dior sauvage

На «редбулл» денег сегодня денег нет, поэтому Дима тычет на автомате цифры, под которыми стоит жестянка дешманского «таргета», доставая из кармана настритованную надорванную сотку. Автомат плюется, не желая переваривать неидеальную купюру, и Дима чертыхается, начиная шарить по карманам с удвоенной силой. — Помочь? Побрацкий оборачивается, хмурясь. Незнакомая рожа, подозрительно доброжелательная улыбка, взгляд усталый и как будто немного насмешливый. Дима не разбирается в парфюмерии, но этот чувак пахнет на его двухнедельную зарплату в общепите. Кашемировый шарфик, кожаные перчатки. Он хмурится сильнее, делая непонимающий шаг назад, и уголок чужого рта дергается вверх. — Чего? — Купюра. Могу обменяться. Только что снял в банкомате, автомат должен принять, — кожаные перчатки аккуратно сползают с рук, увенчанные парой золотых перстней — барон, что ли, блять, цыганский? — пальцы выуживают из кармана пальто кожаный бумажник, оттуда — свеженькую хрустящую купюру. Вставляют в автомат. Банка «таргета» с характерным грохотом падает в отсек выдачи товара.  — Спсиб, — скомканно бросает сконфуженный Дима, добывая свой энергетик из недр автомата, — А это, сотка… ты забыл. Мою забрать. Чужой взгляд больше не уставший, но расслабленный и будто бы ещё более насмешливый, и у Димы от него внутри шебуршится что-то непонятно-неприятное. Вроде помогли, а вроде чувство такое, как будто надкусил червивое яблоко. Вид у этого чела такой, словно он знает что-то, о чем Побрацкий может только догадываться, и это пробуждает какое-то невероятное желание съездить по роже вместо благодарности за помощь. — Не злоупотребляй этой гадостью, — незнакомец, незаинтересованный в порванной сотне, отворачивается, и конец фразы бросает уже через плечо, — Может и сердце не выдержать, Дмитрий. На лбу у Димы выступает холодный пот. Откуда он знает его имя? *** Дебильный запах теперь мерещится ему везде: на эскалаторе в метро, на кассе в универской столовке, в кучке прохожих, которые собираются вокруг Димы и его гитары в переходах. Прилип, как жвачка, размазанная первоклассником по парте, впутался, как репей в волосы. Надо было догнать и спросить, кто это, блять, такой, откуда он его знает и с какой радости благотворительностью занимается, но Дима прирос к полу, как дебил, всосался в него подошвами, как в зыбучие пески, и тупо смотрел на полы пальто, какое он никогда в жизни не сможет себе позволить. Примерно такая же ситуация происходит и сейчас, когда он разворачивается к кассе с подносом: кола и вишневый пирожок.  — Заказ 421 готов, можно заб-… Глаза у него непонятного цвета, похожи на бабушкины янтарные бусы или коньяк, который пришлось подгонять научруку в прошлом году, чтобы поставил трояк за откровенной халтурный курсач. Или на мёд с соседской сочинской пасеки. Но Диму смущает не цвет. Смущает невозможность понять, что в этих глазах мелькает, неуловимое и — Дима нервно сглатывает, отворачиваясь, — тревожное. — Спасибо, Дмитрий, — прилетает в спину. Дима срывает с фартука бейджик. *** Гаражные репетиции Диме нравятся, потому что они не ограничены по времени, играй себе сколько влезет, главное на метро потом успеть. Он вот не успел. Обтекает теперь в каждом из возможных смыслов, спрятавшись от ливня под козырьком пустой остановки и поминутно заглядывает в садящийся телефон, надеясь, что такси подешевеет. С последней проверки подорожало на тридцать рублей.  В машинах Дима, как и в парфюме, ни в зуб ногой. Но то, что красная тачка, приветственно сверкнувшая фарами, прежде чем затормозить у остановки, тянет по стоимости на дедовскую дачу, да еще с доплатой, сообразить может. Скользнувший в легкие сигаретный дым резко становится слишком горьким, выходит кашлем, когда водитель наклоняется, открывая дверь у пассажирского сиденья. Дима узнает его по перчаткам. Потом — по голосу.  — Автобусы в такое время уже не ходят, подбросить? — Да кто ты, сука, такой?! Ты чё, преследуешь меня?! Смешок, выдержанная пауза. Глаза Дима замечает даже в темноте. Нет, это не насмешка. Он не знает, что. Он такого раньше не видел. — Просто совпадение, Дмитрий, не более. Тебе ведь до 12 общежития МГАПУ, верно? Мне по пути. — Отъебись! Это не шестерка восьмидесятых годов, тут оглушительна дверью не хлопнешь, но Дима все равно старается. И, быстро развернувшись на носках, прячется в ливне. Восемь километров пешком до общаги под проливным дождем — как нехуй делать.  ***  Простуда ждать себя не заставляет. Дима промок, как канализационная крыса, выморозился под мартовским ветром, и теперь выкашливает свои прокуренные легкие и глотает зеленые сопли. Температура второй день держится под тридцать восемь, то доползая до градуса выше, то падая на один, но в норму приходить не желает. Побрацкий трясется в лихорадке, то закутываясь в два одеяла, то обливаясь пóтом, даже будучи без футболки. Лечится чаем с лимоном и пересмотром первых сезонов «Офиса». Когда сквозь сон раздается стук в дверь, он не сразу понимает, наяву ли это происходит. Подскакивает, когда скрипучая дверь бесцеремонно распахивается, и со смесью ужаса и непонимания уставляется на коменду с каким-то пакетом в руках. — Димочка, тебе передали тут… Я у двери оставлю, чтоб не проходить, заразишь ещё меня, тьфу-тьфу-тьфу! Выздоравливай, Димочка. В пакете жаропонижающее, противовирусное, сироп от кашля, спрей для носа, несколько разных полоскалок и пастилок для горла, фрукты, мёд, пачка какого-то вычурного чая. И записка на дорогой визиточной бумаге. Не записка, а почти что, блять, открытка. И пахнет от нее так, что Дима чувствует даже с заложенным носом. «Поправляйся, Дмитрий.» *** — Марина Степанна, кто это принес? Кто передал пакет?  Коменда растерянно разводит руками, но улыбается. И ее улыбка Диме смутно знакома. Внутри все начинает свербить беспокойством, под кожей словно рой пчёл. Глаза у коменды становятся янтарно-коньячно-медовыми, Дима вскрикивает и отшатывается, боясь быть затянутым в водоворот происходящей метаморфозы. Старческие черты искажаются, подтягиваются, молодеют и грубеют, становясь мужскими. Темные волосы, выразительные брови, острые ресницы.  — Что-то не так, Дмитрий?  Дима подскакивает на кровати, держась за сердце, и не может отдышаться минуты три. Надо бросать курить, но только сигаретами вытравливается этот вечно стоящий в носу запах. Просто температурный бред. Просто кошмар. *** В этом пафосном косметическом магазине Дима чувствует себя нищим убожеством еще сильнее, чем обычно. Охранники, приклеившись к его луку а-ля стиляга-мещанин, следуют за ним по пятам, как полицейские ищейки, потому что такие, как он, тут только обливаются тестерами и выносят под курткой коробки. С поличным-то оно проще поймать, чем потом по камерам искать, конечно. Тестерами Дима и правда обливается, попутно охуевая с цен — люди реально столько денег тратят, чтобы пахнуть вкусно? Даже не все из этого вкусно! Да и вообще, вон, дезодоранты для кого придумали? Не воняешь, и ладно. Но у Побрацкого тут конкретная цель — найти тот самый злоебучий запах, чтобы знать врага в лицо. Он перепшикал уже кучу разных парфюмов (один, понравившийся, всё-таки украдкой брызнул себе на шею), собрал целый букет блоттеров, когда вдруг почуял его — тот самый — снова. Где? Раскрылся на какой-то из бумажек? Кто-то рядом попользовался? Дима тянется к темно-синему флакону с черной крышкой, пялясь на Джонни Деппа на рекламном плакатике рядом с полкой, и вздрагивает, услышав сзади знакомый голос. — Хороший выбор. Мне нравится. Только цена кусается, верно? Будь я тобой, поискал бы в другом сегменте. Дима не успевает занести руку для удара — скрипящая кожа перчатки оказывается на его запястье раньше, крепко удерживает на месте, застает врасплох. Уголок рта снова дергается вверх. Диме кажется, что он сходит с ума. — Ну что ты, Дмитрий. Тут же камеры. Не здесь. *** Дима зарывается носом в простыни, просто потому что от них пахнет чем-то другим. Какой-то легкий хлопковый кондиционер. Тоже что-то элитное, а не термоядерный Ленор. Всхлипывает и кусает уголок подушки, потому что сам себя заебал издавать звуки. На наволочке и простыни под его скулой — следы красной помады.  Широкая ладонь давит между сведенных лопаток, заставляя прогнуться сильнее, вторая придерживает за бедро, и Дима чувствует металл колец на голой коже. Матерится про себя и зажмуривается от шлепка, с которым тела впервые соприкасаются. — А меня Антон зовут. Приятно познакомиться, Дима.