Семь - число удачи.

Оранжерея. Глубокая ночь После того поцелуя в кабинете, прерванного Амандой, они вернулись к хрупкому перемирию — но оно трещало по швам. Дни растянулись в пытку: взгляды, скользящие мимо, руки, едва не соприкасающиеся, и ночи, полные беспокойных мыслей. Элоиза не спала уже вторую ночь. Она ворочалась в постели, чувствуя то самое тепло между ног — предательское напоминание о его губах на её шее, о его руках на талии. Кожа горела, каждый вдох отзывался пульсацией внизу живота. Решимость толкнула её вниз — в оранжерею, где он всегда прятался от мира. И от себя. Шаги по холодному полу отзывались эхом в груди, сердце колотилось, как барабан. Воздух был густым, влажным, пропитанным жасмином и землёй — сладким, почти удушающим ароматом, который теперь ассоциировался у неё с желанием. Филипп сидел за столом, заваленным журналами и гербариями, перо в руке, но он не писал. Он просто сидел, уставившись в одну точку, зажав перо так, что пальцы побелели. Свет её свечи мелькнул в темноте. Элоиза поставила её на стол и обошла его, встав рядом — так близко, что её шаль коснулась его плеча, а тепло её тела проникло сквозь ткань. Она оперлась ладонями о столешницу, чтобы скрыть дрожь в руках. — Сколько мы ещё вынесем таких дней, сэр Крейн? Голос тихий, но резкий, режет тишину, как стекло. Филипп медленно поднимает взгляд. В глазах — глубокая усталость и то же раскалённое понимание, что горит в ней. — До тех пор, пока хватит сил их выносить. Или пока не кончатся силы их избегать. Элоиза поворачивает голову. Их взгляды встречаются. — Это не ответ. Я спрашиваю о прогнозе. Как вы вычисляете срок цветения для орхидей? Наш — вечное молчание? Или взрыв, который уничтожит всё? Филипп откладывает перо и поднимается. Они стоят лицом к лицу, разделённые лишь сантиметрами и невыносимым напряжением. Его запах окутывает её — земля, табак, полынь, кожа. Колени подкашиваются. Она цепляется за стол. — Прогноз неутешителен. Два реагента в одной колбе под давлением. Избегание лишь отсрочивает взрыв. Вопрос — контролировать его или позволить разнести всё вдребезги. Элоиза закрывает глаза на секунду. — Я не хочу больше избегать. Шёпот почти беззвучный. Филипп замирает. Медленно поднимает руку и кончиками пальцев касается её виска, отодвигая прядь. Прикосновение обжигающее, невыносимо нежное после недель ледяного отчуждения. — Тогда правила меняются. Никаких больше договоров. Никаких раздельных спален. Никакого бегства наутро. Она чуть наклоняет голову, прижимаясь щекой к его ладони. Он наклоняется. Губы находят её губы — без гнева, с невыразимой, накопленной нежностью. Поцелуй глубокий, медленный, язык скользит внутрь, пробуя её вкус — сладкий, чуть солоноватый от бессонницы. Она отвечает — тихо стонет в его рот, руки поднимаются к его шее, пальцы запутываются в волосах. Он тушит свечу одним резким движением. Темнота обнимает их, усиливая всё: дыхание, тепло, запахи. Его руки находят её талию, поднимают, усаживают на край стола. Столешница прохладная сквозь тонкую сорочку. Он встаёт между её расставленных колен, бёдра прижимаются к её бёдрам, его твёрдость упирается в неё сквозь ткань — горячая, тяжёлая. Губы скользят по её шее — медленно, покусывая, целуя то место у ключицы, где кожа особенно тонкая. Она вздрагивает, выгибается навстречу. Его руки скользят вверх по её бокам, под сорочку, ладони ложатся на обнажённую кожу — горячие, чуть шершавые от работы в саду. Пальцы находят завязки на плечах, развязывают их — ткань соскальзывает вниз, обнажая грудь. Прохлада воздуха касается сосков, они мгновенно твердеют. Он наклоняется, губы находят один из них — сначала лёгкий поцелуй, затем язык кружит, всасывает. Она тихо всхлипывает, пальцы впиваются в его волосы, прижимая ближе. — Филипп… Имя вырывается хрипло, почти умоляюще. Он опускается ниже — губы скользят по рёбрам, по животу, оставляя влажный след. Руки раздвигают её колени шире, сорочка задирается до бёдер. Он опускается на колени перед ней — тёмный силуэт в лунном свете. Его дыхание обжигает внутреннюю сторону бедра. Она дрожит, ноги сами раздвигаются шире. Его губы касаются её там — сначала нежно, пробуя, язык скользит по складкам, находит самый чувствительный бугорок. Она резко втягивает воздух, спина выгибается дугой. Он не торопится — язык кружит медленно, затем быстрее, давление нарастает. Пальцы одной руки раздвигают её шире, вторая рука ложится на её бедро, удерживая. Она чувствует, как он пробует её вкус — глубоко, жадно. Язык входит внутрь, затем возвращается к клитору, посасывая, слегка покусывая. Её бёдра дрожат, пальцы сжимают край стола так, что дерево скрипит. — Пожалуйста… Шёпот срывается с губ. Он отвечает — не словами, а движением: два пальца медленно входят в неё — горячие, длинные, чуть изогнутые. Находит то место внутри, нажимает ритмично, одновременно язык продолжает работать снаружи. Она задыхается, голова запрокидывается, волосы разметались по столу. Тело напрягается, как струна — каждый толчок его пальцев, каждый круг языка приближает её к краю. Он чувствует, как она сжимается вокруг его пальцев — всё сильнее, всё чаще. Ускоряет ритм, язык становится жёстче, пальцы глубже. Её стон переходит в крик — тихий, но пронзительный. Тело выгибается, бёдра прижимаются к его лицу, она кончает — волнами, судорожно, влага заливает его пальцы, его губы. Он не останавливается сразу — продолжает мягко, продлевая её оргазм, пока она не обмякает, тяжело дыша. Она не даёт ему подняться сразу. Её руки тянутся к нему, пальцы расстёгивают жилет, рубашку — ткань падает в сторону, обнажая грудь, плечи. Кожа горячая под ладонями, мышцы напряжены. Она спускается ниже, к брюкам, расстёгивает пуговицы дрожащими, но решительными пальцами. Его дыхание сбивается, тело замирает в ожидании. Она обхватывает его — твёрдого, пульсирующего, кожа гладкая и горячая в ладони. Сначала движения неумелые — лёгкое поглаживание сверху вниз, медленное, пробующее. Он тихо стонет, бёдра слегка подаются вперёд, мышцы живота напрягаются, как струны. Она учится на его реакциях — сжимает сильнее у основания, и он вздрагивает всем телом, дыхание прерывается резким выдохом, кадык дергается. Ускоряет темп — рука скользит быстрее, и его стон становится громче, хриплым, бёдра толкаются в её ладонь инстинктивно, кожа покрывается испариной. Меняет угол — большой палец касается головки, круговыми движениями, и он шипит сквозь зубы, голова откидывается назад, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют, вены на шее набухают. Влага сочится на её пальцы, делает движения скользкими — она пробует комбинацию: сжатие и скольжение, замедляя у верха, ускоряя внизу, и он рычит тихо, тело выгибается дугой, бедра подаются вперёд рывками, дыхание становится хаотичным, прерывистым. Она экспериментирует дальше — лёгкое крутящее движение у основания, и он стонет громче, мышцы ног дрожат, пальцы впиваются в стол за её спиной. Увеличивает давление, чередуя быстрые и медленные рывки, и его тело содрогается — каждый мускул напряжён до предела, стон переходит в низкое рычание, бёдра толкаются чаще, отчаяннее, как будто он борется с собой, но не может остановиться. — Элоиза… — имя вырывается хрипло, почти умоляюще. Она наклоняется ближе, дыхание обжигает его кожу. Движения становятся увереннее — рука работает ритмично, сжимая, отпуская, скользя, пальцы второй руки касаются его основания, слегка массируя, и он вздрагивает всем телом, стон срывается в крик, голова запрокидывается, вены на руках и шее проступают рельефно. Он на грани — тело содрогается, бёдра толкаются чаще, стон вырывается хриплый, почти болезненный. Она чувствует, как он набухает в ладони, пульсирует сильнее. Последний рывок — и он кончает, горячие толчки изливаются на её руку, на живот. Тело выгибается, стон тонет в её шее, где он прячет лицо, зубы слегка впились в кожу, тело трясётся в судорогах, дыхание прерывистое, как после бега. Только тогда он поднимается. Губы блестят от неё. Он наклоняется, целует её в губы — медленно, давая ей почувствовать свой собственный вкус на его языке. Она отвечает слабо, но жадно, руки обнимают его шею. Он прижимается к ней всем телом — всё ещё твёрдый, пульсирующий. Но не входит. Просто держит её, пока дыхание не выравнивается. Его лоб прижимается к её лбу. — Теперь мы оба знаем, — шепчет он хрипло. Она кивает, пальцы гладят его щёку. Он берёт её руку, достаёт платок из кармана. Начинает стирать следы — медленно, благоговейно, целуя каждый палец. Затем поднимает её на руки — легко, как будто она ничего не весит. Несёт через оранжерею к двери. — Пойдём — говорит тихо он. Темнота за ними остаётся — влажная, пропитанная их запахом, их дыханием, их началом.