Сказка для очень взрослых

Юри сегодня навёрстывала упущенное за вчерашний день. Как уже стало привычно за последние дни, мы договорились созвониться вечером и сходить вместе поужинать. Вернувшись в квартиру я засел за папку полученную от капитана Морена, решил ещё раз внимательно всё перечитать. За этим занятием и застал меня звонок от Мореля. - Макс, дело сделано. Патроны 7,65 Long мне привезли! Когда приедешь? Я сегодня весь день в магазине, так что жду тебя… Отлично. Договорились с Антуаном, что через час-полтора буду у него. Я достал из тайника обе пистолета. Люгер и Петтер, я замотал в большое мохнатое полотенце, уложил их в спортивную сумку прикрыв одеждой, оделся и поехал в Менильмонтан. Париж, как назло, решил именно сегодня напомнить мне, за что я его временами терпеть не могу. Стоило выехать из Маре, как поток машин почти сразу встал. Сначала всё ещё двигалось рывками — метр, два, снова стоп. Потом и это закончилось. Я раздражённо постукивал пальцами по рулю, глядя на красные огни впереди, которые тянулись по улице плотной, бесконечной змеёй. Нажал на клавишу включения радио, стал переключать радиостанции и наконец остановился на той, где крутили последний альбом Johnny Hallyday . Он всегда мне нравился, не скрою, известие о его смерти в прошлом году, расстроило меня чуть не до слёз. Дождя уже не было, но асфальт ещё блестел после ночной сырости. В сером утреннем воздухе Париж выглядел особенно старым и усталым, будто сам утомился от собственного величия. Я медленно полз по бульварам, время от времени переключая передачу и бормоча сквозь зубы проклятия в адрес всех архитекторов, градостроителей и особенно — парижских автомобилистов. Когда-то я думал, что хуже алжирских дорог в сезон дождей быть ничего не может. Ошибался. В Алжире хотя бы всё честно: ямы, грязь, пыль и хаос. Париж же притворяется цивилизованным городом, а на деле в час пик превращается в одну большую ловушку для идиотов, решивших передвигаться на машине. Миновав площадь Бастилии, я ещё какое-то время полз мимо канала Сен-Мартен, где на влажных набережных толклись студенты, туристы и вечно спешащие куда-то местные. Чуть дальше промелькнули тёмные силуэты старых фасадов, граффити на стенах, маленькие бары с тусклым светом и закопчёнными витринами. Менильмонтан всегда отличался своей неровной, почти упрямой жизнью. Тут Париж был не открыткой для туристов, а городом из плоти и бетона — шумным, потрёпанным, настоящим. Галдящим на разных языках, настоящей Вавилонской блудницей ХХI века. Доехал я, конечно, позже, чем рассчитывал. Лавка Антуана Мореля пряталась на одной из боковых улочек, где фасады давно облупились, а витрины будто застряли между восьмидесятыми и вчерашним днём. Вывеска была совершенно безликая, почти унылая: «Bazar – Outillage – Articles divers». Что-то среднее между хозяйственным магазином, комиссионкой и барахолкой. В витрине стояли старые электрочайники, наборы отвёрток, дешёвые кастрюли, армейские термосы, китайские фонарики, складные табуреты, мотки провода, подержанные куртки и прочий бесполезный, но почему-то вполне продаваемый хлам. Если бы я не знал Антуана, решил бы, что человек просто торгует всяким дерьмом для пенсионеров, бедных студентов и мелких ремонтников. Но я знал Антуана. И понимал, что весь этот пыльный балаган — только ширма. У таких, как Морель, на гражданке редко бывает по-настоящему гражданская жизнь. Люди, которые по пятнадцать - двадцать лет жили среди оружия, риска, грязных поручений и мужской верности, не начинают внезапно торговать тазиками и лейками просто потому, что у них изменился статус в документах. Я припарковался, вытащил спортивную сумку и вошёл внутрь. Колокольчик над дверью противно звякнул. Антуан поднял голову от прилавка и тут же расплылся в широкой ухмылке. — Лейтенант! — рявкнул он с таким удовольствием, словно увидел не бывшего командира, а родного брата. — Живой, мать твою! А я уж думал, Париж тебя сожрал! — Почти, — усмехнулся я, ставя сумку у ноги. — Эти пробки хуже любого марш-броска с полной выкладкой. Мы крепко пожали друг другу руки. Потом Морель, как и положено, хлопнул меня по плечу так, что я едва не качнулся. Он почти не изменился. Всё такой же коренастый, тяжёлый в кости, с ладонями мясника и лицом человека, которому гораздо привычнее разбирать автомат или выбивать дверь, чем продавать швабры и кофемолки. — Рад тебя видеть, — сказал он уже тише. — По-настоящему. — Взаимно, сержант. Он усмехнулся, но чуть сдержаннее. — Бывший сержант. А ты всё равно — лейтенант. Это у него не было подхалимством. Просто армейская привычка, въевшаяся глубже кожи. Я уже давно не командовал им, но для Антуана и таких как он, субординация не умирает даже после увольнения. Она просто становится менее заметной. — Как живёшь? — спросил я, окинув взглядом полки с дешёвой посудой, коробками с гвоздями, старой электроникой и каким-то совершенно невозможным ассортиментом барахла. Антуан фыркнул и развёл руками: — Как видишь. Продаю парижскому сброду всякое дерьмо, которое им якобы нужно для жизни. Иногда кто-то приходит за отвёрткой, а уходит с раскладушкой, армейским котелком и радиоприёмником времён де Голля. Бизнес, мать его. — Не похоже, что ты счастлив. — А с чего мне быть счастливым? — хмыкнул он. — Ты же понимаешь, Макс… это всё не настоящее. Всё это… — он махнул рукой на полки, — декорации. Театр для налоговой, соседей и всяких любопытных уродов. Я кивнул. Пояснять не требовалось. У легионеров вообще многое не требует пояснений. Ты просто смотришь человеку в глаза и понимаешь, где заканчивается официальная история и начинается настоящая. А главное правило у нас было простое и старое, как сам Легион: «Своих не сдавать!» Если у Антуана в подвале был не просто склад старья, а нечто куда интереснее — это меня не удивляло. Скорее успокаивало. Значит, он окончательно не скис. — Пошли вниз, — сказал он уже тише. — Покажешь, с чем приехал. Он щёлкнул замком на внутренней двери, повесил табличку «Вернусь через 15 минут», хотя мы оба понимали, что пятнадцатью минутами там и не пахло, и повёл меня вглубь лавки. — Скучаешь? — спросил я, кивнув на развешанные на стенах фотографии — армейские, ещё из тех времён, когда отставной сержант были молод и казался себе бессмертным. — Скучаю, — признался он без обиняков. — Знаешь, гражданка — она как ватный матрас. Мягко, тепло, но вылезти из неё невозможно. Тянет обратно в строй, к своим. А здесь... — он обвёл рукой магазин, — здесь я просто торгаш. Барахло вожу, мелочёвкой торгую. Иногда ребята заходят, но это не то. Я промолчал, но взял на заметку. Человек, который скучает по настоящему делу — это человек, который может пригодиться. Мы прошли мимо тесной каморки со старой мебелью, потом через склад, заваленный коробками, рулонами кабеля, армейскими ящиками и каким-то металлическим хламом. В дальнем углу за высоким стеллажом скрывалась неприметная железная дверь. Антуан открыл её ключом. За дверью оказалась крутая лестница вниз. Я только усмехнулся. — Вот теперь ты похож на себя. Антуан осклабился через плечо. — А ты думал, я и правда всю жизнь мечтал торговать кастрюлями? Подвал оказался оборудован так, что любой здравомыслящий человек немедленно вызвал бы полицию, налоговую, пожарных и, возможно, даже жандармерию. А я, наоборот, ощутил почти домашний уют. Хорошая звукоизоляция. Усиленные стены. Яркий ровный свет. Мерно гудит отличная вытяжка. В конце прямоугольного помещения — направляющие для мишеней. Всё сделано грамотно, без дешёвого самодеятельного идиотизма. Серьёзно, аккуратно, с пониманием дела. Нелегальный тир. Причём не вчера собранный на коленке, а обжитой, рабочий и явно не пустующий. Я даже не стал ничего спрашивать. Антуан тоже ничего не объяснял. Потому что объяснять было не нужно. Про тир он мне рассказал ещё когда я попросил мне помочь с покупкой машины. Он бывший легионер. Я бывший легионер. Этого вполне достаточно. Я поставил спортивную сумку на металлический стол, расстегнул молнию и достал и развернул полотенце. Антуан сразу оживился. — О-о… а вот это уже разговор. Сначала он взял в руки «Петтер M1935A», покрутил его, привычно вынул магазин, прищурился, щёлкнул предохранителем, передернул затвор проверяя механику. — Француз, — с уважением произнёс он. — Аккуратная старая школа. Потом его пальцы легли на «Люгер» и тут у него на лице появилось почти мальчишеское выражение. — Вот чёрт… — тихо выдохнул он. — Это действительно он? — Он самый. Антуан взял пистолет осторожно, с тем особым уважением, какое у оружейников бывает только к действительно легендарным вещам. — Сколько слышал про эту машинку… — пробормотал он. — Но в руках держу впервые. — Значит, сегодня закроешь пробел в образовании. — Да уж, лейтенант… За такое я готов простить тебе даже то, что ты заявился ко мне в самый скучный день недели. Мы быстро снарядили магазины. Восемь патронов 7,65 Long для Петтера легли в магазин ровно и послушно. Для Люгера Антуан достал из коробки на столе 9×19 Parabellum. — Начнём с десяти метров, — сказал он, ставя первую мишень на позицию, — А там посмотрим. Первым я взял Петтер. Стойка. Вдох. Полувыдох. Прицельная линия. Спуск. Выстрел прозвучал глухо, коротко. Отдача была мягкой, почти интеллигентной. Я быстро дал ещё четыре выстрела — Неплохо, — сказал Антуан, — Все в корпусе. Группа хорошая. Он взял у меня пистолет, встал рядом чуть поодаль — и тоже отработал серию. — Удобный, чёрт возьми, — признал он. — Лёгкий, понятный. Для своего времени — отличная штука. Потом настал черёд Люгера. С ним всё ощущалось иначе. Даже хватка. Даже баланс. В руке он сидел как-то… удобно, породисто. Будто в этом железе изначально было заложено чувство собственного достоинства. Первый же выстрел отозвался более плотной, уверенной отдачей. Я отстрелял магазин медленно, с удовольствием, почти наслаждаясь механикой оружия. Антуан не выдержал: - Дай сюда. Он стрелял сосредоточенно, с тем серьёзным лицом, какое у него бывало перед прыжком или перед выходом на зачистку. После последнего выстрела опустил руку и довольно осклабился. — О-о-о да… Теперь я понимаю, почему по нему до сих пор с ума сходят. Мы переставили мишени на двадцать метров и повторили упражнение. На большей дистанции оба пистолета всё ещё держались достойно, хотя Петтер, конечно, начинал проигрывать в ощущении мощности. Когда мы закончили, Антуан снял наушники и опёрся о стол. — Итак, диагноз, лейтенант. — Валяй. Он кивнул на Петтер: — Исправен. Стреляет хорошо. Ствол не расстрелян. Надёжный, аккуратный. Но калибр у него… так себе. 7,65 Long — он шьёт прилично, даже броник на десять метров пробьёт. Но останавливающее действие слабоватое. Попал — и не факт, что человек сразу передумает жить активно. Потом постучал пальцем по скошенной рукояти Люгера: — А вот девятка — это уже разговор серьёзный. Надёжнее. Убедительнее. Если вопрос стоит так, чтобы человек не просто почувствовал, а сразу всё понял, я бы ставил на него. Я молча кивнул. Антуан посмотрел на меня внимательнее обычного. — Ты ведь не просто из любопытства это всё затеял, да? Я усмехнулся уголком рта. — А ты не просто так спрашиваешь. Он развёл руками. — Привычка. В Легионе, когда офицер внезапно начинает интересоваться рабочим состоянием двух старых пистолетов, обычно это не для коллекции. Я выдержал паузу. — Скажем так… может появиться дело. Пока ничего конкретного. Антуан помолчал, потом коротко кивнул. — Если понадобится — ты знаешь, где меня искать, лейтенант. Сказано это было просто. Без бравады. Без лишнего пафоса. И именно поэтому я понял: если дойдёт до настоящего дела, Антуан Морель не подведёт. Мы вместе почистили и смазали оружие, я заплатил ему за две пачки патронов, за набор для чистки, и поехал домой. Вернулся я ближе к шестнадцати часам так как заехал перекусить. Постоял дома перед зеркалом, похлопал себя по животу и решил дать себе встряску. Раскатал в гостиной на полу коврик из вспененной резины, разделся до трусов и начал некогда привычный комплекс упражнений. Приседания сменялись отжиманиями на кулаках, потом пресс, затем снова отжимания. Тело входило в подзабытый уже ритм, с верно настроенным дыханием, а голова продолжала обрабатывать утреннюю информацию из папки «гестапо». А подумать было о чём! И чем дальше я думал, тем всё казалось сложнее чем вчера в Форт-де-Ножан. Я действительно, как сказал капитан, не интересовался региональными новостями, да и общегосударственными тоже. А история оказывается уже наделала прилично шума. Два эти парня – брат той несчастной девушки – Анжелины, Гийом и его друг Виктор, пристрелившие двух насильников, крепко попали. С того времени как «Жан Вольжан», такой же ветеран-легионер, как и я сейчас, вытащил меня глупого из тюрьмы, прошло много времени. И очень многое в стране изменилось! Не говоря уже что я был сиротой из детского приюта, а у этих парней были многолюдные семьи, очень за них переживавшие. Просто так пропасть парням было не просто! Но хуже всего было не это. А начавшая набирать силу вокруг этого преступления огласка. Чёртов интернет! Две силы во Франции явно собирались нажить на истории в Табре политический капитал. «Национальное объединение[1]» уже вовсю старалось набрать очки на теме озверевших иммигрантов насилующих французских девушек и белых парней которые вынуждены защищать своих сестер с оружием в руках! Не сказать что я так уж против такого мнения, но шумиха в правой прессе сейчас вовсе не нужна. По словам капитана Морена, кое на какие рычаги Легион нажал и пока правые придержат пыл. Но оставались многочисленные ультраправые неонацистские группировки, очень шумные в интернете, для которых история в Табре была как мёд для ос!           С другой стороны, возбудились и начали активно мутить воду леваки, прежде всего «Французские левые[2]». Эти наоборот клеймили двоих «националистов-католиков» которые довели до самоубийства девушку влюбившегося и забеременевшую от мирного выходца из Алжира, а потом и убившие этого алжирца и его невинного друга! Мрази конечно, эти леваки, но очень активные и деятельные! А ещё и ультрас с левой стороны, как и неонаци справа, вовсю распаляли страсти в интернете…           За этими мыслями, полностью занявшими мозги, пока тело приводило в порядок мышцы я не сразу обратил внимание за трезвонивший домофон. - Квартира Ленорманна,- сказал я нажав на клавишу и вновь отругал себя за не подключенную к домофону видеокамеру. - Месье Ленорманн, это курьер от доктора Бен-Цви, готовы результаты ваших анализов… Я нажал на кнопку открывая уличную дверь. И через несколько секунд мне в дверь постучали. Я как был, в одних трусах-боксёрах, блестящий от пота после упражнений от пер дверь. На пороге стоял худощавый юноша лет двадцати-двадцати двух, рыхлый, широкобедрый с всклоченными чёрными волосами. Одетый в какой то нелепый чёрный пиджак и потрёпанные брюки. Это был явно единоверец уважаемого доктора и скорее всего его родственник, возможно внук. Такие же характерные, крупные «слоновьи» уши, выдающийся семитский нос и глаза за толстыми стеклами круглых очков. Причём глаза косили так, что вызывали желание зайти юноше сбоку, что бы посмотреть ему прямо в глаза.           Не знаю, что было не так, но молодой еврей уставился на меня, словно у меня были рога или на теле в районе груди выросла ещё одна рука. Он просто пожирал меня взглядом приоткрыв рот, отчего косые его глаза, казалось готовы вылезти из орбит как при Базедовой болезни . - Анализы, давайте – я протянул руку к еврею, отчего  о встрепенулся и вложил мне в руку большой конверт. Парень явно что то хотел спросить, переминался с ноги на ноги не сводя с меня глаз, но так и не родил ничего кроме каких то невнятных звуков.  - А результаты анализов мадемуазель Юри Легранд тоже у вас? – спросил я курьера. - Да, да… - он показал мне такой же конверт, но тут же спрятал его за спину, - я должен вручить его лично! Я знаю где живёт мадемуазель Легранд… И он пошёл к её двери, то и дело продолжая оглядываться на меня. Я пожал плечами и захлопнул дверь. Пройдя в зал, я вытряхнул из конверта несколько листков и пробежал их глазами. Хм… антител не выявлено… нет… показатели в норме. Похоже, месье Ленорманн, вы совершенно здоровы!  Впрочем сомнений не было. Не считая Юри, я последний раз был с женщиной в начале октября в Марселе. Но в ней я был уверен, тем заведением пользовались многие легионеры из Обани и дамы не обладали таким безрассудством, что бы наградить одного из них какой то заразой. Вполне довольный, я пошёл в душ. Я уже выключил воду и вытирал голову, когда раздался телефонный звонок. Я взглянул на экран смартфона, звонила Юри. Но вместо слов я услышал только всхлипывания и сдавленные рыдания… - Я сейчас зайду… - только и смог я разобрать. Из ослабевших враз рук выпало полотенце. Проклятье! Что случилось?! Мне принесли анализы, ей тоже… Что то с ней не так, с её анализами! О Боже! Бедняга! А я… у меня же всё нормально… Или просто ещё нет симптомов… Вот ведь чёрт! Что же… ВИЧ? Гепатит?... я принялся лихорадочно натягивать брюки. В дверь стучат. Я почти бегу к ней и открываю. На пороге, Юри в голубых джинсах, растрёпанной блузке с покрасневшими глазами и следами слёз на щеках. Я пытаюсь обнять её, но она отстраняет меня рукой, молча проходит в зал и почти падает на стул. Я уже рядом с ней. Юри поднимает на меня сияющие глаза, окидывает взглядом мой голый торс, и не будучи в состоянии более сдерживается разражается хохотом. - Ой… Макс… месье Ленорманн, - с трудом она начинает говорить, то и дело срываясь вновь на смех, - кажется что до той поры, как я тебя узнала, я никогда в жизни столько не смеялась! - Да объясни же, что случилось! – я в недоумении и терпение моё уже иссякло. - Мойша, внук доктора… Ой не могу… я хорошо его знаю…Он отдал мне пакет с результатами анализов и принялся расспрашивать о тебе, - девушка взяла лежащее на столе влажное полотенце и вытерла раскрасневшееся от смеха лицо. - Кто бы мог подумать, что этот недоучившийся раввин, запал на тебя с первого взгляда, увидев тебя в одних трусах на пороге квартиры! Дед сказал ему, что Юри приходила к нему с молодым красавцем-жиголо… Парень увидел тебя и пропал… Он расспрашивал меня сколько ты берешь за ночь! Я возьми и скажи что не менее пятисот евро, и Мойша принялся стонать что ты разбиваешь ему сердце, у него нет таких денег и просил меня походатайствовать о скидке… Я рухнул на соседний стул, закрыл покрасневшее лицо руками и тоже расхохотался. Юри тут же присоединила к моему хохоту свой звонкий голосок. - Убью! Обоих… и старого жида и косоглазого жидёнка, - давился я смехом, утирая глаза… - Не нужно, старый, очень полезный, а молодой – безобидный! – отвечала соседка. - Так что с анализами, - спросил я наконец, когда мы немного успокоились. Юри сияет как новый, золотой швейцарский Вренель!  "Вот! - потрясла она бумагами которые она всё время оказывается сжимала в руке, - результаты наших анализов! Всё у нас хорошо! Можно теперь и без презерватива!!!" Она разворачивает листки с результатами анализов и лукаво улыбаясь кладет их передо мной на стол. Юри быстро вскакивает со стула, очень эмоционально приплясывает у моего стола и тянет меня за руку. Я поднимаюсь, а она заявляет тоном не терпящим возражений: - Макс, милый, я не намерена ждать до последнего клиента и до вечера! Она мигом расстегнула свои джинсы, опустила их и трусики ниже колен опёрлась на стол, призывно выпятив попку. - Давай! Наполни меня своей спермой! Пусть все эти нувориши которых я сегодня обслужу, даже не подозревают, что моё влагалище полно тобой!" Кто же откажется от такого предложения?! Как только она расстегнула ремень своих джинсов, у меня уже встал! Я ладонью провожу сзади по её половым губам... Юри вся мокрая! Я оголил головку члена, приставил её к входу во влагалище, немного подвигал вверх-вниз под стоны девушки и толчком ввел внутрь, делая размашистые сильные движения бедер. - Да!!! Вот так, милый! Он у тебя такой горячий!!! Я запустил руки ей под блузку, обхватил и сжал груди не прекращая движений бедрами, Юри явно это понравилось ещё больше... Мы кончили вместе. Как только я прекратил содрогаться от оргазма, она тут же села на корточки передо мной и отправила мой мокрый ещё не опавший член себе в рот, всасывая последние капли спермы. - Да! Она моя, вся без остатка! Мы такой вкусный, милый! Потом она оделась и смеясь убежала на работу... К другим мужчинам и женщинам которые будут трахать её весь оставшийся день. На полу, там где она присела, остались капли моей спермы, вытекшей из её промежности... Я стою посреди комнаты, держась за край стола. Сердце всё ещё колотится.  Воздух пахнет ею — потом, сексом, чем-то сладковатым из её духов… и мной. На полу — капли на старом паркете. Мои. Из неё. Я не шевелюсь. Не могу. Слишком свежо. Слишком остро. Пусть она сегодня будет для других. Пусть другие руки касаются её там, где я только что был. Но они не знают вкуса её стонов. Не слышат, как она шепчет моё имя, когда делает вид что кончает. Я медленно опускаюсь на корточки.  Беру салфетку — но вместо того чтобы вытереть пол… просто смотрю на эти капли. — Ты вся моя... даже когда принадлежишь им... И в этот момент понимаю: я уже жду следующего раза, когда смогу снова наполнить её до краев. А пока что пусть другие получают то, что я оставил им от щедрот своих!    [1] «Национальное объединение» (фр. Rassemblement national, сокращённо RN) — ультраправая консервативная националистическая политическая партия во Франции. До 1 июня 2018 года называлась «Национальный фронт» (фр. Front National, сокращённо FN). [2] «Французские левые» (фр. Gauche française) — общее наименование коалиции коммунистических, социалистических, социал-демократических, демократических социалистических, анархистских и некоторых других политических сил во Франции.