Before I suffocate

Привычный запах антисептика режет нос после улицы. Ёнджун заходит в кризисный центр, держа в руках сумку экстренной помощи. Конец смены, он вымотан и очень хочет спать. Обычно в государственных учреждениях медикам предлагают хотя бы кофе, но в центре будто все умерли и похоронили вместе с собой элементарную вежливость. — Порез глубокий, а медсестра уже ушла, — рассказывает администратор центра, будто бы эта предыстория как-то влияет на результат работы Ёнджуна.  Прийти, обезболить, обработать, зашить и свалить отсюда. Смена должна была закончиться час назад и Ёнджун с большим трудом держится на ногах после этих суток. В медицинском кабинете пахнет просто отвратительно: спирт, яркий запах крови, хлорка. Ёнджун не смотрит на пациента, когда обрабатывает руки и садится на табуретку. — Возраст? Аллергии? — Ёнджун спрашивает на автомате, открывая кейс с медикаментами. Замок щелкает четыре раза, и рука зависает над ампулами с анестетиком. — Двадцать семь. Аллергия на цветение. Ёнджун застывает не сразу. Сначала он просто повторяет внутри цифру. Двадцать cемь. Потом — слово. Цветение. Его пальцы на секунду перестают слушаться. Он слишком резко тянет перчатку, и та рвётся у основания большого пальца. Это не просто «знакомый голос» — это голос человека, который остался в прошлом. Ёнджун мало чего боится в жизни, но поднять сейчас взгляд ему действительно страшно. Он видит окровавленную руку, видит, как подрагивают кончики чужих пальцев. Белая рубашка вся в крови. С чем это можно сравнить? Чувствовал ли Ёнджун что-то подобное прежде? Ничерта.  Впервые с универа он понимает, что ему действительно страшно. Куда проще было бы продолжать практиковаться в морге или прыгать со скалы. Кажется, у него даже руки дрожат и это непозволительно для медика. И зависать на долгую минуту, когда перед тобой истекает кровью человек – тоже непозволительно. Особенно, если этот человек – Бомгю. — Как порезались? — спрашивает он слишком ровно. — Подросток выбил окно. Я оказался ближе всех. Ёнджун сглатывает. Конечно. Конечно он оказался ближе всех. Бомгю всегда был ближе всех, когда надо было нажить проблем себе на задницу. Ёнджун почти что злится и это могло бы вытеснить страх, но почему-то не помогает. Он наконец поднимает глаза. Бомгю напротив него и Ёнджун шумно сглатывает. У Богмю снова длинные волосы, но сейчас челка не закрывает его лицо. Взрослое лицо, на котором не осталось ни следа детской наивности. Ёнджун смотрит дольше положенного, запоминая все детали: синяки под глазами, небольшой шрам на щеке, которого раньше не было. Рубашка эта такая противоестественная, вообще не про Бомгю. — Давай руку. Он вводит анестетик аккуратно. Слишком аккуратно. Игла входит медленно — он боится причинить боль, и от этого выглядит почти неопытным. — Ты всегда так осторожен? — спокойно спрашивает Бомгю, не глядя на него, — или это я удостоился особого сервиса? Сарказм Бомгю заставляет его сжать челюсть. — Обычно пациенты не разговаривают. — Обычно пациенты не знают врача. Кожа Бомгю все такая же теплая и нежная, как в школе. Ёнджуну кажется, что его пальцы все еще помнят, как трогать Бомгю. Будто бы они никого другого трогать были не должны. Окровавленная вата и салфетки падают на металлический стол. Эта картина так похожа на что-то из детства: Бомгю, кровь повсюду, дрожащие руки. Разница лишь в том, что сейчас Бомгю не смотрит на него так, как смотрел раньше. Бомгю вообще смотрит куда-то в стену. Он вытаскивает осколок стекла пинцетом. Бомгю даже не морщится. — Больно? — Терпимо. Терпимо. Ёнджуну это слово – как иголкой по металлу, до мурашек по позвоночнику. Он никогда не хотел слышать что-то подобное от Бомгю. Ему не хотелось, чтобы Бомгю хоть что-то в жизни терпел. Ёнджун старается вынести Бомгю за скобки. Он мог бы так сделать, не будь все это настолько знакомым и понятным. Может, если бы пальцы Бомгю не дрожали, а ладонь не была бы такой почти неестественно горячей – Ёнджун мог бы абстрагироваться. Но почему-то даже секундные соприкосновения заставляют его замирать. Бомгю впервые вздыхает, когда он стягивает края раны. Ёнджун знает, что он не должен реагировать, но почему-то импульс берет над ним верх и он на секунду склоняется ниже, чем нужно. Как когда-то очень давно, будто хочет подуть, притушить боль. Будто поводком себя дергая назад, Ёнджун заставляет себя остановиться.  Он не имеет на это права. У него уже было все: был Бомгю, который отдавал всего себя, была их дружба, было время, когда они целовались так долго, что Ёнджун забывал, как дышать. И все это абсолютное доверие, безграничную тягу друг к другу – он предал и пошел дальше. Он сам не выбрал Бомгю и теперь это знание раздирает изнутри. Когда с раной законченно, Ёнджун снимает перчатки слишком быстро. Хочет моментально встать, уйти – даже убежать в машину скорой помощи, чтобы наконец-то завершить эту смену. Нажраться? Отличная идея. Рука Бомгю все также лежит на стерильной пеленке и почему-то вместо того, чтобы уйти, Ёнджун позволяет себе прикоснуться. Не латексом перчаток, а кожа к коже. Он прижимает палец к запястью, хотя знает, что с пульсом все в порядке. — Он не остановится, — Бомгю ухмыляется так, что у Ёнджуна на секунду перед глазами плывет: как захватывающая сцена в фильме, как что-то, что вызывает пугающий восторг. — Что? — Пульс. А Ёнджун очень хорошо помнил, что однажды у Бомгю почти что остановился пульс. Из-за него. Бомгю не убирает руку. И момент длится почти вечность, пока в кабинет не заходит один из подростков, устроивших тут балаган. Ёнджуну хочется ему навалять, хочется поступить также, как он поступал в скейтпарке, когда кто-то позволял себе вести себя отвратительно по отношению к Бомгю. — Хён, ты как? — Иди спать. Все в порядке. В этом ужасном холодном свете ламп, в кабинете с мерзкими зелеными стенами, в окровавленной рубашке – во всем этом антураже, Ёнджун впервые видит Бомгю таким. Взрослым? Серьезным? Чужим. — Швы снимать через десять дней. — Знаю. Бомгю уходит из кабинета первым и когда дверь тихо закрывается, Ёнджун впервые за эти минуты может дышать. Он опускает голову и мысленно считает до десяти.  Один-два-три-четыре… Только что он снова почувствовал рядом с собой человека, который однажды заставил его мир сломаться напополам.  Пять-шесть-семь-восемь-девять… Он снова позволил себе коснуться Бомгю, хотя до сих пор не мог себе простить то, что сделал с ним. Десять. Если в этой комнате и был антагонист – это точно был он сам. Ёнджун почти дышит снова, но никакого кислородного баллона не хватило бы, чтобы вернуть его к жизни сейчас. Гул в ушах не может заглушить его мысли, а лязг одноразовых стерильных инструментов звучит ровно также, как собственный голос. В этом во всем нет никакого смысла. Ему точно нужно нажраться.