Сказка для очень взрослых

      Не знаю, навёрстывали ли Юри устроенный себе вчера выходной или просто так совпало, сегодня у неё было четыре клиента, вместо обычных, с её слов двух-трёх в день. Она прибежала ко мне сама без предварительного звонка уже в восемь вечера, уставшая, но с лицом просто сияющим радостью. При этом она уже успела привести себя в порядок и выглядела просто очаровательно. Облегающее стройную фигурку красное платье выше колен выгодно подчёркивало её фигурку, а телесные чулки и ладные сапожки на стройных способны смутить святого. Всё это дополняла лёгкая шубка из какого то прелестного меха, тут я признаться не знаток, но смотрелось всё вместе обалденно. Мы с утра ещё собирались пойти ужинать в ресторан.           Я хотел было предложить перекусить чем Бог послал дома, но не решился, видя её самые решительные намерения развеяться в каком то приличном заведении. Вздохнув я принялся одеваться. Юри крутилась в коридоре у большого зеркала и всё время щебетала: - Да, устала… Но пропади оно всё пропадом, Макс, завтра у меня время до пятнадцати часов свободное, утром высплюсь. Хочется что вкусненькое, а не полуфабрикат из микроволновки! Милый! Я дико проголодалась и кажется, готова съесть маленького слоника! Я не успел ещё как следует разведать рестораны вокруг, кроме тех двух, рыбного и итальянского, но тут моя прекрасная соседка готова стать моим кулинарным гидом. - Сегодня идём в «Grand Cœur» я ещё в обед заказала нам столик. Это недалеко… улица дю Тампль, 41 Я вытащил из шкафа тёмно-синий пиджак, который надевал всего пару раз с момента переезда, и задумался: гражданская жизнь требовала гражданской одежды, а мои привычки всё ещё были армейскими. Юри подошла сзади, поправила мне воротник рубашки и шепнула на ухо: — Ты в этом пиджаке даже опаснее, чем в форме. Не надейся, я тебя всё равно совращу сегодня. Снова. Я усмехнулся. — Ты меня совращаешь даже когда просто смотришь в мою сторону. Она рассмеялась, взяла меня за руку и потянула к выходу. На улице уже стемнело. Ноябрьский Париж встретил нас холодным, я даже передёрнул плечами под лёгкой курткой, прозрачным воздухом без дождя — редкая удача для этого времени года. Улица дю Тампль, куда мы направлялись, находилась всего в нескольких минутах ходьбы, и мы решили не брать машину. Тем более что в Маре найти место для парковки вечером — задача, требующая терпения, которого у меня после сегодняшних пробок почти не осталось. Квартал Маре в этот поздний час жил своей особенной, приглушённой жизнью. Узкие мостовые блестели под ногами, отражая тёплый свет витрин. Из кафе доносился звон бокалов и приглушённый говор — парижане и туристы смешались в единый поток, текущий между старыми особняками и модными бутиками. Где-то вдалеке играл припозднившийся уличный музыкант на саксофоне, и его мелодия, печальная и красивая, вплеталась в шум города, делая его почти кинематографичным. — Какой вечер… — Юри прижалась ко мне плечом, и я чувствовал через её лёгкую шубку тепло её тела, — Знаешь, иногда я забываю, как красиво здесь. Просто идти. Никуда не спешить. С тобой. Я поцеловал её в висок. Запах её духов с оттенками французская лаванды, мандарина и ещё чего то неуловимо знакомого, кружил мне голову — Нам нужно чаще так делать. — Обязательно, — она подняла на меня глаза, и в них засветились озорные огоньки. — Но сначала мы должны обсудить сегодняшнее происшествие с нашим косоглазым другом. Я фыркнул. — Ты про Мойшу? — А про кого же ещё? — Юри не сдержала смеха. — Представляешь, он после того как я закрыла дверь, ещё минут пять стоял у моей двери и всё вздыхал. Я слышала через дверь! Потом спросил: «А он точно не даст скидку?» — Надеюсь, ты сказала, что я очень дорогой… специалист и не торгуюсь. — Я сжалилась над ним потом и сказала, что ты вообще не работаешь. Что ты мой. Только мой. — Она хитро посмотрела на меня. — А потом он спросил, нет ли у меня свободного друга, которая тоже выглядит как ты, но подешевле. Я не выдержал и мы вместе рассмеялись. — И что ты ответила? — Что все мои подруги и друзья — такие же дорогие. И что ему лучше сосредоточиться на учёбе. Раввином, между прочим, не каждый может стать. Мы свернули на улицу дю Тампль. Старые дома с высокими окнами и коваными балконами тянулись вверх, подсвеченные снизу жёлтыми фонарями. Ресторан «Grand Cœur», как и говорила Юри, прятался в глубине мощёного двора, скрытого от уличного шума. Уже издалека было видно, как за стёклами копошились официанты в белых фартуках. — А помнишь, как сегодня днём… — Юри вдруг покраснела, хотя её щёки и так розовели от холода. — Как я ворвалась к тебе с этими анализами? — Помню, — я усмехнулся. — Ты была очень убедительна. — Я просто обрадовалась, что всё хорошо. Что мы можем… — она запнулась, — ну, понимаешь. — Понимаю. Я остановил её, придержав за локоть. Мы стояли прямо под фонарём, у крыльца ресторана и её лицо было освещено мягким золотистым светом. — Юри, я тоже рад. И я тоже не могу дождаться… — я наклонился к её уху и прошептал, — всего, что мы теперь можем делать без этих чёртовых резинок. Она вздрогнула и стукнула меня кулачком в грудь. — Ты невыносим! — Но ты за это меня и любишь! Она не ответила, только довольно улыбнулась и потянула меня ко входу в ресторан. Под аркой, ведущей во внутренний двор, было тише. Ветер почти не проникал сюда, и даже воздух казался теплее. В глубине двора виднелась большая застеклённая терраса, где за столиками сидели люди. Звуки джаза доносились из открытых дверей. — «Grand Cœur», — прочитал я вывеску. —  «Великое сердце». — Или «Большое сердце», — поправила Юри. — Подходит нам, как думаешь? Я взял её руку и поцеловал кончики пальцев. — Думаю, да. Она улыбнулась и мы вошли внутрь, где нас уже ждал тёплый свет, запах свежего хлеба и тихий звон посуды. И где мы собирались наконец-то поужинать. Признаться, у меня тоже пока неторопливо шли к ресторану, дико разыгрался аппетит. Встретивший нас официант проводил к столику у стеклянной стены террасы, откуда было видно мощёный двор и редких прохожих, пересекавших его под золотистым светом фонарей. Внутри было уютно, тепло и пахло так, что желудок у меня сжался от голода сильнее, чем при виде вражеского пулемёта в плохом укрытии. Юри с облегчением скинула шубку и тут же взяла меню с видом человека, который действительно готов съесть не только маленького слоника, но и, пожалуй, его дрессировщика. Она быстро пробежала взглядом первые страницы и выдохнула с видом женщины, дошедшей до цивилизации после недельного похода: — Если мне сейчас не принесут еду в ближайшие десять минут, я начну есть скатерть. — У тебя, по-моему, аппетит растёт в геометрической прогрессии, — заметил я, раскладывая салфетку на коленях. — Прямо пропорционально количеству клиентов в день. Юри вскинула на меня взгляд и тут же прыснула со смеху. — А у тебя, по-моему, аппетит проснулся после упоминания Мойши. Не еда тебя сейчас волнует, а то, что ты внезапно стал объектом чьего-то очень не религиозного вожделения. Я чуть не поперхнулся воздухом. — Ради Бога, не говори это таким тоном, будто у меня появился тайный поклонник в ермолке. — У тебя он и появился, — с убийственно серьёзным лицом кивнула она. — Думаю, если ты ещё раз выйдешь к нему без рубашки, он, к самому искреннему горю дедушки, сменит духовную карьеру. — Если честно, — невозмутимо ответил я, — меня впервые в жизни попытались купить через тебя, как породистого жеребца. Это сильно влияет на самооценку. Юри прыснула в ладонь. — «А он точно не даст скидку?» — передразнила она Мойшу с таким выражением, и так точно подражая оригиналу, что я не выдержал и всё же рассмеялся так, что официант, подошедший в этот момент, деликатно сделал вид, будто это его не касается. Официант вернувшийся почти бесшумно, держал бутылку вина с тем уважением, с каким во Франции иной раз держат семейную реликвию. Он чуть наклонил этикетку, показывая её сначала Юри, как инициатору вечера, затем мне. — Côtes du Rhône Villages, красное, — с лёгким акцентом произнёс он, дождавшись нашего одобрения. Ловким движением откупорил бутылку, дал мне попробовать первый глоток и лишь после моего кивка разлил вино по бокалам. Напиток оказался густого рубинового цвета, с тёплым ароматом спелой вишни, чёрной смородины, пряностей и едва уловимой перечной ноткой. На вкус — мягкое, бархатистое, но с характером: сначала фруктовое и округлое, потом чуть терпкое, с долгим суховатым послевкусием. Юри сделала маленький глоток, прикрыла глаза и довольно улыбнулась: — Вот теперь это действительно ужин, Макс. Девушка заказала себе карпаччо из сен-жака с цитрусами и маслом кориандра, а потом, не моргнув глазом, оссо буко из телятины с полентой Grand Roux, овощной брюнуазой и пармезаном. Я посмотрел на неё с уважением. — А ведь ты не шутила про слоника. — Я сегодня честно его заслужила, — отозвалась она с достоинством. Себе я взял салат с фермерской уткой, грибами и молодым шпинатом, а на горячее — рыбу дня с сальсифаем, икрой форели и соусом на белом вине. К этому, в дополнении к первой бутылке вина, мы ещё заказали сухого белого — лёгкого, холодного, с фруктовой кислинкой, которая сразу освежила голову после длинного дня. — Вот это уже похоже на жизнь, — сказала Юри, когда нам принесли хлеб — тёплый, с хрустящей коркой и взбитое сливочное масло. Она тут же отломила кусок, обожглась, выругалась шёпотом по-французски и, рассмеявшись, сунула хлеб в рот. — Осторожнее, — усмехнулся я. — Я не хочу, чтобы ты погибла в ресторане от слишком страстной любви к углеводам. — Это была бы красивая смерть, — совершенно серьёзно заявила она. Закуски исчезли почти неприлично быстро. Юри, обычно довольно изящная в движениях, ела сегодня с таким искренним удовольствием, что смотреть на неё было отдельным удовольствием. Она жмурилась после каждого особенно удачного кусочка, тихо постанывала от счастья и один раз даже закрыла глаза, пробуя соус. — Нет, ну это преступление, — пробормотала она. — Людей нельзя так кормить. После такого уже невозможно есть что-то из пластикового контейнера разогретого в микроволновой печи. — Это ты сейчас плюнула в лицо всей индустрии разогреваемой пасты. — И сделала это с наслаждением. Когда принесли горячее, мы оба на несколько секунд замолчали — не из вежливости, а потому что перед нами стояло именно то, ради чего люди и ходят в хорошие рестораны. От телятины Юри шёл густой, насыщенный аромат томлёного мяса и сливочной поленты. Моя рыба была нежной, почти тающей, а белый винный соус пах так, что я мысленно простил Парижу и пробки, и парковки, и половину его высокомерных официантов и даже одного косоглазого ученика местной иешивы[1]. — Слушай, — сказала Юри, отложив вилку и глядя на меня с довольным прищуром, — а ведь у нас с тобой получается почти нормальная жизнь. Я посмотрел на неё поверх бокала. — Это тебя пугает? Она на секунду задумалась, потом покачала головой. — Нет. Наоборот… очень нравится. И в этот момент, среди мягкого света, бокалов, джаза и запаха хорошей еды, мне вдруг тоже показалось, что, может быть, нормальная жизнь — это не такая уж плохая штука. Наелись мы так, что даже сама мысль встать из за стола и куда-то идти вызывала панику. А две бутылки вина, почти уже допитые, привели в состояние близкое к благостной нирване. Хотелось просто наслаждаться теплом, легкой музыкой и обществом друг друга. - Как там Сьюзен? - спрашиваю её о подруге, развалившись в удобном ресторанном кресле. Сью видимо немного отошла от переживаний и по несколько раз за день писала и звонила и мне и Юри. Причем, как я понял, шалости в виде присылки нам своих интимных фото, для нее было совершенно привычным. Об этом я и сказал соседке. Я в течении дня открывая сообщение от нее в Телеграмме, смотрел то на фото ее ануса крупным планом и подпись к фото: "он хочет твой язычок?!" или фото ее эрегированного члена с каплей смазки на головке и подпись: "Думаю о тебе!" Юри хорошо знавшая подругу только улыбается. К тому же, видимо подобные фото Сью слала и ей. Юри усмехается, отпивая глоток вина из бокала:  — Ну что, опять прислала что-то неприличное?  Я киваю, достаю смартфон — и показываю ей фото.  Юри смотрит — и фыркает:  — О боже… она серьёзно?.. "Он хочет твой язычок?" — передразнивает она с неподражаемым талантом, пародируя голос Сьюзи. — Да она просто неутомима!  Потом наклоняется ближе, заглядывая в экран:  — Хотя… признаю, у неё очень красивый анус. Такой… аккуратный. И член… ммм… хоть и маленький, но такой… хорошенький…. Как игрушка.  Смеётся снова и откидывается на стуле:  — А ты как? Отвечаешь что то ей? Я закатываю глаза:  — Ты о ответных фото, то нет конечно. А ещё знаю, что если начну отвечать — потом уже не остановиться. Юри хмыкает, подперев щёку ладонью:  — Сьюзен влюблена. По уши. В нас обоих. Просто боится сказать это вслух. Я покрутил в пальцах почти пустой бокал, глядя, как на стекле дрожат блики тёплого света. — Может, и не боится, — ответил я после паузы. — Может, просто сама ещё не понимает, что с ней происходит. Юри кивнула, на удивление серьёзно. — Это на неё похоже. Сью может казаться лёгкой, ветреной, даже бесшабашной… но когда дело касается настоящих чувств, она становится осторожной, как раненый зверёк. Особенно если понимает, что может потерять что-то важное. Я посмотрел на неё внимательнее. — А ты? Ты не боишься? Она подняла на меня взгляд — чуть затуманенный вином, мягкий, тёплый. — Боюсь, — призналась она тихо. — Но всё равно иду вперёд. Я усмехнулся. — Это очень по-твоему. Она улыбнулась в ответ и коснулась кончиками пальцев моей руки, лежавшей на столе. В какой-то момент стало ясно, что если мы не встанем сейчас, то пустим корни прямо в этих удобных креслах. Официанты уже не торопили, но в ресторане становилось тише: кто-то расплачивался, кто-то надевал пальто, кто-то допивал последний бокал, как и мы, не желая отпускать этот вечер. Мы расплачиваемся, оставляя щедрые чаевые, и выходим на прохладный воздух. Ноябрьская ночь окончательно вступила в свои права, но дышится легко и приятно после двух бутылок хорошего вина. — Ну что, герой, — Юри лениво потянулась, — донесёшь меня домой? Потому что самостоятельно я, кажется, уже не функционирую. — С учётом того, сколько ты съела, это уже будет не романтика, а силовое упражнение, — заметил я. — Какой же ты всё-таки ужасный человек, — совершенно беззлобно сообщила она и, тут же взяла меня под руку. — Не хочу домой, — лениво тянет Юри, беря меня под руку. — Хочу гулять вечно. — Замёрзнешь, — резонно замечаю я. — И завтра будешь жаловаться, что у тебя ноги отваливаются. — Зато какие воспоминания, — парирует она, прижимаясь ко мне плотнее. Мы идём медленно, почти бесцельно, кружа по пустеющим улочкам Маре. Квартал понемногу затихает, только в редких барах ещё горит свет и слышны голоса. Где-то хлопает дверь, где-то смеётся компания, прощаясь до завтра. — Знаешь, — сказала она вдруг, глядя перед собой, — я иногда думаю, как странно всё складывается. Вроде бы живёшь, просто выживаешь день за днём… а потом вдруг появляется человек, рядом с которым всё начинает ощущаться иначе. Как будто даже воздух становится… не знаю… легче. Я усмехнулся. — Красиво сказано. — Это вино делает меня философом. — А меня, похоже, делает добрее, — признался я. Юри повернула голову и прищурилась: — Не преувеличивай. До доброго тебе ещё очень далеко. Я тихо рассмеялся. — Макс, — вдруг говорит Юри, не глядя на меня. — А ты когда-нибудь думаешь о будущем? Ну, о том, что будет с нами через год, через пять? Я молчу несколько секунд. Хороший вопрос. И тяжёлый. — Думаю, — наконец отвечаю я. — Но стараюсь не слишком далеко заглядывать. Жизнь в Легионе нас научила жить одним днём. Потому что загадывать — только расстраиваться. — А сейчас? — она поднимает голову, и в свете фонаря я вижу, как серьёзно её лицо. — А сейчас у меня есть ты, — говорю я просто. — И этого достаточно. Она улыбается, и в этой улыбке столько тепла, что даже ноябрьский ветер перестаёт казаться холодным. — Вот и я о том же, — тихо говорит она. — Всё остальное — как-нибудь потом. Я вспоминаю о папке, оставленной дома. О двух парнях из Тарба, о капитане Морене, о задании, которое я ещё даже не начал обдумывать. Но сейчас, в этот момент, с Юри под руку, с сытым животом и приличной винной эйфорией в голове, я принимаю решение. «Я подумаю об этом завтра», — говорю я себе, как когда-то Скарлетт О'Хара[2] в любимом фильме моей матери. Пусть будет завтра. Сегодня у меня есть право просто быть счастливым. Когда мы подошли к дому, Юри вдруг тихо прыснула со смеху и ткнула меня пальцем в бок. — Только не оборачивайся слишком резко. — Уже тревожно звучит, — пробормотал я. — Первый этаж. Окно справа. Я поворачиваюсь как бы невзначай — и почти сразу заметил знакомое движение за шторой. Тонкая полоска света, кружевная занавеска и лицо мадам Фонтре, которое мгновенно исчезло, стоило ей понять, что мы её заметили. Я фыркнул. — Невероятно. Полночь на дворе, а она всё ещё на боевом посту. Блюдёт мою нравственность. Юри тоже смотрит туда, с трудом сдерживая смех. — Бедная женщина. Ей, наверное, кажется, что мы сейчас начнём прямо на улице развратничать. — Это потому что ты плохая компания. — А ты, конечно, жертва обстоятельств. — Разумеется. Мы тихо засмеялись и вошли в подъезд, стараясь не слишком шуметь. В старом доме всё звучало громче, чем хотелось бы: каблук о плитку, скрип перил, щелчок замка. Но сегодня даже это казалось уютным. На лестнице, пахнущей лавандой и старым деревом. Юри не говорит ни слова, просто тянет меня за руку в свою квартиру. Я не сопротивляюсь. Внутри темно и тихо. Только уличные фонари заглядывают в окна, рисуя на полу бледные прямоугольники света. Мы вошли почти на ощупь, не включая сразу верхний свет. Юри скинула сапожки у двери, тихо вздохнула и начала расстёгивать шубку с тем усталым нетерпением человека, который наконец добрался до своего убежища. Я помог ей снять верхнюю одежду, потом сам стянул пиджак и рубашку, ощущая, как приятно после долгого вечера просто освобождаться от всего лишнего — ткани, напряжения, мыслей. Юри уже забралась под одеяло, свернувшись на своей стороне, и приподняла край для меня. — Иди сюда, — сонно пробормотала она. Я лёг рядом, и она тут же придвинулась ближе, устраиваясь у меня под боком так естественно, словно всегда здесь и была. Её тёплая нога коснулась моей, ладонь легла мне на грудь, а голова — на плечо. Я чувствую, как её дыхание постепенно выравнивается, становится глубже и спокойнее. Несколько секунд мы просто молчали, слушая тишину квартиры и далёкий, едва слышный городской шум за окном. — Я так устала, — шепчет она. — И объелась так, что, кажется, лопну. — Тогда спи, — говорю я, гладя её по спине. — А ещё больше я хочу уснуть в объятиях любимого мужчины, — добавляет она чуть слышно. — Мне этого так не хватало раньше. И теперь я хочу этим наслаждаться каждый день. На этот раз я уже не усмехаюсь — просто почувствовал, как что-то тёплое и очень тихое разливается внутри. Я наклонился и поцеловал её в макушку. — Я хотел сказать ровно то же самое, — прошептал я. — Но ты меня опередила. — Значит, мы идеально подходим друг другу, — шепчет она. — Потому что думаем одинаково. Юри тихонько хмыкнула, будто довольная собой, и сильнее прижалась ко мне. — Просто молчи, Ланорманн, — сонно добавляет она. — И обнимай меня. — Есть, мадам. — Вот только не начинай снова строить из себя военного. — Слишком поздно. Это уже диагноз. Она тихо засмеялась — едва слышно, почти сквозь сон. Она тихо смеётся, и смех этот уютный, тёплый, как плед, которым мы укрыты. Она замолкает. Я думаю, что она уже засыпает, но вдруг её рука находит мою и переплетает пальцы. — Спокойной ночи, Макс, — говорит она так тихо, что я слышу это скорее сердцем, чем ушами. — Спокойной ночи, Юри, — отвечаю я. Я закрываю глаза. Где-то за окном, чуть слышно проезжает машина, кто-то смеётся, кто-то спорит. Город, даже ночной, живёт своей жизнью. Но здесь, в этой спальне, в этой старой квартире в квартале Маре, есть только мы. И это всё, что мне нужно сейчас. Завтра я подумаю о папке. О парнях из Тарба. О капитане Морене и его задании. Завтра я возможно позвоню Антуану и, не исключено что начну то, что изменит не только мою жизнь, но и жизни других людей. Но сегодня — я просто засыпаю рядом с женщиной, которая стала для меня важнее всех этих дел. И пусть мир подождёт до утра. [1] Иешива (от древнееврейского корня «йашав», что означает «сидеть») — высшее религиозное учебное заведение в иудаизме, где изучают Талмуд, Устный Закон, Тору и другие традиционные еврейские дисциплины. Иешивы играют ключевую роль в сохранении религиозных традиций, изучении священных текстов и подготовке будущих раввинов. [2] «Я подумаю об этом завтра» — фраза Скарлетт О’Хары из романа «Унесённые ветром» Маргарет Митчелл. Цитата «Я подумаю об этом завтра» также звучит в американском художественном фильме «Унесённые ветром» (1939) — экранизации одноимённого романа. Роль Скарлетт О’Хары в фильме исполнила Вивьен Ли.