставляя дорожку из отметин от плеч до живота, не касаясь самого низа — будто нарочно оттягивая момент, чтобы Персефона сошла с ума от ожидания. Руки её скользили по бёдрам, сжимая, раздвигая, дразня, но ни разу не касаясь центра, отчего Персефона извивалась на полу, хватая ртом воздух. — Не смей закрывать глаза. Приказала Рейчел, когда Персефона зажмурилась от переизбытка ощущений. — Смотри на меня. Смотри, как я делаю тебя своей. Персефона послушно распахнула глаза, и увидела над собой Рейчел — раскрасневшуюся, с растрёпанными волосами, с этим безумным огнём в зрачках, от которого перехватывало дыхание. Рейчел наклонилась и поцеловала её, но этот поцелуй не был нежным — он был жадным, собственническим, с прикушенной губой и языком, который врывался в рот, заставляя Персефону задыхаться. Первый час прошёл в этом лихорадочном ритме: быстрый ритм пальцев внутри, укусы, засосы, влажные дорожки от языка, царапины от ногтей на бёдрах и плечах. Рейчел не давала Персефоне ни минуты расслабиться, каждый раз, когда та начинала привыкать к ритму, меняла его — медленнее, быстрее, жёстче. Она вжимала её в пол, не давая вырваться, заставляла чувствовать каждое движение её губ и пальцев, пока Персефона не забыла, где заканчивается боль и начинается наслаждение. Ко второму часу Персефона уже не могла говорить связно. Она только стонала и всхлипывала, когда Рейчел очередным укусом на внутренней стороне бедра доводила её до исступления. Руки её были сжаты в кулаки, тело горело, каждый миллиметр кожи был покрыт следами — красными, влажными, пульсирующими. Она была полностью в её власти, полностью её — и Рейчел наслаждалась этим. А потом Рейчел резко села, раздвинула ноги и взяла Персефону за волосы — рывком, так, что та вскрикнула от неожиданности. — Хватит лежать. Голос Рейчел был низким, требовательным, с хрипотцой. — Сделай то что обещала. Она притянула Персефону к себе, сжимая её волосы в кулаке так сильно, что слёзы брызнули из глаз — но не от боли, а от того, как остро и дико это ощущалось. — Ты помнишь, что обещала мне в первую ночь? Прошептала Рейчел, глядя на неё сверху вниз. — Что будешь делать всё, что я скажу. Так сделай. И Персефона, не смея ослушаться, опустилась на колени перед Рейчел, всё ещё лежащей на полу. Рейчел держала её за волосы, не отпуская, заставляя чувствовать каждое движение, каждый вздох. Она смотрела на Персефону с высоты своего положения, и в глазах её горел тот же холодный огонь — и какая-то странная, торжествующая нежность. — Работай. Приказала она, и голос её дрогнул лишь на мгновение. — И не смей останавливаться, пока я не скажу. Персефона склонилась к её телу, оставляя поцелуи на внутренней стороне бёдер, следуя влажной дорожке, которую Рейчел сама проложила на своей коже. Она делала это медленно, почтительно, но Рейчел сжимала её волосы всё сильнее, направляя, подгоняя, заставляя прилагать больше усилий. — Быстрее. Потребовала она, и голос её стал низким, прерывистым. — Я не хочу ждать до утра. И Персефона подчинилась. Она работала языком и губами, повторяя каждое движение, которое Рейчел так любила, прислушиваясь к каждому её вздоху, каждому сдавленному стону, который срывался с губ Рейчел. С каждым новым прикосновением, с каждым новым движением она чувствовала, как Рейчел сжимает её волосы сильнее, как её дыхание становится глубже, как по телу пробегает дрожь, как стекала смазка и это было лучшей наградой, лучшей мукой и счастьем одновременно. — Не останавливайся. Простонала Рейчел, и пальцы её вцепились в волосы Персефоны с такой силой, что та вскрикнула от боли, но не остановилась. — Я сказала не смей останавливаться, пока я не прикажу. Персефона продолжала, чувствуя, как слёзы текут по её щекам от напряжения и боли в корнях волос, но она не смела ослушаться. Она лизала, целовала, покусывала, то клитор то губы пока Рейчел не начала задыхаться, пока тело её не выгнулось в дугу, а крик — громкий, отчаянный, победный — не сорвался с её губ. Она кончила с именем Персефоны на губах — нежным, сломленным, полным страсти. Некоторое время они лежали на полу, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Рейчел всё ещё сжимала волосы Персефоны, но теперь это было почти лаской — она перебирала пряди, массируя кожу головы, зализывая укусы, которые сама же и оставила. — Хорошая девочка. Прошептала она, и в голосе её появилась та самая бархатная нежность, которую Персефона так любила. — Ты была такой послушной. Персефона подняла на неё заплаканные глаза, и на губах её расцвела слабая, счастливая улыбка. — Я люблю тебя, Рейчел. Прошептала она. — Даже когда ты мучаешь меня — я люблю тебя. Рейчел наклонилась и поцеловала её в лоб, оставляя на коже влажный след. — Я знаю, Персик. Ответила она, и в голосе её впервые за долгое время не было иронии только усталое тепло. — Я тоже люблю тебя. Но не обольщайся.