stages of acceptance

— Кому ты успел рассказать? Дима вжимается в автомобильное кресло, пока в его горло вжимаются пальцы. Когда хотят задушить, давят сильно и на всю поверхность горла, пытаясь сломать подъязычную кость. Антон сдавливает по бокам — припугнуть. Или — как поймет Дима сильно позже — поиграться. — Никому! — и голос почему-то звучит неуверенно, хотя Дима знает это наверняка. Сердце — мячик для пинг-понга, что нервно бьется в глотке о ракетку чужой ладони.  — Я знаю, где ты живешь, — пальцы на долю секунды сдавливают сильнее, прежде чем отпустить. Вдруг наползшая на губы усмешка слизывает с чужого лица угрозу. Полнейшее замешательство и испуг Димы Антона явно забавляют. — Ты… ты че, бля, конченый? Ты если еще раз чето такое выкинешь, я…! — возмущенно начинает Побрацкий, у которого лишь спустя полминуты заново прорезается голос, — Ты совсем, что ли, блять, охуел?! Я бы щас тут задохнулся у тебя! Че убийцу искать, когда вот он, блять, сидит! Это всё невсерьёз, глупое баловство и рисовка. Дима не собирается кормить комплекс власти Антона и слёзно клясться в том, что сохранит его — нет, Дипломатора — тайну, тем более после такого закидона. Он выйдет из машины прямо сейчас, он, блять, пешком попрется до общаги, лишь бы не с этим в одной машине, лишь бы не… Двери заблокированы. — Выпусти меня щас же, или… — Ещё раз повторяю: я знаю, где ты живешь. И я сейчас отвезу тебя туда. А потом приеду вечером, и мы поговорим. Дима открывает рот для нового протеста, но машина трогается, пока руки так же слепо и безрезультатно дергают ручку на двери. Бесполезно спорить. Проще убедить себя, что ничего не произошло.  Дима отворачивается к окну, решая, что раз он не может свалить от Антона, то хотя бы не будет на него смотреть. Он бы и не слушал, но вчера как назло оторвался второй наушник — как раз тот, что ещё работал, а не издавал предсмертные хрипы, — и защититься от чужого голоса было нечем. Ни щита, ни оружия. И голос проникает в него ножом под ребро. — И где твоя мама живет, тоже знаю. И сёстры. Я вообще много чего о тебе знаю, Дмитрий. *** Все предметы в знакомой до последней трещины комнате кажутся чужими. В каждом мерещится подслушивающее устройство или скрытая камера. Паранойя толкает обшарить всё: свои тетради, Олежины книги, пустые жестянки из-под энергетиков, яблочные огрызки. Плакат с Дипломатором.  Дима пялится на яркую надпись "Давайте поговорим?", пока в висках не начинает пульсировать от ярости. Поговорили уже, сука. Одной фразы хватило, чтобы начать чувствовать себя аквариумной рыбкой или лабораторной крысой. Антон может блефовать, и, Дима уверяет себя, скорее всего, так и есть. Собирать информацию на Побрацкого ему совершенно незачем, никакого интереса для него он не представляет. Накопать информацию на семью, чтобы рассказать, что он заколол их сына и брата в шашлычной дуэли? Разве что. Но Дима успел себя накрутить. До склизского комка в горле, на котором продолжают фантомно сжиматься чужие пальцы. Антон был в его комнате всего раз, но от той самой фразы — или, даже точнее, интонации, — стало казаться, что он оставил след на каждой вещи. Что он незримо вмешивался в жизнь Димы каждый день, переставляя предметы с места на место. Поел из его чашки, посидел на его стульчике, полежал в его кроватке — все по заветам сказки о трех медведях, которая в детстве смешила своей нелепостью, а сейчас ворошит внутренности тревогой.  Плакат не отрывается от стены целиком — чужое лицо перекашивает неровная полоса, отсекая всю нижнюю часть лица. Глаза и маска. Золотой и красный. Теплые цвета, но холодный расчет, бархатный голос, но отравленные речи.  Слишком много откровений за один день. *** — Как она тебя впустила? Я просил не впускать! Ты тут не живешь!  Антон стоит на пороге комнаты, как ни в чем ни бывало. Словно не было ни руки на горле, ни угрозы в голосе. Дима пытается захлопнуть дверь, но в проеме уже стоит чужая нога. Надо было, блять, садануть хорошенько, чтобы косточка посинела, чтобы на начищенных туфлях из телячьей кожи осталась грубая царапина.  — Очевидно, что в уровне обаяния ты мне заметно проигрываешь. Хотя очаровать пожилую женщину — большого ума не надо, достаточно только быть вежливым и услужливым, и… — Да все, бля, без лекций по охмурению старушек обойдусь! Вали к себе домой, а? — Нам нужно поговорить, — Антон тянет дверь на себя, делает шаг, и этого достаточно, чтобы пробить брешь. Дима чувствует себя чистым постельным бельем, на которое завалились в обуви, проходив весь день по апрельской грязи и слякоти. Отступает назад, пропуская Антона внутрь, и это ощущается, как капитуляция. — Говори, чё хотел, пять минут у тебя. Временные рамки Антону, судя по его расслабленной позе и походке, совершенно неинтересны. Ни к чему не прикасается, но даже от его взглядов на стенах остаются грязные масляные отпечатки. Дыхание становится поверхностным, будто Дима боится надышаться заполнившим комнату ядовитым газом.  Антону не нужно взаправду душить его, чтобы выбить воздух из легких, достаточно по-хозяйски усесться на Димину кровать, аккуратно расправив под собой покрывало. — «Исход» или «Сумерки идолов»? — Антон кивает на порванный плакат, на лице — пограничье усмешки и улыбки. — Чё? — Библией, говорю, или Ницше вдохновился, чтобы кумира свергнуть?  — Ты им никогда и не был!  — Я — нет. Он, — снова кивок на плакат, — Был. — Он — это не ты, — шипит Дима и отворачивается к столу, чтобы заварить себе чай. Надо занять чем-то руки, пока он не прошелся кулаками по этой холёной морде, — Ты… в тебе ничего от него нет. — Ошибочное утверждение. — У тебя время кончается, нравоучитель хуев. — Сделай мне тоже чай. С лимоном, пожалуйста. Дима разворачивается, злобно сверкая глазами, но Антону прекрасно видно, что беспокойства в них куда больше. Он смотрит на Побрацкого снисходительно, с каким-то почти унизительным умилением. Золото — теплый металл, но Дима от чужих взглядов на себе чувствует себя окунутым в крещенскую купель. — Съебывай отсюда прям щас. Давай-давай. Или я тебя кипятком ошпарю, не шучу. Чайник, в ручку которого Дима вцепился, как утопающий за соломинку, бурлит стоградусным нутром. Он так и не решается оторвать его от подставки и плеснуть кипятком в красивое самодовольное лицо, когда Антон подходит почти вплотную. — Здесь информация о преподавателях, с которыми Олег взаимодействовал перед… падением больше всего. Научрук, организаторы Кримцесса, преподаватели по гражданке и уголовке. Изучи, если что-то покажется подозрительным, дай знать. Антон укладывает небольшую папку с распечатками на стол и кидает взгляд на наручные часы. — Уложился в пять минут, — отчитывается, повернув к Диме запястье круглым циферблатом, на котором он успевает углядеть золотистые буквы Jaeger-LeCoultre, — Не смею больше мешать. Дима зря выпускает ручку чайника. И расслабленно плечи опускает тоже зря. Последняя фраза перед мягким хлопком двери заставляет органы покрыться ледяной коркой. — И не засиживайся допоздна. Ты вчера лег почти в четыре. Нехорошо. *** Вчерашние поздние четыре были подарком, теперь сна нет вообще. Ни в одном глазу. Дима старается убедить себя, что это всё ещё блеф и рисовка, простое совпадение, и ему совершенно не на что реагировать так бурно. Но интуиция — а Дима привык верить, что какие-то её зачатки у него всё-таки есть — уже включает в голове все тревожные красные лампочки.  Почему он вообще вдруг решил начать доверять Антону? Наличие доски с расследованием в шкафу не делает его хорошим человеком, а их "общее" дело не делает их друзьями. Дима, затопленный виной и поглощенный желанием во что бы то ни стало найти Олежу, стал слишком опрометчив, неосторожен, самостоятельно и с радостью забежал в расставленные сети. В том, что сети существуют, что они расставлялись терпеливо и методично, сомнений всё меньше. Общага, цветочный, кладбище — каждый раз он появлялся в (не)нужный момент в (не)нужном месте. Каждый раз — спаситель, рыцарь в сияющих доспехах. И все это казалось глупыми раздражающими совпадениями. Совпадениями ли? Дима невзлюбил его с первой встречи. Он словно бы и не был человеком вовсе — реальные люди такими не бывают. Карикатурный мажор с классическим набором аксессуаров: идеальная укладка, золотые цацки, дорогущая тачка. Папье-маше из папиных денег, вылепленное заботливыми руками гувернанток. Но несмотря на явно раздутое эго, обладатель отвратительно вышколенных манер выходца из высшего общества! Сраный Евгений Онегин, загадочный и молчаливый романтический герой с картин Каспара Давида Фридриха, с которого течет каждая вторая и которому завидует каждый первый.  Дима — этот самый первый. Он изводился как никто, чувствуя себя на фоне Звёздочкина — а фамилия-то, блять, какая говорящая! — грязью из-под ногтей. Восьмой ребенок в семье, из имущества только дырка в кармане и расстроенная гитара. Отчаянное, нездоровое желание обладать всем тем, что есть у Антона, прогрызало в нем бреши, делало уязвимым. И он ненавидел, ненавидел отчаянно и слепо, но всякий раз, когда Антон оказывался рядом, превращался в кролика перед удавом.  И не учел того факта, что у удава тоже могут быть свои желания обладать тем, чего у него пока нет. Например, Димой. *** Всю следующую неделю под кожей прорастают иголки. Отрастить глаза на затылке Диме, к сожалению, неподвластно, поэтому он ходит вечно наэлектризованный внутренним беспокойством и облизанный фантомными взглядами. Антон мерещится за каждым углом: то мужчина в таком же пальто, то те же цифры в номере машины. Город, с которым Дима раньше делил свою безнадёгу утраты надежды на перемены, теперь насмехается над ним, заставляя спотыкаться взглядом о знакомые надписи.  гДе наш герой? Герой. Как же. Оторвать от стены оставшуюся часть плаката он так и не смог. Телефон вибрирует новым сообщением, когда Дима делает очередную затяжку, и он не глядя знает, от кого оно. Не от Оли. Глупо как-то там всё получилось: недопонимания сплелись в слишком тугой клубок, за какую нить ни потянешь — каждая ведёт к Олеже, каждая пропитана взаимными обвинениями, переступить через которые так и не получилось. Видимо, не слишком хотелось.  Дима достает телефон из кармана, бегло глядит на новую строчку на побитом экране и в тысячный раз спрашивает себя, почему ещё не заблокировал этот контакт. А потом в такой же тысячный раз сам себе отвечает — потому что без его помощи ему не найти Олежу. На самом деле, на это надежд тоже мало. Всё, что удалось раскопать сейчас— открытых конфликтов ни с кем из преподов у Олежи не было, скрытых мотивов ни у кого из них тоже не наблюдается. Но даже так сузить круг подозреваемых без помощи Антона Дима бы не смог. Обладающий информацией обладает всем. Заеду после шести. 11:27 Дима кривится, затягивается сильнее, прихлопывает вспотевшей ладонью побежавшие по загривку мурашки. Он не собирается отвечать, но его ответа никто и не ждет. Сжатый до побелевших костяшек телефон вибрирует снова. И прекрати столько смолить натощак. До сих пор не завтракал. Почему? 11:28 В пустой желудок падает ледяная глыба. Обладающий информацией обладает им. *** Желудочный сок разбавлен энергетиком. Дима трясется в метро, нервный и рассыпающийся. Это — его протест, где очень много от слабоумия и совсем чуть-чуть от отваги. Ни завтрака, ни обеда, ни встречи "после шести". Побег под землю, туда, где население человеческого муравейника ещё плотнее и гуще, чем сверху, где его попытки затеряться будут выглядеть менее нелепо.  Четыре пересадки, бесчестное количество станций. Весь его путь — глупая загогулина по карте метро, с севера на запад и снова на север, оттуда на юг. Бесцельно и бесполезно, как попытка сбросить со следа собственную тень. Он выходит на Братиславской. Пожелтевшие лампы напоминают все эти пугающие картинки с лиминальными пространствами. А может лиминальным пространством уже стала его черепная коробка, где о голые стенки бьётся одна только мысль — спрятаться.  Сигаретный дым огорчает язык, Дима тянет глубже в легкие и позволяет себе ненадолго прикрыть глаза. Незнакомый район, чьи контуры повторяют тысячи других таких же: мелкая ТЦшка возвышается дворцом культуры над зелеными крестами аптек и неоном продуктовых, панельные новостройки торчат башенками Дженги. Дима опирается спиной на пластиковый бок автобусной остановки, сплевывает горькую слюну аккурат на голубиный помет рядом с чьим-то бычком. Жрать хочется до одурения, набить желудок дымом снова не получилось. Телефон выключен уже несколько часов, Дима даже не может определить, сколько точно — он периодически поглядывал на табло на станциях или в новых поездах, но все эти красные пиксели давно смешались в один, мерцали перед взглядом цветом ненавистной машины. Он зажимает кнопку включения дрожащими пальцами — то ли от холода не слушаются, то ли от голода потряхивает. Его дешманский китаец загружается отвратительно долго, но это впервые не бесит, потому что сейчас они будто бы на одной стороне. Будто бы телефон пытается оградить Диму от того, что ему предстоит увидеть. Оттянуть момент. Сообщения падают пачкой, приходят враз, хотя отправлялись явно все это время. Телефон в ладони трясется в судорогах почти с полминуты. Я надеялся на твое благоразумие. Зря, как всегда. 18:02 Далеко собрался? 18:34 На Фонвизинской есть киоск с приличной шаурмой, раз уж другие блюда ты не признаешь. Твой желудок скоро переварит сам себя. 19:44 Мог бы хотя бы выбирать старые станции, несущие историческую и культурную ценность. Глядишь, просветился бы. 20:21 Ты в курсе цен на бензин? Я ведь и счет могу выставить за эти кошки-мышки. 20:57 Это начинает действовать мне на нервы, Дмитрий.  21:36 Огонек дрожит на ветру, Дима прикрывает зажигалку покрасневшей и занемевшей ладонью. Пустая пачка летит в урну. Надо зарулить в табачку и снова спускаться в метро — комендантский час он точно просрет, придется жалобно плакаться охране, вахте и коменде, что это точно-точно последний раз и умолять пустить его в общагу. — Мне стоит сообщить твоей матери о том, с каким пренебрежением ты относишься к своему здоровью. Сигарета выпадает из рук, успевая перед этим обжечь ладонь. Дима проглатывает подскочившее в горло сердце, и оно, словно болтающееся на резинке детских варежек, ухает куда-то вниз до самых пяток. Внешнее спокойствие показушно. Дима успел насмотреться на Антона, когда тот чувствует себя расслабленным и спокойным, хозяином ситуации, и сейчас этого нет. Поджатые губы, низко нависшие брови, грозовые тучи во взгляде. Дима сжимает кулаки, но не двигается с места. Пытается ввинтиться в заплеванный асфальт так же незаметно и искусно, как Антон — в его жизнь. — Садись в машину, — требовательно и безапелляционно, но Дима не двигается. И Антон повторяет, словно общается с годовалым несмышленышем, — Дмитрий, садись в машину. Ты замерз. Ноги предательски отклеиваются от земли, бездумно и беспрекословно переступают через пару низких сугробов и Димины принципы. На пассажирском сидении включен подогрев. — Ты объяснишь уже, какого хера тебе от меня нужно?  Антон не отвечает. Протягивает с заднего сидения ещё теплую шаурму. — В общагу тебя уже не пустят. Переночуешь у меня. — Нет! Всколыхнувшийся инстинкт самосохранения, задремавший в тепле, подбрасывает начать нашаривать ручку на двери. Заблокировано. Снова. *** Район с прошлого раза Дима хорошо запомнил. Новомодный пафосный ЖК со всеми удобствами, даже ворота по периметру не серые и громоздкие, а кованые, тоненькие и изящные. Камеры понатыканы на каждом углу, консьержка — в каждом подъезде. Подземный паркинг, закрытый на зиму фонтанчик в центре, отвратительно стильная и бежевая детская площадка. Квартиры по цене африканских государств. Буржуазный островок спокойствия. Диму корёжит от классовой ненависти, но от зависти корёжит сильнее. Антон вписывается сюда, как влитой, идеально сочетается своей врожденной золотой ложкой в заднице с такими же золотыми циферками на адресных табличках. — Тебя сначала не загонишь в машину, потом не выгонишь? Приехали, выходи. — Не пойду я к тебе. — На Казанский отвезти? Там поуютнее спать будет, наверное. — Лучше на Казанский, чем к тебе! — огрызается Дима, но тушуется, увидев себя в отражении бокового зеркала. Какой-то красный, по-воробьиному взъерошенный, испуганный, капля шаурмечного соуса в углу рта — схомячил подачку за время пути без разговоров, иначе бы правда уже помер от голода, продавленная гордость поперек горла не встала. Встала ненависть к самому себе. Антон пользуется его замешательством, вздыхает с усталостью детсадовского воспитателя.  — Дмитрий, я не понимаю. Я не сделал тебе ровно ничего, что могло бы вызывать такую неадекватную реакцию. Более того, проявлял исключительно благосклонность и заботу… — Заботу?! Ты меня тут чуть не задушил, на этом самом месте! — Брось, ты прекрасно понял, что это не всерьёз, — Антон наклоняется ближе, открывает бардачок с пассажирской стороны и протягивает Диме пачку влажных салфеток, — Хотел бы задушить — задушил бы. — О, блять, спасибо, как великодушно! — Дима, прекрати истерить.  И Дима почему-то повинуется. Замирает, услышав этим голосом не привычное холодное "Дмитрий", а почти мягкое "Дима". Словно они друзья. Словно он правда устраивает сцену на пустом месте, ведь всё, что Антон сделал — оказывался рядом в нужный момент и был полезен.  Дима вжимает голову в плечи, неловко возится с пачкой, доставая, как водится, сразу три слипшиеся штуки, вытирает руки и рот. Чувство идиотское, вдруг почти виноватое, но обмануть себя не выходит — червоточина углубляется, прорастает вглубь и ширится с каждой секунду рядом с Антоном. Может сколько угодно патоку лить в уши, пока от нее не затошнит, но сбросить с себя липкий страх, бродящий по пятам уже неделю, Дима не сможет. Антон снова наклоняется, чтобы забрать салфетки, попутно невзначай касаясь обветренной ладони, мягко жмёт на его замок ремня безопасности — язычок выскакивает из паза, змея ленты с тихим шуршанием сматывается в кольца. Дима в один момент начинает чувствовать себя совершенно беспомощным. Почти голым. — Дверь справа от тебя. Чтобы её открыть, нужно потянуть за ручку, — издевается Антон, и демонстрирует это на своем примере, выходя из машины. Дима не успевает даже выбеситься, когда он оказывается с его стороны. — Но раз ты так хочешь сделать вид, что катался в бизнес такси… — Антон сам открывает пассажирскую дверь, даже руку в своих сраных кожаных перчатках по-джентльменски подает. Протянутая ладонь зависает в воздухе на несколько бесконечно долгих секунд. Дима не двигается. — Дмитрий, бога ради, у меня лимит времени на бесконечный. Терпение тоже,— раздражение тускло поблескивает в желтых глазах, напоминающее те самые моргающие старые лампы на недавней Братиславской. Дима уже собирается спустить ногу на асфальт, когда плеча нетерпеливо дотрагивается чужая ладонь. Тело считывает опасность, реагирует молниеносно — из знакомых паттернов "бей, беги, замри" выбирает жалкую пародию на первый. Дима сбрасывает ладонь с плеча, резко и неприязненно, как какое-то насекомое. — Не прикасайся! Взгляд напротив теперь блестит ярче, но холоднее, дешевеет из золота до латуни, патока превращается в стрихнин.  — Я уже касался. Кожа перчаток скрипит у самого уха, и Дима, чей организм предательски переключился на паттерн "замри", вжимает голову в плечи еще сильнее — спрятаться от новой попытки удушения, защитить горло. Но пальцы смыкаются на подбородке.  — И снова смогу, если захочу. Голос слышится не сбоку, не сверху, не эхом по пустой бетонной парковке, а как будто бы изнутри. Отчетливее шумного дыхания, ритмичнее подскочившего пульса.  Прикосновение тает быстрее, чем Дима успевает в полной мере испытать к нему отвращение, но фантомный след он не сможет смыть и с пятого раза, стоя напротив зеркала в чужой вылизанной до стерильности ванной.  Дрожащие руки сжимают бортик раковины. В следующий раз "бей" не будет.  На "беги" тоже надежды нет. *** В прошлый раз он пришел сюда сам, по своей воле. Не просто пришел — настойчиво ломился, уговаривая пустить, ведь так важно было “поговорить”. Залить паленой водкой почерневшие от утраты внутренности, посмотреться в чужую боль, как в зеркало. И, вроде бы, даже получилось. Вроде бы, Антон даже был нормальным. Расследование, зацепки, неравнодушие. Дима к нему даже проникся, общее горе – сильная штука. Находиться здесь снова Диме странно, но почему-то легче, чем видеть Антона у себя. Там его присутствием ломается привычная ткань пространства, нарушаются все законы. Каждая вещь меняет место и хозяина. Здесь — правила уже чужие, поэтому и чувствовать себя чужеродно и не к месту почти нормально. Не ощущается ножом в спину. — Чай? — интересуется Антон таким тоном, как будто это и правда какая-то дружеская посиделка. Ещё немного, и уютный зимний фильмец на фоне включат. Тортика не хватает. — Обойдусь, — бурчит Дима, с ногами забираясь на диван и забиваясь в его угол. Здесь же сидел в прошлый раз, но ощущения были иными. Голова была легкой, тело — тяжелым, расслабленным, ватным. Сейчас же чугун мыслей тянет вниз, сердце — подушечка для иголок. Почему он здесь? Почему, чувствуя угрозу, все равно повиновался, позволил загипнотизировать себя? Почему с ним происходит то, что происходит? — Это не та пыль бразильских дорог, что ты обычно покупаешь, — пожимает плечами Антон, засыпая скрученные в бусины чайные листья в минималистичный заварник. Дима завороженно смотрит за тем, как эти шарики раскручиваются, а кипяток постепенно раскрашивается нежно-золотистым. — Обычный я покупаю. — “Красная цена”? — Антон насмешливо приподнимает бровь, и Дима крепче вцепляется в свое колено. Сердце меняет ритм с анданте на престо, — Ты с таким же успехом мог просто горсть земли в чайник насыпать. Дима пытается поймать это липкое ощущение во вспотевшие ладони, локализовать там и не дать расползтись нефтяной лужей по всему телу. Он просто видел чай у него в комнате. Ничего больше. Опасности нет. Убедить себя не выходит — когда Антон садится рядом, пусть и чуть поодаль, невидимая рука начинает сдавливать подреберье. Недавно съеденная шаурма ползет вверх по пищеводу, и Дима несколько раз натужно сглатывает ставшую вязкой и кислой слюну. Это какая-то нездоровая хуйня. — Надеюсь, ты сильно продвинулся в расследовании, пока неделю от меня беспричинно бегал. Наверняка ведь занимался чем-то полезным.  Сарказм гуще джема, который Антон вместе с кружкой чая ставит перед его носом на журнальный столик, и Дима ощущает, как та же самая невидимая рука сдавливает его ещё сильнее, но теперь виной. Он так глупо паниковал, что о расследовании и думать забыл. Пролистал принесенные документы, исключил преподов из списка подозреваемых — на этом всё. Слепое барахтанье в своей паранойе заставило забыть даже о самом важном. Об Олеже. — Я… — Дима пытается найти себе оправдание, нервно ковыряя ногтем обивку дивана, но не может, и выдавливает из себя жалкую и позорную честность, — Нет. Никуда я не продвинулся.  Антон не сводит с него глаз. Смакует вину и растерянность, подолгу задерживается взглядом на сгорбленных плечах, довольно дергает уголком рта, когда Дима выдыхает своё капитулирующее "нет". Смотрит так, что Диме, ничего кроме куртки с себя не снимавшего, хочется одеться.  — Наверное, ты был очень занят. Что ж, бывает, — издевки у Антона очень мягкие и вкрадчивые, и тело на них реагирует мурашками. Отвратительными такими, прилипшими к позвоночнику через клей страха, — К счастью, хотя бы я про расследование не забыл. Нужно проверить больницу. Я нашел информацию о том, куда именно доставили Олега. Поедем в среду, я заберу тебя после пар. Дима не находится с ответом, только виновато кивает. Поедет, куда деваться. Нужно нагонять упущенное. — Диван прекрати насиловать, — Дима вздрагивает всем телом, когда чужая ладонь — широкая и теплая, вполне себе человеческая — ложится на его запястье и отводит его руку от чуть пострадавшей диванной обивки. Воздух в легких начинает казаться ватой. — И чай пей. Я его при тебе заварил, клофелин не добавлял. Большой палец Антона слегка надавливает на вену на запястье. Он держит некрепко, можно вывернуться в любой момент, но застанный врасплох Дима кроликом замирает перед ним. И ненавидит, искренне ненавидит себя за это. Во рту становится сухо, язык прилипает к нёбу, голос — к связкам, и выходит со скрипом, неубедительно и жалко. — Отпусти. Выражение лица у Антона задумчивое, но довольное. Он не давит сильнее, но и не отпускает, пока не заканчивает какой-то свой странный ритуал. Как доходит через секунду — отсчет. — Пульс сто десять. Надо было заварить тебе ромашку, Дмитрий. Что же тебя так взволновало? Нефтяная лужа расползается по всему телу. *** Антон стелит ему на узком диване в кабинете, и не будь это комнатой именно в этой квартире именно этого человека, было бы даже уютно. Рабочий стол с компом такой сборки, который потянет и шестую ГТА, когда она выйдет, но на нем вряд ли запускается что-то тяжелее ворда. Пустая корзина для бумаг, полки с книгами и какими-то папками, торшер, даже фикус на подоконнике. Мало вещей, мало пространства, но и Антоновского присутствия как будто бы тоже мало, и Дима может позволить себе хотя бы попытку расслабиться. Пульс всё ещё шкалит, перебивая тиканье настенных часов. Дима плотно закрывает дверь, ограждая себя от низкого гудения посудомойки, нехотя и опасливо стягивает с себя свитер и неаккуратно кидает на пол. Джинсы — туда же. Присвоить пространство единственно возможными способами, очертить солью круг, разбросав свои вещи.  Сон не идет мучительно долго, и Дима чувствует себя персонажем Скайрима — "Вы не можете спать, пока рядом враги". Враг ли ему Антон? Нет. Он не дракон, которого нужно убить, он не устрашающая разрушительная сила, не явная угроза. С явной было бы гораздо проще, а в решении головоломок Дима всегда был плох. Организм отключается резко, как по щелчку — просто закончились силы на беспокойство, испарился вылаканный кофеин. Дима из липкой и тревожной реальности проваливается в такую же темноту, густую и наполненную Антоном. Лицо, взгляд, голос, обрывки прикосновений. В какой-то момент сна Диме кажется, что он не просто слышит, но и чувствует чужое дыхание на себе. Он просыпается непривычно для себя рано, по такому же резкому щелчку, как и отрубился, и первосекундная паника от невозможности сразу понять, где он находится, выдергивает Диму из сна очень резко.  Осмотреться. Заземлиться. Разбросанные вещи на полу, полки с книгами, фикус, здоровенный монитор, прикрытая дверь. Вроде бы все так, как он оставлял перед сном. А потом взгляд цепляется за пластиковую урну, и волосы на затылке приподнимаются. На дне — пара скомканных и слипшихся салфеток. Наверное, не заметил ночью. Может быть, вообще сам высморкался и выкинул. Он же закрывал дверь, он же…  Новый приступ тревоги лижет загривок. Дима торопливо натягивает свои вещи. В ванную, плеснуть в лицо воды, напиться прямо из-под крана и улизнуть. — Ты рано. Мог бы еще поспать, тебе же сегодня к третьей. На кухне пахнет кофе и гарью. Антон, в отличие от Димы, явно хорошо выспавшийся, прикрывает широкой спиной сковородку с неудавшимися тостами. Видок у него такой, что хоть щас на красную дорожку, только вот волосы привычно не зализал – темная челка падает на лоб, и Дима чувствует, как внутри странно, почти тянуще ёкает. гДе наш герой? — Как спалось? Ты, кстати, храпишь. Антон, кажется, вообще не замечает, что лицо у Димы перемазано смятением, для него это обычное, может быть, даже приятное утро. Американо в кружке, салфетки в урне. Полностью удовлетворен. — Ты заходил в комнату? — Пару бумаг нужно было забрать. Я тебя потревожил? Дима сглатывает, на некрепких ногах проходит к стол, падает за него мешком картошки. Абсолютное спокойствие, почти дружелюбие Антона его гипнотизируют. Забрать пару бумаг. Оставить пару салфеток. Мнившееся во сне чужое дыхание вдруг становится очень реальным, обдает жаром шею, внутренности — льдом. — Нет. Не потревожил. Он сам позволил сюда себя притащить. Сам остался. Сам виноват. И вина продляется, когда Дима принимает из чужих рук кружку с кофе. Когда не отшатывается от прикосновения с своим волосам после короткого командно-насмешливого “причешись”. Когда больше не дрыгается мушьими лапками в расставленной паутине. — С тостами у меня — сам видишь… — Диме чудится в этом неожиданном желании оправдаться за неидеальность что-то нетипично для Антона человеческое, — Кофе допивай, приводи себя в порядок и заедем позавтракать, потом отвезу в универ. Четкий план, не подразумевающий внесения изменений. С подводной лодки не уйти, и Дима устал быть всегда на несколько шагов позади. Пораженчески допивает свой бесклофелиновый кофе, и оглядывается на Антона, ловит неожиданную улыбку и шепот с затаенным дыханием.  — Молодец, Дмитрий. *** Антон никогда не спрашивает о его расписании, но на выходе из универа Дима всегда замечает красную машину раньше, чем успевает поджечь сигарету. Прячет ее обратно в пачку и покорно садится на пассажирское, потому что так надо. Потому что без Антона не было бы новых подозреваемых и медкарты Олежи на руках. Сведения, которые не дают Диме ничего, кроме видимости проведения хоть какой-то работы и оправданий, почему он продолжает вестись. Голос Антона всякий раз застревает в жабрах рыболовным крючком. Соскакивать не столько больно, сколько бесполезно. И Дима раз за разом обнаруживает себя в идеально чистой квартире, где единственным мусором ощущает себя. Пластиковый черный пакет, доверху набитый бессилием и ошметками собственного достоинства. — Вы с сестрой Олега расстались, как я слышал, — Антон стоит сзади, и Дима не видит его лица, но чувствует, как по нему расползается уже знакомая спокойная удовлетворенность.  Слышал он. Есть ли хоть крошечный кусочек информации о Диме, который до него еще не дошел? В какое количество стен он понатыкал глаза и уши? — Расстались, — голос сухой и безучастный. Сожаления не было — слишком много сложных чувств так рано, слишком много необъяснимых вещей. Их могло связать одной болью, но невысказанные упреки раскидали по разные стороны, и Дима больше никого не хочет винить. Не получилось и не получилось. Он все равно сам себе уже не принадлежит. — Это к лучшему, — выдыхают за спиной, — Меньше моральных дилемм. — Ты о чем? Дима сидит перед тем самым здоровенным монитором, на экране — личные дела врачей, дежуривших в дни нахождения Олежи в реанимации. Антон не торопится с ответом. Наклоняется, оперевшись одной рукой Диме на плечо, второй накрывает его ладонь, лежащую на мышке, щелкает вкладками. Дыханием обжигает ухо. — Потому что ты её явно в чем-то винишь. Зачем насиловать себя, если не получается простить? Это было правильное решение. Касания всё ещё вызывают дрожь, но уже балансируют на грани привычного. Смахнуть пылинку с плеча, поправить шапку, невзначай задержать руку на плече. На талии. На колене. Когда ты впускаешь в пространство, ты рано или поздно позволяешь запятнать и тело, и происходит это безотчетно и фатально. — Откуда ты вообще всё это знаешь? Кто тебе докладывает? Антон хмыкает. Ладонь на плече чуть сжимается и на мгновение уплывает ниже, к груди — Димино сердце успевает подпрыгнуть куда-то ей навстречу. К липкости тревоги с недавних пор примешиваются необъяснимый трепет и кипяток в животе. — Я просто наблюдательный, Дима. — И наблюдаешь ты только за мной? — Только за тем, что меня интересует. Оба прикосновения вдруг исчезают, и Дима хмурится от внезапного холода, тянется к тающему следу на плече, чтобы его поймать. Жалкое зрелище. Ещё более жалко — продолжать называть себя собой после того, как позволил ковыряться в своей жизни чужими грязными пальцами, а после — сам себя на блюдечке поднес, прекратив всякое сопротивление.   Дима поднимается со своего места — какой смысл торчать перед экраном с документами, если можно распечатать их и забрать, нормально посидеть над ними уже в общаге, где соображается полегче. Но ладонь снова опускается на плечо, пригвождая к креслу. — Останься. — Зачем? — Хочу тоже избавиться от моральной дилеммы. Полного понимания не требуется, Диме достаточно видеть чужие глаза, чтобы читать расплывчатые намерения. Антон копал методично и долго, по одному ломал колышки, на которых стояла Димина вера в свою независимость. Безопасность. Свобода.  Тело. Руки дрожат. Возможно, так чувствовали себя пораженные, отдавая ключи от осажденного города. А возможно — бродячие собаки, обретшие хозяина. Дима находит своей — влажной, подрагивающей — ладонью чужую, всё ещё лежащую на плече. Сжимает осторожно. Не просто касание — передача ключа. Поводка. — Останусь.