Love me, my dear~

Он встретил её случайно. Сестрица всегда говорила не ходить на людские праздники, да только что ему от того? Тяньлан слишком любил их книги, чтоб отказывать себе в удовольствии посетить обширную ярмарку им и посвящённую. И на этой ярмарке встретил её. Глаза цвета ясного неба, волосы, тяжело падающие на хрупкие с виду плечи, а голос... О, этот дивный голос! Почти властный, почти... Хрупкий... Образ прекрасной незнакомки надолго засел в его памяти. И прогуливаясь через несколько лет в пустом городе, расхищенном демонами, он с улыбкой встретил её снова. Похорошевшую, расцветшую, необычайно прекрасную. Вспыхнувший между ними огонь невозможно было не заметить. Невозможно было потушить. Ну, а как же иначе можно было назвать дерзкие слова и брошенные три ляна серебром на дорогу, как не чувствами? Он смотрел на неё, как на самое прекрасное явление, улыбался нежно и мягко, томно вздыхая, в груди испытывая столько разных чувств. И на рынке, когда в третью их встречу Тяньлан-цзюня отвергли, он совершенно бесстыдно тяжко вздохнул и... — Разве одно моё лицо не стоит трёх лянов серебром? — ...стрельнул блестевшими от предвкушения глазами. Его собеседница едва не поперхнулась от подобного предложения, однако всё же потрудилась внимательно изучить его лицо, после чего со смехом признала: — Что ж, пожалуй, так и есть. И единым взмахом щедрой руки одарила слитком золота. Тяньлан-цзюнь прищурился и хитро, а вместе с тем нежно посмотрел на неё, чуть играясь с волосами. Девушка посмеялась и отправила их восвояси, однако Тяньлан нашёл её на следующий же день. И подарил, взятую из Священного храма, заколку. А девушка благосклонно сказала своё имя — Су Сиянь. О, это имя! Такое же прекрасное, как и его обладательница, такое же возвышенно-утончённое и терпкое! Он не смог сдержать чувств — прижался нежно к её руке, каждый пальчик целуя и чуть щекой потираясь об эту нежную кожу. А она, эта прекрасная, возвышенная девушка, позволила. Только ему. Счастью Тяньлан-цзюня не было предела. Страсть, что прежде дремала в нём, обретала лицо. Обретала голос. Её глаза, как глубокие омуты, манили, затягивая всё глубже в вихрь тех эмоций, которые он прежде видел лишь на страницах жёлтых книг. О, книги! Даже они более не были так важны, как одно её слово, один взгляд! Она становилась его наваждением, его путеводной звездой в лабиринте человеческих страстей. Её смех, её взгляды, её недоступность — всё это подстёгивало его, множило его желания и мечты, путало мысли. Он видел в ней не просто прекрасную женщину, а вызов, загадку, которую он должен разгадать. И он был готов пройти через любые преграды, чтобы она полюбила его в ответ, чтобы его была не телом — Душой. И теперь подарки его становились всё более дерзкими, личными, богатыми. Веера, ожерелья, кольца, браслеты, статуэтки, одежды. На конец ухаживаний он в тайне изготавливал гребень. Как предложение, вопрос, надежду на её милость. На её любовь, пока сам сгорал от тихой нежности и вместе с ней — необъятной страсти. О, каждый раз видя её, он чувствовал, как тысячи лепестков лотоса распускались в душе от одного только взгляда любимых глаз, и видел как звёзды склонялись, чтобы послушать её голос. Тяньлан-цзюнь, для мира — демон, для себя — пленник, чувствовал, как в нём рушатся стены, возведённые веками одиночества и мнимого удовольствия. Только она была тем светом, что пробивался сквозь тьму его существования, невозможно нежным, и в то же время неумолимым. Только её касание было как удар молнии, пробуждающий всё, что спало в его бессмертной, но пустой душе. Как он мог раньше жить без этого? Без этой всепоглощающей, терзающей, но такой желанной боли? Да только боли ли? О, нет, конечно же нет! Счастья, только счастья. Его сердце, закалённое в битвах и дворцовых распрях, теперь билось в унисон с её дыханием. Страсть, что он знал лишь по легендам, теперь окутывала его, подобно горячему шёлку, заставляя забыть всё, кроме неё. Он хотел не просто обладать ею, он хотел раствориться в ней, стать частью её мира, её мечт, её будущего. Он видел, как в глубине её глаз мелькает что-то такое же нежное и хрупкое, как ветви цветущей сливы, но ещё не осознанное. Этот намёк, эта тень желания, разжигали его до неистовой тоски о возможности того, что может и никогда не случиться. Он дарил ей всё, что мог, всё, что имел, всё, что таил в самом себе. Каждый подарок был криком души, немой мольбой об ответной ласке. Гребень, что он тайно изготовил из прекраснейшего нефрита, был не просто украшением — он был воплощением его надежды, его отчаяния, его любви, выкованной из чистого золота и самоотверженности. Он представлял, как его пальцы будут перебирать её волосы, как гребень будет скользить по ним, неся частичку его самого. Пускай она сначала откажется, пускай! Тяньлан не перестанет. И она, его нежный, но гордый цветок, распустится под его лаской и нежностью, пусть ещё не готовая отдаться полностью, но такая светлая и прекрасная. И она, словно в подтверждение сказанным им слов, медленно, но верно, открывалась ему. Тяньлан чувствовал, как лёд в её сердце медленно тает, пропуская лучи его всепоглощающей любви, позволяя любоваться нежностью, в которую она сама превращалась полностью его же стараниями. И когда он, наконец, подарил ей гребень, её глаза заблестели так, как он никогда прежде не видел. В них было что-то новое — дрожь, предчувствие, зарождающееся что-то... И тогда он прижал её к себе, вдыхая аромат её волос, чувствуя, как бьётся её сердце. Часто часто, словно птица из клети желает вырваться. Только вот она сама того не хотела. Она прижималась к нему всё ближе, всё крепче, словно он был мягкой подушкой, единственной опорой в этом несправедливом мире. И в тот момент их дыхание стало общим, согревая промёрзлый воздух комнаты, а тела сплелись в нежности. Губы, нежные и мягкие накрыли чужие, слегка обветренные, но невозможно сладкие. Она по-хозяйски обхватила его лицо руками, ведя, и сама задавая темп, углубляя поцелуй и сплетая языки в необычном танце. Тяньлан никогда не думал, что всё будет так, как было у них. Тяньлан никогда не думал, что добровольно передаст власть. Но вот, она, его прекрасное наваждение, что носила его на руках, теперь прижимала его к простыням и улыбалась, словно получила самый лучший приз. Тяньлан-цзюня по праву можно было назвать самым лучшим призом для неё и только для неё. Сиань вновь прильнула к его губам, нежно, глубоко, ярко и яростно, словно заявляя ему — мой. Тяньлан был совершенно не против.