6000 фото на которых малиновое лето

Восьмая

Они собирались медленно. Как собираются люди, которые уже слишком привыкли друг к другу, чтобы торопиться. Августовское утро было сонным и тёплым. Солнце ещё не стало палящим, воздух оставался мягким после ночи, а двор возле дома Чана пах мокрой травой и пылью. Чан сидел на ступеньках подъезда с бутылкой холодной воды и ждал остальных. Он всегда приходил первым. Не специально. Просто так получалось. Иногда ему нравились эти несколько минут тишины до того, как всё снова станет шумным. Из открытого окна второго этажа играла какая-то старая песня. Во дворе бабушка развешивала бельё, а возле детской площадки кто-то выгуливал огромную рыжую собаку. Август выглядел спокойным. Но в этом спокойствии уже пряталось что-то грустное. Чан заметил Хана первым. Тот вышел из-за угла в растянутой серой футболке и с пакетом еды под мышкой. Волосы растрёпаны. Глаза сонные. Наушники висят на шее. — Ты выглядишь как человек без смысла жизни, — сказал Чан. — Спасибо, я старался. Хан плюхнулся рядом и тяжело выдохнул. — Жарко уже с утра. — Это август. — Ненавижу климат. Чан тихо усмехнулся. Иногда ему нравилось просто слушать, как Хан разговаривает. Даже когда тот ныл. Потому что тогда всё казалось нормальным. Феликс пришёл через несколько минут. С фотоаппаратом. Конечно. — Если ты опять начнёшь снимать меня до того, как я проснулся окончательно, я уйду домой, — предупредил Хан. Щёлк. — Уже поздно, — ответил Феликс. — Я тебя ненавижу. — Нет. — К сожалению. Феликс сел рядом с ними, улыбаясь так спокойно, будто солнце каким-то образом всегда светило только для него. Чан иногда думал, что Феликс умеет делать пространство вокруг мягче. Даже в плохие дни. Следующим появился Минхо. С кофе в руке и выражением лица человека, которого насильно вытащили в жизнь. — Почему вы все выглядите такими бодрыми? Это незаконно. — Ты просто старый, — сказал Хан. — А ты просто раздражающий. — Между вами химия, — пробормотал Феликс. — Замолчи. Чанбин пришёл шумно. Как всегда. Он нёс арбуз. Никто не понял откуда. — Почему ты притащил его сюда? — спросил Минхо. — Потому что я человек культуры. — Ты не донесёшь его до конца дороги. — Донесу. Через двадцать минут арбуз нёс Чан. Чонин подошёл тише остальных. Он слегка прихрамывал — протез снова натирал кожу из-за жары. Но старался делать вид, что всё нормально. Феликс сразу заметил. Но ничего не сказал. Он вообще редко задавал вопросы напрямую. Просто начинал идти рядом чуть медленнее. И этого обычно хватало. Хёнджин пришёл последним. В огромной чёрной футболке, с сигаретой в пальцах и привычно усталым взглядом. — Принцесса прибыла, — сказал Минхо. — Очень смешно. — Я знаю. Хёнджин закатил глаза, но уголки губ всё равно дёрнулись. Когда они наконец двинулись с места, город уже окончательно проснулся. Автобусы шумели на перекрёстках. Из окон пахло едой. Где-то играла музыка. Августовский свет лежал на улицах золотистыми полосами. Феликс фотографировал всё подряд. Чанбина с арбузом. Минхо, который спорил с продавцом воды. Хана, жмурящегося от солнца. Хёнджина, курящего на ходу. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Когда-нибудь я украду твою камеру, — сказал Минхо. — Тогда ты исчезнешь из истории. — Звучит неплохо. Поле встретило их ветром. Высокая трава двигалась волнами почти до самого горизонта. Где-то далеко стрекотали кузнечики, а небо казалось таким большим, будто в нём можно потеряться. — Вот это я понимаю место, — сказал Чанбин. — Ты так говоришь, будто сам его нашёл, — ответил Чан. — А разве нет? — Нет. Они ушли глубже в поле, пока город совсем не исчез за деревьями. Здесь всё становилось другим. Тише. Медленнее. Будто время тоже ложилось в траву рядом с ними. Хан первым упал на спину. — Всё. Я остаюсь здесь жить. — Через час ты начнёшь ныть, что хочешь есть, — сказал Минхо. — Это уже буду не я, а мой организм. Феликс лёг рядом. Трава была тёплой от солнца и пахла летом так сильно, что почти кружилась голова. Небо над ними было бесконечным. Чонин осторожно сел неподалёку, вытянув ногу. Хёнджин закурил, лёжа прямо в траве. Дым растворялся в золотом воздухе. Некоторое время они просто молчали. И в этом молчании не было неловкости. Только усталость от города и ощущение, что здесь можно наконец дышать нормально. — Мне кажется, поле лечит людей, — тихо сказал Феликс. — Тогда мы безнадёжны, — ответил Минхо. — Особенно ты. — Спасибо. Чан повернул голову к Хану. Тот лежал с закрытыми глазами и выглядел непривычно спокойным. Слишком спокойным. — Сердце? — спросил он тихо. Хан не открыл глаза. — Пока нормально. Чан кивнул. Он всегда спрашивал осторожно. Будто боялся, что лишние слова сделают всё реальнее. Хёнджин смотрел в небо. — Когда я был мелким, думал, что взрослые точно знают, как жить. Минхо фыркнул. — Какая трагичная ошибка. — Нет, серьёзно. Хёнджин выдохнул дым в сторону. — Мне казалось, что однажды всё станет понятным. Типа… вот тебе двадцать лет, и ты уже точно знаешь, кто ты вообще такой. Тишина. Трава шумела от ветра. — А сейчас? — спросил Феликс. Хёнджин усмехнулся. — А сейчас я не понимаю вообще ничего. Чонин тихо кивнул. — Это знакомо. Все посмотрели на него. Он редко говорил о таком. Чонин провёл пальцами по траве. — Иногда мне кажется, что после аварии я стал каким-то другим человеком. И я до сих пор не знаю, кто из нас настоящий. Никто не перебивал. Потому что такие вещи нельзя перебивать. — Люди вокруг всё время говорят, какой я сильный, — продолжил он. — А я не хочу быть сильным. Я просто хочу перестать думать о ноге каждое утро. Ветер стал прохладнее. Феликс смотрел на него очень внимательно. Не как на человека, которого жалко. А как на кого-то важного. — Ты имеешь право уставать, — тихо сказал он. Чонин опустил взгляд. И едва заметно улыбнулся. Минхо лежал, закинув руки за голову. — Терпеть не могу такие разговоры. — Почему? — спросил Чан. — Потому что после них хочется жить нормально. — А сейчас ты как живёшь? Минхо помолчал. Потом тихо ответил: — Не знаю. Это прозвучало честнее, чем любая длинная речь. Чанбин сел, сорвал длинную травинку и начал крутить её между пальцами. — Я боюсь осени. Хан открыл глаза. — Почему? — Потому что летом кажется, будто всё ещё можно исправить. Тишина снова накрыла их. Мягкая. Тёплая. Солнце медленно двигалось ниже. Свет становился малиновым. Феликс поднял камеру. Щёлк. Хёнджин лежит в траве и щурится от солнца. Чанбин задумчиво смотрит куда-то вдаль. Минхо делает вид, что раздражён. Чонин улыбается впервые за день. Хан закрывает лицо рукой от света. Чан смотрит на всех так, будто пытается запомнить. Щёлк. — Ты нас когда-нибудь показывать собираешься? — спросил Минхо. — Нет. — Почему? Феликс улыбнулся. — Некоторые вещи должны оставаться только нашими. Хан повернул голову к нему. И долго смотрел молча. Так долго, что Феликс начал чувствовать это кожей. — Что? — спросил он тихо. Хан покачал головой. — Ничего. Но взгляд не отвёл. Ветер проходил по полю длинными волнами. Трава касалась их рук. Солнце медленно тонуло в золоте вечера. И в тот момент казалось, что лето действительно может остаться навсегда. Хотя где-то глубоко внутри каждый из них уже понимал: ничего не остаётся навечно. Кроме памяти о том, как однажды они лежали в высокой траве, смотрели в огромное августовское небо и впервые говорили друг другу правду.