Before I suffocate

Это была весна. Весна, когда очень хочется влюбиться. Когда физически необходимо держать кого-то за руку, гуляя по парку. Это была весна и нужно было взрослеть. Менять порванную на локте худи на рубашку. Становиться серьезнее. Строить планы. Весна, которая не давала шансов остаться прежним, но Бомгю отчаянно цеплялся за то, к чему привык. За Ёнджуна – безупречного хёна, который всегда действует отчаянно, у которого импульс важнее последствий. Цеплялся за свои абсолютно небезупречные и даже неправильные чувства, которые цепкими путами сковывали его полностью, не давая выпрыгнуть из этого эмоционального морока. Бомгю слишком много чувствует. Настолько много, что не может спать, ворочаясь в постели до рассвета, спутывая длинные волосы в колтуны. Надо подстричься. Надо взрослеть.  Бомгю не хочет взрослеть, он хочет любить. Хочет, чтобы это чувство испепелило его до конца, и чтобы взрослеть уже не пришлось.  Отряхивая от пыли залежавшийся за зиму скейт, Бомгю несколько раз чихает. Глаза слезятся то ли от цветения, то ли от того, что перед ним сейчас сидит Ёнджун. Вытянув свои длинные ноги, покручивая в руке банку холодного пива. И Бомгю не может остановить себя от долгого взгляда: он смотрит на то, как капля конденсата сползает по жестяной банке и падает на плотную ткань рваных джинс Ёнджуна. Разорванная на коленке штанина напоминает прошлое лето, скейтпарк и момент, когда они впервые вместе напились. Когда впервые Бомгю позволил себе по-глупому повиснуть на Ёнджуне, вдыхая запах асфальтной пыли с его футболки. Это была жаркая летняя ночь, но Бомгю сгорал не от температуры воздуха, а от осознания, что его любовь в него не помещается. Воспоминания остаются тяжелым грузом. Бомгю помнит все: как ощущался воздух, как чувствовалось дыхание Ёнджуна, как менялся его взгляд и как тот действовал. И это не то, что он хотел бы забыть. Он помнит, как глупо отводил взгляд и как натирал скейт до блеска, будто это его личный артефакт. Как долго сидел на полу, соприкасаясь с Ёнджуном коленками и какой теплой была банка пива, когда он забирал ее из чужих рук. Казалось, что еще немного и он почувствует вкус губ Ёнджуна, но все, что он чувствовал в реальности – это несоразмерное с ним желание любить. Что чувствовал Ёнджун? Бомгю казалось, что он не умеет. Что просто не может позволить себе этой романтической шалости: испытывать чувство к кому-то. Лишь однажды эта непоколебимая уверенность треснула и этот момент останется с Бомгю навсегда. Или почти навсегда. А Ёнджуну стыдно за свое порочное желание зацеловать вечно разбитые острые мальчишечьи коленки Бомгю. Покрыть короткими, нежными поцелуями каждую зажившую ссадину, смотреть на то, как Бомгю покрывается краской, бубнит что-то про «хён, ну что ты делаешь» и все равно разрешает. Потому что он в целом не умеет Ёнджуну отказывать.  У Бомгю глубокий, грустный взгляд и Ёнджуну ужасно хочется, чтобы он перестал смотреть на него вот так. Тоскливо и влюбленно. Ёнджун даже не уверен, что видит все правильно, что не ошибается, но почему-то все равно слепо верит в свои предположения, когда делает шаг вперед.  Как же дерьмово. И внутри, и снаружи. Ёнджуну невыносимо хотелось стереть из своих мыслей все то, что явно не вписывается в образ разумного, правильного хёна. Но вместо этого он стирает сам образ, прижимая Бомгю к кирпичной стене.  — Бомгю такой трогательный, — Ёнджун был пьян еще секунду назад, но стоит ему заглянуть Бомгю в глаза, как весь алкогольный морок рассеивается и остается только восхищение.  Ёнджун смотрит вниз, видит, как струйка крови сбегает по чужой ноге. Бомгю опять упал, опять не надел наколенники, опять содрал кожу.  И пусть все сгорит синим пламенем, потому что Ёнджун опускается вниз, садится на грязный асфальт и подхватывает ногу Бомгю под коленом. Дует на свежую ранку, пока взгляд жадно пробирается вверх.  Бомгю чувствует, как эмоции давят: они практически разрывают его несчастную черепную коробку, вытесняя любые адекватные мысли. Он так легко поддается, не в состоянии оттолкнуть Ёнджуна от себя. Бомгю – белый флаг, поднятый вверх. Абсолютная капитуляция без шанса на спасение. Собственное безграничное доверие остается с Бомгю как самая глубокая и непроходящая рана.  Ёнджун чувствует его кожей. Не словами, ведь Бомгю ничего не говорит. Согласие Бомгю на все пугает. Его сбитое дыхание, его взгляд, то, как в мгновение напрягается мышца под пальцами. Ёнджун смотрит почти хищно. Он помнит, что запрещал себе касаться, но все равно делал это. Все равно скользил пальцами по коже, дышал рядом. Ёнджун оставил себе эти воспоминания так надолго, что казалось, будто это преступление чревато пожизненным заключением. Преступление против Бомгю – поцеловать его над коленкой. Ощутить, как собственное сердце замирает, а пальцы цепляются так жестко, что почти больно. — Ты дурак, — говорит Ёнджун тихо, больше себе, чем ему. Он всё ещё держит его ногу. Пальцы касаются кожи чуть выше колена, и это касание уже не похоже на заботу. Оно задерживается дольше, чем нужно. Бомгю не отводит ногу. Вот в этом и проблема. Не в желании. Не в поцелуях. А в том, что Бомгю не сопротивляется. Весна делает всё хуже. Воздух слишком тёплый, слишком плотный. Слишком много запахов — пыль, трава, дешёвое пиво. Ёнджун запоминает всё это как декорации, но его память цепляется за другое: за тепло кожи под ладонью, за то, как мышцы под пальцами чуть напрягаются и снова расслабляются. Бомгю запомнит ветер. Ёнджун запомнит прикосновение. — Хён… — Бомгю произносит это так, будто это не слово, а просьба. Ёнджун отпускает его ногу резко, почти грубо, как будто обжёгся. Встаёт, вытирает ладони о джинсы. — Надень наколенники в следующий раз, — говорит он уже другим голосом. Сухим. Почти взрослым. Бомгю кивает. Он всегда кивает. И в этом кивающем движении есть что-то, от чего хочется одновременно остаться и уйти. Ёнджун отворачивается первым. Бомгю помнит, как Ёнджун однажды не смог отвернуться. Как остался рядом и будто бы позволил себе дотлеть вместе, остаться на простынях запахом и ощущением. Он помнит это слишком хорошо и слишком больно – так больно, что ощущения физически не дают дышать. Много месяцев вязкие воспоминания окутывают тело также, как Ёнджун окутывал его своей несформированной и, наверное, надуманной любовью. Бомгю никогда ни с кем не целовался, а Ёнджун был так хорош в этом, что невозможно было не смущаться.  Бомгю казалось, что это воспоминание зароется в тихом стыде и абсолютной ненависти к себе, но оно осталось в фотопленке. Осталось на теле и под кожей и если это не навсегда, то точно надолго. И сколько бы ни пытался – Бомгю не может удалить фото. Они становятся точкой невозврата. Такие откровенные и честные, показывающие ту правду, которая пугала их обоих. Ёнджун на них особенный, действительно растерянный. С неуместным засосом на шее и лохматыми волосами, а Бомгю…просто Бомгю. Нелепый. Ёнджун хотел остановиться, но не мог. Как бы страшно ни было, как бы его не потрошила эта безусловность чувств Бомгю – он не мог остановиться. Его тянуло глубже и сильнее, ему хотелось остаться в моменте, чувствовать запах кожи, продолжать касаться столько, что пальцы будто бы вот-вот сотрутся. Кажется, именно тогда Ёнджун научился сбегать и научился оправдываться. Но даже пытаясь убежать от Бомгю, он так и не смог закрыть глаза на то, как его перевернул тот вечер.  Если бы пустоту можно было потрогать, Ёнджун точно бы знал, как она ощущается. А Бомгю после не мог постирать простыни еще несколько дней, оставаясь в постели и пропуская через себя каждую микросекунду того вечера. Пока воспоминания не выжгут полностью. Когда Ёнджун убегает, Бомгю смотрит ему в спину. Наблюдает, как тот натягивает футболку, долго выворачивает носки, будто откладывая неизбежное. Бомгю не может даже с постели встать. Смотрит, как его жизнь моментально рушится. Как человек, который десять минут назад в порыве удовольствия нашептывал ему всякий романтичный бред, сейчас на него даже не смотрит.  И Бомгю кажется, что он больше никогда не почувствует на себе взгляд Ёнджуна. Останется только воспоминание о его руках. И фото на заставке телефона. То, которое никому нельзя показывать. Наверное, ему было бы проще никогда больше не видеть Ёнджуна, оставить его недостижимой любовью, детской травмой. Бомгю знает, что это невозможно и идет на вечеринку, думая, что сильнее его уже не разрушить. Музыка слишком громкая. Не та, что любишь. Та, что бьёт по грудной клетке. В квартире пахнет перегретым воздухом, чужими духами и пивом, которое кто-то пролил на пол и не вытер. Бомгю стоит у стены и делает вид, что смотрит в телефон. Экран давно погас. Он знает наизусть, где сейчас Ёнджун, чувствует его физически где-то рядом, но не разрешает себе смотреть. Ёнджун смеётся где-то в центре комнаты. Слишком громко. Чужая рука у него на плече. У Ёнджуна новая девушка, а Бомгю продолжает помнить тот вечер, когда они принадлежали только друг другу. Бомгю ненавидит себя за то, как быстро внутри всё переворачивается. Ему семнадцать. Он не умеет переживать это красиво. Кто-то толкает его в бок. — Ты чего такой кислый? — спрашивает один из ребят, пьяно ухмыляясь. — Расслабься, весна же. Весна. Слово звучит как насмешка. Бомгю кивает. Он всегда кивает. Берёт из чьих-то рук стакан с чем-то сладким и липким. Делает глоток, морщится. Горло жжёт. Он не пьёт ради вкуса — он пьёт, чтобы потерять возможность чувствовать хоть что-то. В центре комнаты Ёнджун наклоняется к той самой девушке. Она что-то говорит ему в ухо. Он отвечает слишком близко. Бомгю делает шаг вперёд раньше, чем понимает зачем. Музыка становится фоном. Всё сужается. Ёнджун замечает его не сразу. И замирает, когда все же понимает, кто к нему подошел. Это почти незаметно, но Бомгю видит. — Ты напился? — спрашивает Ёнджун, будто ничего не происходит. Бомгю хочет сказать: я люблю тебя. Но он молчит. Девушка рядом смеётся. — Это твой друг? Друг. Слово режет. Ёнджун смотрит на Бомгю так, будто пытается решить что-то сложное. И в этом взгляде только раздражение и страх. И что-то ещё, что Бомгю уже знает слишком хорошо. — Иди домой, — говорит Ёнджун тихо. Не грубо. Но твёрдо. И вот это хуже всего. Как будто Бомгю — проблема, которую нужно убрать с вечеринки. Музыка снова становится громкой. Кто-то хлопает дверью на балкон. Кто-то орёт текст песни, не попадая в ноты. Всё живёт своей жизнью. Только Бомгю чувствует, как у него внутри что-то рвётся. И именно в этот момент понимает, что его любовь совсем не тайна. Не иллюзия. Не игра. Бомгю зачем-то подходит еще ближе, будто хочет что-то сказать Ёнджуну, но лишь открывает рот, как рыба в воде. У Бомгю пропадает голос. Руки в миг становятся холодными и влажными, а сердце перестает биться. Бомгю видит, как Ёнджун вжимает в себя девушку, показывая: вот, смотри, ты мне больше не нужен. — Ты опять? — тихо говорит Ёнджун, не глядя. — Не начинай. Девушка рядом с ним смеётся. Её ладонь лежит у него на груди, пальцы почти играют с тканью футболки. — Он всегда такой? — спрашивает она. Бомгю чувствует, как в груди что-то трескается. Он ничего не отвечает. Телефон в руке вибрирует. Автоматический жест, он бьет палец по экрану, не успевая подумать. Экран загорается. На заставке все еще та сама фотография: смятая простыня, голое плечо Ёнджуна, свет от окна, размытая кожа. Ничего откровенного — но слишком личное, чтобы объяснить случайностью. Девушка замечает первой. — Это… — её голос меняется. — Это ты? Ёнджун оборачивается. Секунда. Он видит экран. Видит Бомгю. Понимает. — Ты идиот, — выдыхает он. Но поздно. Девушка смотрит на него, не на Бомгю. — Ты что, серьёзно? Музыка продолжает орать. Кто-то смеётся на кухне. Всё живёт, будто ничего не произошло. А потом — звук. Пощёчина резкая, звонкая. Голова Ёнджуна дёргается в сторону. Он не успевает закрыться. Не успевает увернуться. Красный след проступает почти сразу. Тишина не наступает, но для Бомгю мир полностью останавливается. Ёнджун стоит, сжав челюсть. Не оправдывается. Не объясняет. — Ты мне врал? — спрашивает девушка. Он молчит. И в этом молчании нет гордости. Нет злости.  Бомгю впервые видит, как у Ёнджуна дрожат пальцы. Это длится долю секунды. — Мы просто дружим, — Ёнджун выпрямляется. Становится жёстким. Снова привычным. — Иди отсюда, — бросает он Бомгю. Не просьба. Приказ. Как будто можно просто уйти. Как будто это всё — недоразумение. Бомгю не двигается. Он смотрит на красный след на чужой щеке и понимает странную, мерзкую вещь: ему больно и ему жалко. Ёнджуна. Не себя. И это унижает больше всего. Девушка отступает назад. Кто-то уже снимает на телефон. Кто-то шепчется. Ёнджун делает шаг к выходу. Бомгю остаётся. И впервые чувствует не только любовь, а сковывающий страх. Кто-то рядом подходит к ним, дышит алкогольными парами на Бомгю и это наконец возвращает его в реальность. — Чё там? — пьяный голос. Н и ч е г о. Бомгю вливает в себя остаток пива, банка падает на пол. И впервые он понимает, что любовь — это не только когда тебя целуют. Когда от тебя отворачиваются — это тоже любовь.