Дитя дракона и дитя пустоты

Утренний туман ещё не успел подняться из долины. Лежал между гор белой неподвижной рекой, заполняя низины, расползаясь среди тёмных стволов старых кедров. Из храма, стоявшего высоко на склоне, весь мир внизу казался исчезнувшим, только лес и небо, медленно светлеющее перед рассветом. Воздух после ночного дождя был прохладным и влажным. От земли тянуло мокрым мхом, хвоей и древесиной, а где-то за главным павильоном негромко шумел горячий источник, прячась среди скал и папоротников. Изуку вышел во двор босиком. Доски веранды, влажные, потемневшие от сырости, холодили ступни. Он поёжился, потянулся, и ткань рубахи натянулась на спине. Вдох, выдох, пар изо рта. Метла легла в ладонь. Двор устилали рыжие, сухие, принесённые ночным ветром сосновые иглы. Мужчина двигался размеренно, взмах и иглы собираются в кучу. Солнце поднималось над кедрами, лучи пробивались сквозь кроны, падая на доски косыми золотыми полосами. Пылинки танцевали на свету. Изуку снял рубаху и повесил на перила. Мышцы на спине задвигались под кожей. Сперва у лопаток, потом вдоль позвоночника, когда мужчина наклонился, чтобы собрать иглы в корзину. Пот выступил и медленно потёк вниз, затерялся под поясом хакама. Когда мужчина потянулся за метлой, на внутренней стороне предплечья мелькнул старый белёсый шрам, память о кабане, которого он недооценил прошлой зимой. На загорелых плечах темнели веснушки. Изуку опустился на колени у каменного фонаря. Достал тонкую палочку и принялся вычищать мох из трещин. Тот выходил неохотно, оставляя на камне влажные зелёные следы. Пальцы двигались осторожно, терпеливо, стараясь задевать только растение. Камень постепенно проступал из-под зелени, и фонарь словно становился немного моложе. Между деревьями мелькнула фигура и Изуку поднял голову. Там, чуть ниже по склону медленно поднимался старик, через каждые несколько шагов останавливаясь перевести дух. Мужчина отложил работу, выпрямился, поклонился. - Доброе утро, Сайто-сан. - Доброе, храмовый. - Старик отдышался, опираясь на палку. - Дожди опять дорогу размыли у поворота, где старая сосна. Еле прошёл. - Да, я слышал ночью, как вода шумела. Наверное, ручей разлился. Сайто кивнул. Потом ещё раз кивнул словно сам себе и замолчал, глядя куда-то в сторону навеса. Его пальцы теребили край рубахи. Изуку проследил за взглядом. Под навесом висели тушки, два кролика, добытые вчера вечером, и несколько полос вяленого мяса. Рядом сушились связки трав. Сайто смотрел, потом спросил про силки, какие ставил и где. Мужчина ответил. Старик снова замолчал, потрогал связку сушёной полыни, повертел в пальцах. Сказал, что в этом году полынь хороша, горькая, ядрёная. Изуку согласился. Молчание растянулось ещё на несколько вздохов. - Внучка у меня, - сказал наконец Сайто. Голос его направлен так, будто он обращался не к Изуку, а к кроличьим тушкам. - Четвёртый день жар держится. Жена говорит бульона бы ей. Он замолчал, достал из-за пазухи узелок, развязал. Выложил на скамью немного проса. Рядом поставил мешочек с солью. Потом, помедлив, снял с плеча старую мотыгу с треснувшим древком, и прислонил к скамье. Железо на ней было ещё крепким, но дерево рассохлось и пошло продольной трещиной. Сайто посмотрел на всё это, на кроликов, потом в землю. - Больше у меня сейчас нет. Изуку перевёл взгляд на мотыгу, взял в руки. Провёл пальцем по трещине, железо было хорошее. Он подумал о девочке, которую видел прошлой осенью. О соли, которой как раз не хватало. О просе, которого хватит на несколько дней и лишь где-то в самом конце о стоимости кролика. Он снял тушку с перекладины и протянул Сайто. - Соли мне как раз не хватало, а мотыгу я починю. Хорошая вещь, жалко выбрасывать. Старик моргнул, его пальцы дрогнули, но не сразу взяли свёрток. Сайто всё смотрел на мотыгу, на просо, на соль, словно не веря, что этого достаточно. Потом поклонился ниже, чем требовали приличия. - Да пребудут с тобой ками, храмовый. - Передавайте внучке, пусть выздоравливает. Сайто закивал и засеменил прочь. У ворот он обернулся, хотел что-то добавить, но только махнул рукой и скрылся за деревьями. Изуку остался стоять во дворе. Взял мотыгу, ещё раз осмотрел древко. Найдётся подходящий кусок древесины. Он отложил мотыгу в сторону, туда, где хранились доски для починки, и взял ведро. К источнику вела каменная, старая, замшелая лестница. На одной из ступеней, в середине подъёма, камень был стёрт глубже остальных. Тысячи ног прошли здесь когда-то, наступая в одно и то же место. Изуку, как и всегда, шагнул чуть правее, просто потому, что нога сама помнила этот путь. Он спустился к воде. Пар поднимался от источника густой пеленой, цепляясь за папоротники и корни криптомерий. В воздухе пахло серой и мокрым камнем. Изуку опустился на корточки у кромки и начал собирать опавшие листья. Жёлтый, красный, скрученный. Круги расходились по воде, исчезая в пару. Вода пошла рябью. Мелкая дрожь побежала от центра к краям, и листья, только что спокойно лежавшие на поверхности, закачались. Рука мужчины замерла, а рябь усилилась. Со дна начали подниматься пузыри, сперва мелкие, потом крупнее. Они лопались на поверхности, и пар над источником загустел. А потом, разом, замолчали птицы. Над деревьями мелькнула огромная, быстрая тень. Пронеслась над кронами, на мгновение закрыв солнце, и исчезла, а потом небо разорвал крик. Что-то падало, ломая ветви. Перья, длинные, блестящие, с алым отливом летели во все стороны. Существо ударилось о ствол кедра, перевернулось и рухнуло в источник. Вода взорвалась горячими брызгами. Пар заклубился гуще. Изуку бросился в воду. Горячая, почти обжигающая она коснулась бёдер, но мужчина не заметил. Пальцы сомкнулись на чём-то тёплом и скользком от крови. Он подхватил тело и вытащил на камни. Огромные, чёрные крылья раскинулись по замшелой земле. Одно вывернуто неестественно, и кость почти прорвала кожу. Второе подрагивало. Бок рассечён, кровь толчками выходила из раны, смешиваясь с водой. Лицо бледное, с острыми скулами и алыми глазами, переполненными гнева. Изуку замер. Его ладонь всё ещё лежала под спиной существа, между лопаток. Под пальцами быстро билось сердце так неровно и загнанно. Кровь капала на замшелый камень. Живой! Мужчина забыл, как дышать, не мог пошевелиться и отвести взгляд. - Убери... - Голос существа хрипел. - Руки... Изуку не убрал, подхватил тэнгу и прижал к груди. Когти скользнули по плечу, оставляя алую полосу. - Простите. Я знаю, что вы не просите, но я не могу вас оставить. Пожалуйста, потерпите. Он уже бежал вверх по ступеням. Вода стекала с волос, чужая кровь пропитывала рубаху. Босые ступни хлюпали по мокрому мху, а на руках у него, слабо рыча и скалясь, умирало самое прекрасное существо, которое Изуку когда-либо видел. Первым, что он почувствовал, был запах. Сухая трава, старое дерево и что-то горьковатое, травяное, полынь, может быть, или корень горца. Это циновка под ним пахла именно так, а не плесенью, пылью или запустением. Он открыл глаза. Потолок был высоким, балки уходили вверх, к невидимому коньку крыши. Дерево на них старое, потемневшее от времени, но чистое, без жирного налёта, что копится годами в заброшенных местах. Кто-то мыл их и добирался до самого верха, чтобы стереть пыль. Он медленно повернул голову. Главный зал, алтарь у стены, над ним свиток с выцветшими иероглифами. Статуи двух ками, одна облезлая, с отбитым краем постамента, вторая чуть новее, но тоже старая. И ни пыли, только лёгкий налёт, тот, что появляется за несколько дней, а не за годы. Пол выскоблен до светлого дерева. Доски старые, кое-где с щелями, но без грязи. Трещины в камне у порога промыты добела. У стены, аккуратно сложенные, лежали инструменты. Метла с потёртой ручкой, деревянное ведро, тряпицы, свёрнутые в узел. Всё старое, но ухоженное, починенное там, где треснуло, подлатанное там, где порвалось. Храм был древним. Помнил времена, когда здесь звучали молитвы. Но не был мёртвым. Кто-то вдохнул в него жизнь, каплю за каплей, день за днём. Этот кто-то был здесь, в углу, привалившись спиной к стене. Кацуки перевёл взгляд, огромный человек. Даже сидя, расслабленный во сне, он занимал слишком много места. Руки, сложенные на коленях, были массивными, с широкими запястьями и грубыми пальцами, легко представлялось как они ломают шеи куриц. Плечи вздымались и опускались в такт дыханию. На тыльной стороне ладони темнели следы чужой крови. Он опустил глаза на своё тело. Бок стискивала повязка. Ткань была чистой, светлой, намотанной в несколько слоёв ровно, плотно, так, чтобы держалось. Неумело, тот мужчина явно не был лекарем, но тщательность заметна. Рядом стояла миска. Вода в ней казалась розоватой, тут полоскали ткань. Сами тряпицы, скомканные, лежали ряжом. Горшочек с мазью. Чашка с остатками отвара на стенках. Следы долгой, упорной возни, что длилась, наверное, весь день и всю ночь. Он попытался пошевелиться. Левое крыло отозвалось тупой болью, зафиксировано. Плотно, но не туго. Перья, ещё вчера торчавшие в разные стороны, теперь лежали ровно, приглаженные чьей-то рукой. Тэнгу дёрнул крылом, проверяя. Боль ослепила взгляд, так не полетишь. Кацуки скривился, глядя в чистый потолок, и в груди заныло негодование. Он, наследник Западного Пика, лежал на чужой циновке, с перевязанным боком и сломанным крылом, и не мог взлететь. Не мог даже сесть и какой-то деревенский парень видел его таким. Видел его кровь, слышал крик, трогал крылья. Он скрипнул зубами. Злость ворочалась под рёбрами, как раненый зверь. Но она была слишком слабой, чтобы выплеснуться. Но не только злость ощущалась слабой. Тэнгу чувствовал это теперь, когда туман боли и лихорадки начал рассеиваться. Что-то внутри него истощено. Так не должно быть. Он тэнгу. Его тама, должна восстанавливаться сама, тянуться из воздуха, леса и самой горы. Но он лежал здесь уже... Сколько? День? Больше? И всё ещё чувствовал себя так, будто из него выкачали всю энергию до капли, а обратно не вернули ни искры. Этого не могло быть. Он получал подношения, этот храм, даже заброшенный, всё ещё оставался священным местом. Тэнгу должен впитывать энергию, как сухая земля впитывает воду. Но вместо этого внутри пусто. Человек пошевелился во сне. Пробормотал что-то неразборчивое и снова затих. Кацуки смотрел на зеленоватую копну волос, веснушки, рассыпанные по щекам. На пальцы, что сейчас были расслаблены, но ещё вчера держали его за плечи, пока тэнгу кричал. - Эй. Человек не проснулся, только вздохнул глубже и чуть повернул голову к стене. - Эй! - Кацуки повысил голос, и рана на боку отозвалась болью. Он зашипел, но не остановился. - Хватит спать! Воды! Человек вздрогнул, открыл зелёные глаза, полные непонимания и усталости. Увидел тэнгу, смотрящего на него в упор, и тут же выпрямился, засуетился, чуть не опрокинув миску с водой. - Вы проснулись! Простите, я не должен был засыпать, я просто… - Воды, - перебил Кацуки. - Живо. Человек замер на мгновение, потом закивал, схватил чашку, плеснул из кувшина, поднёс к губам существа. Большие руки всё ещё подрагивали то ли со сна, то ли от волнения. Кацуки сделал пору глотков. Вода была холодной и чистой. Алые, цепкие глаза поднялись по мозолистым пальцам, крупным костяшкам, по массивным запястьям и мощным предплечьям. Скользнули выше у широких плеч и сильной шеи. Прошлись по грубой челюсти и запачканном загорелом лице. И наконец встретились с встревоженным, подрагивающим и влажным взглядом зеленых глаз, совершенно не сочетающихся с этим огромным увальнем. Кацуки выдохнул и откинулся на циновку. Человек остался сидеть рядом, держа чашку обеими руками. - Как тебя зовут. - Изуку. Я присматриваю за этим храмом. Простите, что не представился раньше. Я немного растерялся. Кацуки скривил губы. - Ты всегда извиняешься? - Простите, - сказал Изуку и осёкся. - То есть… Да, наверное. Тэнгу издал короткий выдох. Потом перевёл взгляд на свои крылья и повязку. Затем на миску с розовой водой. И снова посмотрел на Изуку. Огромные, встревоженные глаза, и руки, что всё ещё дрожали, но держали чашку крепко. - Ты что-то сделал со мной? Почему я не восстанавливаюсь? Мужчина моргнул. - Я… Я не знаю. Я просто обработал раны и давал отвар. Я не лекарь, простите. Может быть, я сделал что-то не так? Кацуки всмотрелся в услужливое лицо. Изуку не врал, похоже действительно не знал и вообще, кажется, не понимал, о чём речь. От этого всё становилось только хуже. Потому что если человек не блокировал его тама специально, значит, что-то блокировало её само. Тэнгу закрыл глаза. - Разберусь. А ты… - Он помолчал. - Не смей больше спать, когда я могу проснуться. Понял? - Да, - выдохнул Изуку. - Простите. Я не буду. - Опять, - процедил Кацуки. - Что? - Извиняешься. Опять! Сколько можно?! Мужчина вздрогнул, плечи его дёрнулись, чашка в руках качнулась, и он отполз назад. - Простите, - выдохнул Изуку и осёкся. - То есть… Я не… Я просто… Короткий, резкий выдох вырвался сам собой из Кацуки. Губы дрогнули, изогнулись в кривой, неожиданной усмешке. Изуку заметил это и потерял дар речи окончательно. - Вы… Вы улыбнулись? - Заткнись, - сказал Кацуки. - Я не улыбаюсь. Просто ты… - Он осёкся, подбирая слово. - Ты нелеп. Изуку помолчал, потом уголки его губ дрогнули в ответ. - Простите... Тэнгу ощутил как внутри закипает ярость в сто крат сильнее. - Опять! - рявкнул Кацуки. - Вон! Дай мне покой! Изуку отступил к дверям, кланяясь на каждом шагу. Чашка всё ещё была в его руках, и он прижимал её к груди, как будто та могла защитить от гнева тэнгу. У самой двери мужчина замешкался, оглянулся и добавил тихо. - Я буду рядом. Если что-то понадобится, просто позовите. Изуку вышел от деревенского лекаря, прижимая к груди горшочек с мазью и свёртки из промасленной ткани. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом, и он на мгновение замер на крыльце, вдыхая утренний воздух. Пахло дымом, сырой землёй и чем-то кислым, может, прокисшим мисо из соседнего дома. Мужчина поправил свёртки, чтобы лежали ровнее, и зашагал по улице. Деревня казалась привычно тихой для этого часа. На самом деле в это время уже гремели вёдра у колодца, перекрикивались соседи, плакали дети. Но не тогда, когда храмовый спускался с горы. Шаги Изуку отдавались в деревянных стенах домов. Он чувствовал на себе взгляды из-за приоткрытых ставен и плетёных изгородей. Давно привык. У дома кузнеца мужчина замедлил шаг. На скамье сидела старуха, что иногда приносила ему рис в обмен на шкуры. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом и тут же отвернулась, перебирая пальцами край передника. Изуку хотел поздороваться, но передумал. Не стоило ставить её в неловкое положение. Он миновал колодец, пересёк площадь и вышел к околице. Здесь, у старого сарая с покосившейся крышей, дорога сужалась и ныряла в лес. У сарая кто-то стоял. Изуку заметил их не сразу, сначала услышал голоса. Низкие, с ленцой, люди, которым нечем занять утро. Рё сидел на перевёрнутой бочке и ковырял щепкой в зубах. Кэн стоял рядом, прислонившись к стене сарая, и лениво постукивал палкой по голенищу сапога. Они были здесь не случайно, ждали. Изуку вздохнул и пошёл вперёд. Можно было обойти, старая тропа через лес выходила к храму другой дорогой. Но он не хотел делать крюк. Лекарства нужно доставить как можно скорее, а тропа через лес после дождя стала опасной. Мужчина надеялся, что всё обойдётся. Иногда обходилось. Рё поднял голову. - О, глядите, кто пришёл. Храмовый. Изуку остановился и поклонился. - Доброе утро, Рё-сан, Кэн-сан. Я уже ухожу. Простите, если помешал. Рё сплюнул щепку, поднялся с бочки. Он был ниже Изуку на целую голову и вдвое уже в плечах, но двигался с той особой, развязной уверенностью, привык к безнаказанности. Подошёл ближе, остановился в двух шагах, пытаясь загораживать дорогу. - А что это у тебя? - Он кивнул на свёртки. - Лекарства? Ты же здоровый, как бык. Зачем тебе лекарства? - Для меня, - сказал Изуку. - Я упал на тропе. - Упал. - Рё хмыкнул и переглянулся с Кэном. - Слышь, Кэн, он упал. На тропе, а по нему не скажешь, вроде целый. Мужчина промолчал, он стоял, прижимая свёртки к груди, и смотрел в землю. Рё сделал ещё шаг. Теперь он был совсем близко, Изуку ощущал запах лука и дешёвого сакэ из его рта. - Живёшь один, в храме. Ни с кем не говоришь, на праздники не ходишь. Знаешь, что про тебя говорят? Изуку знал, но не ответил. Рё ткнул его пальцем в грудь. - Вообще ничего не чувствуешь? А боль чувствуешь? - Чувствую. Первый удар пришёлся по скуле, мужчина качнулся, устояв. Голова дёрнулась в сторону, и свёртки выскользнули в руках. Изуку поправил их и снова выпрямился. Тело отозвалось само, мышцы напряглись, принимая удар. Ему не нужно уворачиваться. Плечи мужчины шире, чем спина Рё, руки толще, чем ноги Кэна. Он мог бы схватить любого из них за шкирку одной рукой и поднять над землёй. Мог бы, но выбирал не делал этого. Второй удар пришел по рёбрам, Изуку выдохнул. Третий по плечу. Он стоял и ждал. Прижимал свёртки к груди. Лекарства нельзя было разбить и рассыпать. Остальное не важно. Кэн подошёл сбоку, замахнулся палкой, но Рё остановил жестом. - Погоди. - Он приподнялся на цыпочках, заглядывая Изуку в лицо, прячущееся за косматыми зелеными волосами. - Ты правда не будешь отвечать? Мы тебя бьём, а ты стоишь и молчишь? - А что я должен сказать? Рё моргнул. Потом сплюнул на землю и отступил. - Тоска с тобой, вали отсюда. Изуку вежливо поклонился, как обычно, и пошёл дальше. За спиной Кэн что-то пробормотал, но мужчина не стал прислушиваться. Скула саднила, рёбра ныли при каждом вдохе, зато свёртки целы. Все четыре, проверил их на ходу, пересчитал. Всё здесь. У поворота, где старая сосна, мужчина остановился и прижался лбом к стволу. Кора была шершавой и влажной. Постоял так немного, переводя дух, выпрямился и пошёл дальше. Тэнгу нужны лекарства, чтобы красивые крылья срослись правильно и могли снова поднять его в воздух. А боль, что ж, боль пройдёт, всегда проходит. Изуку вошёл, пригибаясь в проёме. Двигался он медленно, почти бесшумно, не желая тревожить. Тэнгу спал большую часть вчерашнего дня, и Изуку не знал, спит ли он сейчас. Поэтому ступал осторожно, придерживая горшочек с мазью обеими руками, и опустился на колени рядом с циновкой, стараясь не задеть здоровое крыло. Сломанное лежало вдоль тела, зафиксированное тканью, и перья на нём чуть подрагивали в такт дыханию. - Простите. Я принёс мазь, лекарь сказал, она хорошая. Поможет от боли. Позвольте, я нанесу. Кацуки открыл глаза, две алые точки быстро пробежались по лицу мужчины. - На кого ты похож? Тебя избили. - Там, на тропе… - Заткнись. - Тэнгу поморщился. - Я не спрашиваю что произошло, я вижу, что тебя избили. Мне плевать, кто и за что. Но ты единственный, кто меня лечит. Если тебе сломают руки, что ты будешь делать? Ты мне нужен целым, а вместо этого позволяешь всякой швали себя калечить. Изуку замен, его опущенный взгляд метнулся наверх и нерешительно застыл. - Вы сказали я вам нужен? - Что? - Кацуки нахмурился. - Ты что, не слышал? Да, нужен. Ты мой слуга. Пока я здесь, ты служишь мне. А если тебя побьют, ты не сможешь служить. Значит, ты не должен давать себя бить. Всё просто. Изуку опустил голову, но Кацуки заметил, как дрогнули его губы в лёгкой сдерживаемой улыбке. - Что? - Никто никогда не говорил, что я нужен. Кацуки уставился на него, потом фыркнул. - Хватит сидеть с таким лицом. Наноси мазь. - Да, сейчас. Простите. Мужчина наклонился над повязкой, и его большие, грубые пальцы с мозолями от топора, коснулись ткани с той же осторожностью, с какой касаются птенца. Кацуки смотрел сверху вниз на склонённую голову. - Ты огромный, сильный. Ты мог бы ответить и сломать их. Почему ты этого не делаешь? Изуку не переставал наносить мазь, пальцы двигались ровно, осторожно. Когда заговорил, голос был тихим, задумчивым, он сам обдумывал эти слова не впервые. - Дело в том что… Я ведь правда их понимаю. Они живут там, внизу, все вместе. У них семьи, дети, старики. Они каждый день видят друг друга, а тут я чужой. Живу в заброшенном храме, куда раньше поднимались только монахи. Конечно, им страшно. Когда чего-то не понимаешь всегда страшно и страх этот не со зла. Он от желания защитить своих. От желания, чтобы всё было понятно, а я непонятный. Вот они и злятся, не потому что плохие. Просто… Так бывает. Он помолчал, поправляя край повязки. - И ещё, - добавил Изуку, - они ведь не знают, что я не сделаю им больно. Откуда им знать? Я ни разу не ответил. Может, они думают, что я просто жду момента. Коплю злость, а я не коплю. У меня её нет, но они-то этого не знают. Вот и проверяют вдруг я сорвусь? Вдруг покажу, кто я на самом деле? А я не срываюсь и когда-нибудь они поймут, увидят, что я не опасен. И тогда страх пройдёт. Нужно только время и терпение. Он поднял голову и встретился взглядом с Кацуки. В зелёных глазах теплилась странная, спокойная уверенность. Глубокая, искренняя, непоколебимая вера в то, что люди по своей природе добры. Просто иногда им нужно чуть больше времени, чтобы это показать. - Ты глупый, - тэнгу выпалил с недоумением. - Глупый, наивный, невозможный человек. Когда-нибудь они тебя убьют. А ты будешь лежать и верить, что они не хотели. - Может быть, - сказал Изуку. - Но я не могу иначе. Кацуки закрыл глаза. - Делай что хочешь. Мне плевать. Только мазь наноси нормально и перестань извиняться. Ты достал. Кацуки лежал и молча смотрел в потолок. Мазь холодила кожу, пальцы двигались осторожно, нежно, и это почему-то не раздражало так сильно, как должно было. Тэнгу не хотел об этом думать. Но мысль уже застряла в голове, как заноза, ему не плевать. И это «не плевать» бесило сильнее всего. Дни потекли один за другим, и каждый был похож на предыдущий. Ровно до тех пор, пока Кацуки не попытался встать. Он сделал это утром, когда Изуку вышел за водой. Подтянулся на локтях, зашипел от боли в боку, но не остановился. Сел посидел, дыша сквозь зубы. Потом, цепляясь за стену когтями, поднялся на ноги и тут же покачнулся, пол ушёл из-под ступней, и тэнгу вцепился в балку плечом. Крылья дёрнулись за спиной, пытаясь удержать равновесие. Сломанное отозвалось глухой болью, но здоровое распахнулось во всю ширь, и кончики перьев задели что-то на полке у стены. Раздался треск, глиняный горшочек рухнул на пол и разбился вдребезги. За ним посыпалась какая-то мелочь, чашка, пучок сушёных трав, бамбуковая палочка. Кацуки не глядя смахнул всё это в сторону и попытался сделать шаг. Ноги не слушались, тама внутри была пустой. Тэнгу чувствовал это каждой костью, он ел, он пил отвар, он спал, а энергия не возвращалась. Крыло заживало, рана на боку затягивалась, но внутри была та же пустота, что и в первый день. Он не понимал, почему, и от этого непонимания хотелось разнести что-нибудь вдребезги. Кацуки и разнёс. Здоровое крыло описало широкую дугу, сметая с полки остатки трав и глиняные черепки. Перья хлестнули по стене, и старый свиток, висевший там, сорвался и упал на циновку. Кацуки резко развернулся, не рассчитывая сил, и второе крыло, сломанное, задетое этим движением, отозвалось такой болью, что он взревел. Вцепился когтями в балку и рванул, оставляя на дереве глубокие белые борозды. - Бесполезно! - рявкнул тэнгу в пустоту.- Всё бесполезно! Я не восстанавливаюсь! Почему?! Почему я… Дверь распахнулась. Изуку замер на пороге, запыхавшийся, с ведром воды в одной руке и охапкой хвороста в другой. Увидел черепки на полу, сорванный свиток, борозды от когтей на балке, перевёл взгляд на бледного, трясущегося Кацуки с распахнутыми крыльями и бросил всё на пол. - Что случилось? Вы упали? Вам больно? - Не подходи! - тэнгу развернулся к нему, и здоровое крыло снова хлестнуло по воздуху. Изуку едва успел пригнуться, и перья прошли над самой головой. - Успокойтесь, пожалуйста. Вы себе навредите. Крыло ещё не срослось, если вы будете так… - Мне плевать на крыло! - Кацуки попытался сделать шаг и снова покачнулся. - Я не восстанавливаюсь! Тама пуста! Я лежу здесь, а ничего не меняется! Я не могу взлететь! Не могу! - Но рана заживает, - сказал Изуку. - Крыло тоже, ещё немного, и… - Ты не понимаешь! - Тэнгу рванулся вперёд и, не удержав равновесия, начал заваливаться на бок. Мужчина подхватил его обеими руками, крепко, словно падающего ребёнка. Одна рука легла под спину, вторая поперёк груди, прижимая оба крыла к телу. Кацуки дёрнулся, зарычал, но хватка была каменной. - Отпусти! Отпусти меня, ты… И вдруг замер, что-то изменилось. Изуку тоже это почувствовал, руки дрогнули, но он не разжал объятий. Кацуки перестал вырываться, застыл, прижатый лицом к твердой груди этого огромного, нелепого человека, и ощутил то, чего не ощущал с самого падения, крошечный, едва заметный приток энергии. Чужая тама сочилась сквозь прикосновение, слабая, как ручеёк в засуху, но живая, настоящая. Солнце клонилось к горам, и свет, пробивавшийся сквозь кроны старых кедров, падал на доски веранды косыми золотыми полосами. Изуку сидел, скрестив ноги, и смотрел на лес. День был долгим, он убрал осколки, подмёл пол, починил полку и теперь просто отдыхал, чувствуя, как ноют мышцы. - Подвинься. Голос раздался от двери. Мужчина обернулся, тэнгу стоял в проёме, придерживаясь за косяк. Крылья были сложены за спиной, но здоровое всё равно цеплялось за притолоку, и перья чуть подрагивали. Он выглядел раздражённым больше обычного. - Подвинься, - повторил Кацуки. - Я сяду. Изуку поспешно подвинулся, освобождая место. Но Кацуки не сел рядом. Вместо этого он, цепляясь за плечо мужчины для равновесия, опустился на колени, потом развернулся и устроился у него между ног, спиной к груди, лицом к лесу. Крылья тэнгу распахнулись, и Изуку на мгновение замер. Чёрные перья блестели, переливаясь синим и алым, как вороново крыло под дождём. У основания, там, где крылья срастались с лопатками, они были гуще и темнее, а к концам становились легче и тоньше, и каждое перо заканчивалось едва заметным серебристым ободком. Здоровое крыло было бы огромным, если его расправить, где-то в полный рост мужчины. Сломанное ещё не до конца срослось, но уже не выглядело таким беспомощным, как в первый день. Кацуки встряхнул крыльями, устраиваясь поудобнее, и перья скользнули по щеке Изуку, тот вздрогнул. - Что вы делаете? - Сижу. - тэнгу поёрзал на мускулистых ногах. - Обнимай. - Что? - Обнимай, говорю, как вчера. Изуку замер, руки лежали по бокам, и он не знал, куда их деть. Вчера всё произошло само собой, просто подхватил падающего тэнгу, не думая. А сейчас Кацуки сидел у него в ногах, требовал объятий, и это было… Странно. Нет. Больше, чем странно. Немыслимо. Тэнгу, гордый, яростный, прекрасный, сидел перед ним, ожидал, и Изуку чувствовал, как горят щёки. Он не знал, куда смотреть, куда деть руки. Казалось, что он сейчас задохнётся от неловкости. - М м м может, вам удобнее будет лицом ко мне? - выпалил мужчина, сам не зная зачем. - Так было бы проще… - Ещё чего! - Кацуки резко повернул голову, и его крыло снова задело Изуку по лицу. Тот зажмурился, щёки горели. - Я не буду сидеть и смотреть тебе в лицо! Ты что, не понимаешь? Это… Это неприемлемо! - Почему? - Потому! - рявкнул тэнгу и отвернулся, его плечи напряглись. Кончики ушей покраснели. - Просто обнимай и молчи. Изуку сглотнул, затем очень осторожно, поднял руки и обхватил Кацуки поперёк груди. Одна ладонь легла на плечо, вторая чуть ниже, на рёбра, там, где повязка. Он старался не давить, но Кацуки вдруг подался назад, вжимаясь спиной в грудь. Крылья дрогнули и замерли, перья скользнули по шее Изуку, и он чуть не подпрыгнул на месте, щекотно и жарко. Сердце колотилось в бешеном ритме. - Сильнее, - буркнул Кацуки. - Как вчера. Изуку сжал руки крепче. Тэнгу выдохнул и затих, крылья окончательно обмякли, легли по обе стороны от тела мужчины, шелестя будто листья на деревьях. Изуку боялся пошевелиться. Ему было щекотно, жарко, неловко до дрожи в пальцах, но мужчина не разжимал рук. Никогда в жизни ему не было так страшно и так хорошо одновременно. Вода в источнике горячая, почти обжигающая, пар поднимался густой белой пеленой, цепляясь за папоротники и замшелые камни. Изуку стоял по колено в воде, закатав рукава до локтей, и держал в руках тряпицу. Рядом на камне лежали горшочек с мыльным составом и деревянный гребень с редкими зубьями. Кацуки сидел к нему спиной, опираясь руками на камни. Крылья расправлены и лежали на воде, занимая почти весь источник. Здоровое блестело, переливаясь синим и алым. Сломанное сложено чуть иначе, оно ещё не до конца срослось. - Долго ты там ещё? - буркнул тэнгу. - Сейчас, простите. Изуку опустился на колени прямо в воду. Хакама сразу потемнели, набухли, прилипли к бёдрам. Руки замерли, мужчина смотрел на спину Кацуки. Тэнгу был создан для полёта, каждая мышца его тела говорила об этом. Спина сильная, с рельефными мышцами, что расходились от позвоночника к плечам. Грудные мышцы, видимые сбоку, были мощно развиты, неестественно объёмны для такого поджарого тела, они выдавались вперёд, образуя тяжёлую, почти скульптурную дугу. А под ними талия резко сужалась, узкая, с выступающими рёбрами. Изуку смотрел на этот переход и покраснел от промелькнувшей мысли, что смог бы обхватить эту талию ладонями. - Ты будешь мыть или просто сидеть? - Кацуки повернул голову, и Изуку вздрогнул. - Мыть, простите. Он набрал в ладонь мыльного состава и начал наносить. Пальцы двигались вдоль каждого пера от основания к кончику, разглаживая, распутывая слипшиеся бородки. Изуку работал молча. Его пальцы скользили по чёрным перьям, иногда задевая голую кожу у основания крыльев там, где они срастались с лопатками. Каждый раз, когда это случалось, Кацуки едва заметно вздрагивал. Мужчина и сам вздрагивал в ответ, ощущая, как внутри что-то меняется. Сначала просто тепло, знакомое, почти привычное. Но потом, когда его пальцы скользнули по перьям у самого основания, там, где кожа была особенно чувствительной, тэнгу вздрогнул и чуть подался назад, тепло стало другим. Горячее, тяжелее. Оно растеклось и опустилось ниже, туда, где мокрая хакама и так уже прилипла к коже. Изуку шумно выдохнул, не сразу понимая, что происходит. Тело напряглось, откликнулось и он почувствовал, как плоть набухает, твердеет, упирается в ткань. Такое иногда случалось по утрам, тело просыпалось раньше, и мужчина лежал, глядя в потолок, и ждал, пока это пройдёт. Он никогда ничего с этим не делал, некому было учить. Только вот сейчас это было иначе, сильнее и страшнее. Кацуки чувствовал тама. Она текла к нему, но не так, как вчера. Вчера, в объятиях, это было слабо. Сегодня ощущалось иначе. Каждый раз, когда пальцы Изуку касались перьев у самого основания, там, где крылья срастались с телом, по спине пробегала тёплая волна. Энергия шла не просто сквозь прикосновение, она переходила потоком. Почему? Он не понимал. Вчера они сидели, прижавшись друг к другу, и передача была едва заметной. А сегодня этот человек просто моет ему крылья, и тама восстанавливается быстрее, чем когда-либо. Что-то изменилось. Но что? Он скосил глаза. Изуку стоял на коленях в воде, и его хакама промокли насквозь, облепив налитые силой бёдра. Кацуки заметил, как изменилось дыхание мужчины. Потом почувствовал, как дрожат пальцы, касаясь перьев. А затем опустил взгляд ниже и увидел то, чего не ожидал. Изуку был возбуждён. И тэнгу вдруг понял, почему тама передаётся лучше. Дело было не в прикосновении как таковом. Дело было в желании. В том, что этот человек хотел его. И энергия, жизненная сила, откликалась на это желание, текла навстречу, как река. Кацуки отвёл взгляд. Щёки вспыхнули, он сам не ожидал, что это будет так… Неловко. Тэнгу потерял на мгновение дар речи. Затем повернул голову, чтобы бросить на Изуку раздражённый взгляд и вдруг встретился с ним глазами. И в изумрудных омутах было что-то, от чего Кацуки стало жарко. - Что это?! - Голос тэнгу прозвучал на полтона выше обычного. Он резко развернулся, и вода плеснула через край источника. Крылья распахнулись, подняв тучу брызг. Изуку отшатнулся. - Что… Ты… Ты что себе позволяешь?! - Я ничего! Я просто… Мужчина осёкся. Его плечи ссутулились, сжались, словно Изуку пытался стать меньше, нелепое желание для такого огромного тела. Пальцы вцепились в тряпицу. Он опустил голову, уставился в воду, и размытое, дрожащее отражение смотрело в ответ снизу вверх с тем же ужасом. - Я не хотел. Простите, я правда не хотел. Я не знаю, что с этим делать. Я правда не знаю. - Что значит «не знаешь»?! - Кацуки всплеснул руками, и здоровое крыло хлестнуло по воде, подняв веер брызг. - Ты вообще… Он осёкся. Изуку сидел перед ним на коленях, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Огромные плечи подрагивали едва заметно. Тэнгу нахмурился, уже собираясь сказать что-то ещё, когда увидел, как по воде пошли круги. Они расходились от того места, где над водой нависало лицо Изуку, и исчезали в пару. Затем тэнгу услышал тихий, сдавленный всхлип. - Ты что… - начал Кацуки и осёкся. Он не знал, что говорить. - Ты чего ревёшь? Хватит! Изуку мотнул головой. Его голос был глухим, сдавленным. - Я никогда… Я не знаю, как это прекратить. Оно просто… Само. Сейчас пройдет, простите, простите. Кацуки уставился на него. Потом на то, что всё ещё видно под мокрой тканью. В большом теле всё было пропорционально, выпирающий член внушительно виднелся из под воды и тэнгу, не отягощенный людской моралью, недоумевал. - Ты вообще… Ты себя потрогать не можешь, что ли?! Балбес тебе сколько лет! Изуку поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза красными, наполненными растерянным стыдливым вопросом. - Простите, потрогать, что? Взгляд мужчины невольно снова опустился на тело тэнгу, он зажмурился, потому что член дернулся и они оба это поняли. Внутри Кацуки же несколько мгновений боролись два желания, заорать на этого невозможного человека и ударить. - Прекрати плакать. Я… Я покажу как это делать. Понял? Изуку распахнул глаза от удивления. - Что? - То, что слышал! - тэнгу скрестил руки на груди и вскинул подбородок. - Ты мой слуга. Ты не умеешь обращаться с собственным телом. Это… Это непорядок. Я как твой господин обязан исправить это. Так что я покажу. - Но… - Никаких «но»! - рявкнул Кацуки и крыло ударило о воду - Ты будешь смотреть и учиться, чтобы потом не допускать… Этого! Изуку сглотнул, внутри всё переворачивалось с опасной скоростью, он не понимал, что происходит. Но Кацуки смотрел на него сердито, высокомерно, и в его алых глазах горело что-то, чего Изуку никогда не видел раньше ни от одного человека. Что-то, от чего внутри становилось жарко и страшно одновременно. Он опустил взгляд по груди тэнгу и резко забыл как дышать. Потому что рука Кацуки уже скользнула вниз, а он сам присел в воду. Его член, полу твёрдый, лежал на поверхности, длинный, бледный, с ещё скрытой головкой. Вода колыхалась вокруг, то открывая, то пряча. Кацуки не смотрел вниз, не считал нужным. - Смотри, - сказал он. - Раз уж ты такой бестолковый. Смотри и запоминай. Второй раз показывать не буду. Изуку стоял на коленях в воде и смотрел, как длинные пальцы тэнгу, с тёмными когтями на кончиках скользнули вниз по животу. Они небрежно коснулись члена, почти лениво, а тот дрогнул в ответ. Кацуки обхватил себя у основания. Провёл медленно вверх, едва касаясь. Кожа на стволе была гладкой, влажной от пара, и головка показалась из воды, когда член начал наливаться, приподнимаясь. Тэнгу провёл по ней большим пальцем раз, другой, и шумно выдохнул через нос. - Это просто тело. Оно тупое. Оно хочет, а ты, как хозяин, должен знать, что с этим делать. Иначе оно будет мешать. Ты понял? Член Изуку всё ещё упирался в мокрую ткань, и от вида того, как Кацуки медленно, ведёт рукой по стволу, становилось только хуже. Член тэнгу уже поднялся над водой полностью длинный, изящный, с тугой уздечкой, что натянулась под головкой. Кацуки перехватил взгляд мужчины и хмыкнул. - Да, - выдохнул Изуку. -«Да», - передразнил Кацуки. - Ты хоть понимаешь, что я ради тебя тут распинаюсь? Мог бы просто лежать и восстанавливаться. Но нет, у моего слуги член встал, и он не знает, куда его деть. Позорище. Он сжал пальцы на головке и медленно провёл вниз, оттягивая кожу. Мышцы на животе напряглись, бёдра чуть подались вперёд, и вода плеснула о каменный бортик. Крылья за спиной дрогнули. Здоровое крыло распахнулось и замерло в воздухе, пока Кацуки продолжал двигать рукой. Сломанное дёрнулось, перья на нём встопорщились. - Теперь ты. Снимай ткань, мешает и делай как я. Только попробуй сделать неправильно, я тебя по шее надаю. Изуку сглотнул, пальцы дрожали, когда он развязывал пояс. Хакама поползли вниз, открывая мощные бёдра, с рельефными мышцами, что бугрились под кожей. Член вырвался на свободу, качнувшись вверх, толстый, налитой кровью, с широкой головкой и веной, что пульсировала вдоль ствола. Кацуки опустил взгляд, оценил. Потом снова поднял глаза к лицу Изуку. - Рукой вот так. Медленнее, ты не дрова колешь. Чувствуй, это твоё тело, в конце концов. Если уж владеешь таким, изволь научиться с ним обращаться. Изуку обхватил себя пальцами. Движение вышло неуверенно робким. Он провёл вверх и вздрогнул, когда головка скользнула под сжатой рукой. Из-за алого взгляда тэнгу, направленного прямо туда, мужчина не знал куда себя день, казалось тело совершенно не слушается, дрожит и пульсирует. - Ты чувствуешь? - спросил Кацуки. Голос звучал глубже, гортаннее. - Как будто сейчас всё сорвётся. Ты чувствуешь, что скоро кончишь? Взгляд Изуку заметался с лица тэнгу на его член, потом на свою руку, потом куда-то в сторону, в пар. Он не знал, не понимал, что должен чувствовать. Всё внутри горело, пульсировало, но он не мог сказать это «скоро» или просто страх. Или и то, и другое. - Я… Я не знаю, - выдавил мужчина. - Я не… - Что?! Да как это … Кацуки осёкся, выругался сквозь зубы. - Всё, хватит. Я сам. Он шагнул вперёд. Вода плеснула, пар заклубился гуще. Изуку не успел отстраниться, тэнгу уже наклонился, накрыв его руку своей ладонью. Сплелись грубые, дрожащие пальцы Изуку и длинные, с когтями, пальцы Кацуки. Мужчина вскинул голову. Перед глазами поплыло то ли от горячей воды, то ли от того, что происходило. Он попытался отодвинуться, упереться спиной в каменный бортик, но тэнгу упрямо лез вперёд, и его рука двигалась, увлекая пальцы Изуку за собой. - Не дёргайся, - прошипел Кацуки. - Я сказал я сам. Изуку закивал. Его свободная рука сама собой метнулась вверх и вцепилась в плечи тэнгу. Пальцы сжались на влажной коже, и он шумно выдохнул, чувствуя, как чужая ладонь вместе с его собственной, скользит по члену. Кацуки задышал чаще, от большого тела исходил такой жар, что в висках пульсировало. Тама хлынула к тэнгу волнами. Каждый толчок крови в члене Изуку, каждый его судорожный вдох, каждое движение их сплетённых пальцев, всё это отдавалось в Кацуки приливом чужой жизненной силы. Она вливалась, как горячее сакэ в холодный вечер, и он запрокинул голову, приоткрыв губы. Веки дрогнули, Кацуки застонал через сомкнутые губы. Горячая вода плескалась вокруг, пар застилал глаза, и единственной опорой в этом мутном, дрожащем мире были плечи Кацуки под пальцами Изуку и чужая ладонь, что двигалась по члену вместе с его собственной так властно и неумолимо. Мужчина поддался вперед, пряча горячее лицо в плечо тэнгу. Его огромное тело сотрясалось, пальцы то сжимались, то разжимались на чужой коже, и с губ срывались жалкие, беспомощные звуки. Всего было так много, что слёзы снова потекли по щекам. Кацуки смотрел на него почти не мигая, впитывая вместе с тама вид мокрых ресниц, дрожащих губ, и дорожек слёз на веснушчатым щекам. Тэнгу скалился, ему нравилось, что этот огромный, сильный, невозможный человек хнычет, как щенок. Член Кацуки, возвышавшийся над водой, дёрнулся и стал твёрже. - Ты опять? Хватит реветь. Ты что, не слышал? Я сказал хватит. - Я… Я слышал, - выдавил Изуку вперемешку со стонами - Простите, я не специально. Оно само. Мужчина снова всхлипнул, рука на плече Кацуки сжалась крепче. Он потянул тэнгу на себя, и тот подался вперёд, позволяя прижать ближе. И тогда тама хлынула по-настоящему. Кацуки застонал, сквозь стиснутые зубы. Крылья дрогнули, распахнулись и замерли. С них посыпались капли воды. Перья на сломанном крыле начали разглаживаться, наливаться силой. Он чувствовал, как пустота внутри отступает, и это было так хорошо, что хотелось смеяться, рычать и впитывать больше. Тэнгу медленно наклонился, не разрывая движения их сплетённых рук на члене Изуку, провёл носом по мокрой щеке и слизнул слезу. Язык прошёлся по коже, собирая влагу, и мужчина под ним вздрогнул, замер, перестал дышать. - Солёная, - промычал Кацуки. - Давай, ещё, плачь. Мне нравится. - Вы… Вы… - Что «вы»? - тэнгу усмехнулся и снова провёл языком по его щеке, на этот раз медленнее. - Ты мой слуга. Ты делаешь, что я говорю. Рука Кацуки задвигалась интенсивнее, пальцы ласкали головку и быстро двигались вниз. Полная грудь тэнгу заколыхалась прямо перед глазами мужчины. Изуку всхлипнул, его тело сотрясалось. Член в их сплетённых пальцах пульсировал, и Кацуки чувствовал, как горячая тама волнами вливается в него. Крылья за спиной вспыхнули алым. Он запрокинул голову и застонал в голос, уже не сдерживаясь. Пальцы на плече тэнгу сжались сильнее, Изуку замычал, между их сплетенными пальцами проступило белое семя и с её жаром медленно поток тама утих. Дни срослись в одну долгую, влажную от туманов полосу. Рана на боку Кацуки затянулась окончательно, оставив только неровный розовый шрам, который тэнгу даже не замечал. Крыло, что ещё недавно висело плетью и торчало из-под повязки, теперь срослось. Кость встала на место, перья разгладились, налились цветом. Чёрным, с глубоким синим отливом, алым у самого основания. Но тама внутри всё ещё была недостаточно полна. Кацуки чувствовал это каждое утро, просыпаясь на циновке. Пустота отступила, но не исчезла. Её хватало, чтобы крылья расправлялись за спиной и даже держали его вес. Но не хватало, чтобы взмыть высоко, туда, где воздух режет горло холодом, а облака лежат под ногами, как снежное поле. Чтобы вернуться на Западный Пик, нужно больше, гораздо больше. Но попробовать уже можно и Кацуки решился. Утро выдалось ясным, без обычной утренней дымки. Солнце только поднялось над кедрами, и его лучи падали на поляну за храмом косыми золотыми полосами, подсвечивая каждую травинку и каплю росы на папоротниках. Земля здесь была ровной, покрытой мхом и редкой, низкой порослью, а деревья расступались достаточно широко, чтобы дать крыльям место для размаха. Изуку стоял посреди поляны, босой, в своей рубахе с закатанными до локтей рукавами. Влажные от росы штанины прилипли к щиколоткам. Он смотрел на Кацуки, и в груди росло странное, щемящее чувство, предвкушение, смешанное со страхом. Тэнгу стоял к нему спиной, лицом к восходящему солнцу. Крылья были сложены за спиной, но даже так, в покое, они казались огромными. Плечи Кацуки расправлены, голова поднята, и весь он, от кончиков когтей на босых ногах до гордо вскинутого подбородка, был воплощением силы. - Вы готовы? - спросил Изуку, и его голос дрогнул. Кацуки повернул голову, и алые глаза сверкнули. - Я да. А вот ты не стой столбом, подойди. Мужчина приблизился неуверенно, не зная, куда деть руки. Тэнгу вздохнул и, взяв его за запястья, развёл руки Изуку в стороны. - Ты будешь стоять здесь и держать крыло. Вот здесь, у основания. - Он положил ладони на то место, где крыло срасталось с лопаткой, туда, где перья были гуще и темнее всего. - Когда я начну подниматься, ты должен чувствовать, как мышцы напрягаются. Если что-то пойдёт не так, крыло дёрнется неправильно, ты сразу говоришь мне. Понял? - Да, - выдохнул Изуку. - Тогда на счёт три. Один. Кацуки медленно, очень медленно начал расправлять крылья. Здоровое пошло вверх легко и плавно, разрезая воздух с тихим, шелковистым шелестом. Сломанное двинулось следом, чуть медленнее, с едва заметной заминкой у того самого места, где кость была вправлена заново. - Два. Крылья раскрылись наполовину. Их тень упала на поляну, накрыв Изуку целиком. Он чувствовал под ладонями, как перекатываются мышцы, напрягаются сухожилия, бьётся сердце тэнгу, ровно, сильно, размеренно. Чёрные перья щекотали его пальцы, и мужчина сглотнул, боясь пошевелиться. - Три. Кацуки резко выдохнул и распахнул крылья во всю ширь. Огромные, чёрные, переливающиеся синим и алым, крылья заслонили собой небо. Размах от кончика до кончика был почти в полтора роста Изуку. Перья на концах, длинные и острые, дрожали в потоках утреннего воздуха, ловя ветер. Солнце просвечивало сквозь них, и каждое перо казалось сотканным из тьмы и огня одновременно. Кацуки стоял, расправив крылья, а Изуку не мог дышать. Он смотрел на эту чудовищную, невозможную красоту и чувствовал, как сердце заходится в груди. - Не сжимай так сильно. - Простите, - прошептал Изуку, ослабляя хватку. - Вы… Это… Прекрасно. Кацуки промолчал, но кончики его ушей, выглядывающие из-под светлых колючих волос, стали чуть темнее. Изуку этого не заметил, он всё ещё смотрел на крылья. - Всё хорошо, - сказал мужчина, проводя пальцами вдоль края сломанного крыла. - Кость держит и мышцы работают. - Тогда отойди, - велел Кацуки. Изуку отступил на несколько шагов, не сводя глаз с тэнгу. Кацуки повёл плечами, устраивая крылья поудобнее. Затем присел, оттолкнулся от земли и взмахнул. Первый взмах поднял тучу опавших игл и сухой листвы. Второй оторвал тэнгу от земли на несколько дюймов. Третий подбросил его в воздух, и Кацуки взлетел. Он поднимался медленно, не так стремительно, как мог бы раньше, но всё равно это был полёт. Крылья размеренно рассекали воздух, и каждый взмах отдавался в груди Изуку гулким, радостным эхом. Тэнгу описал круг над поляной, ещё один, чуть выше. Солнце било ему в спину, и он казался чёрной, горящей по краям алым фигурой, вырезанной из самого неба. Изуку стоял, запрокинув голову, и смеялся. Он смотрел, как Кацуки, гордый, яростный, прекрасный, снова в небе, там, где ему и положено быть, и чувствовал, как сердце распирает от счастья. Не за себя, за него. За то, что крылья снова держат. За то, что всё было не зря. Кацуки сделал ещё один круг и начал снижаться. Спуск был неровным, крылья дёрнулись пару раз, и он приземлился жёстче, чем хотел бы, прямо в протянутые руки Изуку. Мужчина поймал его, прижал к груди, и они оба покачнулись, но устояли. - Вы летали! - выдохнул Изуку громко. - Вы правда летали! - Не кричи, - буркнул Кацуки, его вечно угрюмые брови снова сошлись на переносице, но глаза горели. - Это ещё не полёт. Так, жалкое порхание. Мне нужно больше. Он спрыгнул с рук Изуку. Стоял рядом, всё ещё тяжело дыша после усилия, и крылья чуть подрагивали за спиной. Затем поднял голову и упрямо, прямо посмотрел в зелёные глаза мужчины. - Мне надо, сейчас. Изуку моргнул. - Что надо? - Ты что, не понял? - Кацуки нахмурился. - Мне нужно больше тама. Той, что ты даёшь. Я хочу летать по-настоящему. - Я… Я не понимаю, - растерянно сказал Изуку. - Что я должен сделать? - О боги, - процедил тэнгу. - Ты безнадёжен. И тогда Кацуки просто перестал говорить. Он шагнул вперёд, положил ладонь на грудь Изуку, туда, где бешено колотилось сердце, и толкнул чтобы вывести из равновесия. Мужчина покачнулся, сделал шаг назад и упёрся спиной в ствол старого кедра. Кора была шершавой, влажной от утренней росы, и холодила кожу даже сквозь ткань рубахи. - Что вы… - Заткнись, - сказал Кацуки и опустился перед ним на колени. Прямо на влажную землю, не заботясь о том, что хакама промокнут. Его когтистые пальцы уже тянули завязки штанов Изуку, и мужчина замер, прижатый к дереву, не в силах пошевелиться. - Что… Что вы делаете? - прошептал он, хотя уже понимал. - Беру то, что мне нужно, - ответил тэнгу, поднимая на него горящий алый взгляд. - Ты мой слуга. Ты должен давать мне тама. А я возьму её так, как это работает. Ткань подалась, и член Изуку, ещё мягкий, но уже тяжелеющий от одного только взгляда Кацуки, оказался на свободе. Мужчина вжался спиной в дерево, щёки вспыхнули, и он попытался прикрыться руками. - Не смей, - резко сказал Кацуки и отвёл его руки в стороны. - Я сказал, мне надо. Ты что, хочешь, чтобы я никогда не взлетел? - Нет! Но… - Никаких «но». Просто стой и не мешай. Изуку вжался затылком в кору. Он хотел что-то сказать, но губы не слушались. Член ещё не был твёрдым, только начал наливаться тяжестью от одного вида Кацуки у его ног, и лежал на бедре, тёплый, уязвимый в прохладном утреннем воздухе. Кацуки посмотрел на него оценивающе, спокойно, как на что-то, что принадлежит ему по праву. Затем обхватил ладонью у самого основания и приподнял, поднося ближе к лицу. Первое прикосновение языка было почти невесомым. Кацуки провёл им по нижней стороне ствола, от основания вверх, медленно, собирая вкус. Изуку дёрнулся и ударился затылком о дерево. Кора хрустнула, на плечи посыпалась труха, но он этого даже не заметил. Всё, что мог чувствовать, это влажный, горячий язык, скользящий по коже, по вене, что пульсировала вдоль ствола, по нежной уздечке под головкой. - Смотри не расплачься мне тут, - пробормотал тэнгу, и его дыхание опалило влажную от слюны головку. Изуку всхлипнул и зажмурился. Его пальцы вцепились в кору за спиной, и он чувствовал, как ногти уходят в мягкую древесину, оставляя борозды. Член набухал стремительно, заполняя ладонь тэнгу, становясь твёрже и горячее с каждым движением языка. Кацуки не торопился. Он обвёл языком головку по кругу и кончик скользнул в маленькую щёлку, собирая выступившую каплю. Вкус был солёным, чуть горьковатым, и тэнгу прикрыл глаза, смакуя. Тама пульсациями, волна за волной, наполняла тело, пока ещё медленно, нехотя. Затем Кацуки открыл рот и взял головку целиком. Изуку громко застонал, словно его ударили. Губы тэнгу сомкнулись вокруг головки, плотно, горячо, и он начал двигать головой вперёд, вбирая член глубже, до середины. Внутри его рта было влажно, тесно, невероятно жарко, и язык ни на секунду не останавливался. Он обвивал ствол, прижимался к уздечке, скользил по нижней стороне, пока губы двигались в такт. Кацуки задал ритм и его когтистые пальцы, всё ещё сжимавшие основание, чуть царапали нежную кожу. Это было совсем немного больно, но боль эта проходила по нервам как электрический разряд и только усиливала наслаждение. Изуку чувствовал каждый коготь по отдельности. Указательный впился чуть сильнее, большой скользнул по мошонке. Мужчина дёрнул бёдрами, и член вошёл глубже, коснувшись нёба тэнгу. Кацуки издал горловой звук, смотря из под лобья недовольно. - Простите... Я не... Я не хотел... - залепетал Изуку, но его рука, та, что только что скребла кору, сама собой метнулась вниз и запуталась в светлых волосах тэнгу. Пальцы сжались, с силой и Кацуки на это ответил низким, вибрирующим стоном, который прошёл сквозь плоть Изуку до самого позвоночника. Мужчина вскрикнул, казалось, что он сейчас умрёт, прямо здесь, у корней старого кедра, от стыда, от наслаждения, от того, как этот невозможный, гордый тэнгу стоит перед ним на коленях и берёт его в рот так, будто имеет на это полное право. Голова Кацуки ритмично подавалась вперёд и назад, губы скользили по стволу плотным кольцом, а когти на бёдрах Изуку оставляли красные, быстро исчезающие полосы. Иногда тэнгу отстранялся, чтобы перевести дыхание, и тогда его язык проходился по всей длине, от основания до головки и обратно, собирая выступившую смазку, а алые глаза смотрели на Изуку снизу вверх, проверяя, смотрит ли он. Изуку смотрел влажными от слез глазами. Вид, как его член исчезает в этих властных, красивых губах, как блестит слюна на его коже, как крылья за спиной Кацуки подрагивают в такт движениям и распахиваются шире, наливаясь алым светом, был невыносимо прекрасен. Солнце поднялось выше, и лучи пробивались сквозь кроны, падая на них косыми полосами. Пылинки танцевали в воздухе. Мох под коленями Кацуки совсем промок и прогнулся, оставляя глубокие вмятины. С каждым движением, с каждым стоном, с каждым всхлипом Изуку тама текла к тэнгу горячая, живая, щедрая. Кацуки чувствовал, она заполняет его, пустота внутри отступает, и это было так хорошо, что он застонал в голос, не сдерживаясь. Звук прошёл сквозь плоть Изуку, и тот понял, что больше не выдержит. Он попытался оттолкнуть Кацуки предупредить, что сейчас всё кончится, но тэнгу только сжал пальцы на его бёдрах сильнее, не давая отстраниться. И тогда Изуку сдался. Его бёдра дёрнулись, пальцы в волосах Кацуки сжались до побелевших костяшек, и он кончил прямо в горячий, требовательный рот тэнгу, чувствуя, как горло Кацуки сглатывает раз, другой. Тэнгу не отпускал его, пока не выпил всё до капли, пока последняя судорога не пробежала по телу мужчины и тот не обмяк, тяжело дыша и сползая спиной по стволу. Кацуки отстранился. Провёл тыльной стороной ладони по губам, слизывая с пальцев остатки. Поднялся с мокрых колен, в налипших травинках и кусочках мха и посмотрел на Изуку сверху вниз. Тот сидел на земле, всё ещё приходя в себя, и его лицо горело, а на ресницах дрожали слёзы. Кацуки широко улыбнулся, обнажая клыки, сыто, глубоко удовлетворенно. - Вот так, - сказал он, и крылья за спиной вспыхнули алым, глубоким, насыщенным, как закатное небо. - Совсем скоро можно и лететь. Вечерело. Солнце скатывалось за кедры, и длинные тени ползли по двору храма, накрывая каменный фонарь, веранду, аккуратно сложенные у стены инструменты. Изуку сидел на досках, свесив босые ноги, и рассеянно перебирал пальцами сухую сосновую иглу, вертел её так и сяк, не замечая, что давно уже сломал пополам. Кацуки лежал рядом, вытянувшись во весь рост. Его голова покоилась на бедре Изуку, а крылья были расправлены и свешивались с края веранды, как два огромных чёрных опахала. Перья чуть подрагивали от вечернего ветерка, и кончики их касались земли, собирая рыжую хвою. Тэнгу молчал, глядя в небо, где уже загорались первые звёзды, и его лицо было спокойным. Изуку не решался заговорить. Ему казалось, что любое слово разрушит этот хрупкий, невозможный покой, разобьёт его, как глиняный горшочек с полки. Поэтому мужчина просто сидел, чувствуя тяжесть головы Кацуки на бедре, и думал о том, как странно устроен мир. Ещё месяц назад он жил один в заброшенном храме, подметал иглы и вычищал мох из каменного фонаря. А теперь у него на коленях лежит тэнгу. Тишину разбил звук шагов. Грубых, тяжёлых, с той особой развязной ленцой, которую Изуку узнал бы из тысячи. Он поднял голову, и сердце упало куда-то в живот. - Храмовый! - крикнул Рё, делая шаг во двор. - Выходи! Разговор есть! Изуку подскочил. Босые ступни ступили на доски веранды, и мужчина выпрямился во весь рост, заслоняющий собой вход в храм, слыша за спиной взмах крыльев. - Добрый вечер, - сказал он, кланяясь, как обычно. - Что случилось? Кен и Рё вошли во двор, озираясь по сторонам. - Что случилось? - Рё сплюнул на землю. - А что нам повод нужен? Изуку открыл рот, чтобы ответить, но не успел. На каменный фонарь за спинами пришедших приземлился тэнгу, расправил крылья во всю ширь. В сумеречном свете перья отливали синим и алым, а когтистые пальцы Кацуки чуть сжались, и на кончиках когтей заискрилось что-то, похожее на далёкие зарницы. Тэнгу посмотрел на двоих мужчин у ворот. Алые глаза вспыхнули в сгущающихся сумерках, и лицо, прекрасное и страшное одновременно, растянула медленная, клыкастая улыбка. Дубина выпала из рук Коэна и глухо стукнулась о землю. Он попятился, наступил на ногу Рё и тут же отскочил, бормоча что-то неразборчивое. Рё побледнел, открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом низко, согнувшись в три погибели, поклонился и, не разгибая спины, пополз к воротам. Его спутник последовал за ним, спотыкаясь и едва не падая. Через несколько мгновений двор опустел, и только облачко пыли, поднятое поспешными шагами, ещё висело в воздухе. Кацуки фыркнул и сложил крылья, спрыгивая на землю. - Не интересно. Даже не кричали. - Вы... Вы их напугали, - сказал Изуку, и в его голове было странное, противоречивое чувство. Облегчение пополам с тревогой. - А ты хотел, чтобы я их съел? - Тэнгу скосил на него глаза. - Нет! Нет, я просто... - Ты слишком добрый, - перебил Кацуки. - Они бы тебя опять избили, а ты бы стоял и кланялся, бесит. Он отвернулся и посмотрел на горы. Там, на западе, над кедрами вставала вечерняя звезда, а за под ней, угадывались острые, тёмные, едва видимые в сгущающейся синеве вершины. Западный Пик. Кацуки смотрел туда не мигая, и его лицо снова стало тем, прежним замкнутым, гордым, полным чего-то, что Изуку не мог понять до конца. Мужчина шагнул ближе и встал рядом. - Что вам нужно, чтобы вернуться туда? Кацуки не ответил сразу. Он всё смотрел на горы, и ветер шевелил перья на его крыльях. - Тама, много. Гораздо больше, чем у меня есть сейчас. Той, что ты даёшь, хватило, чтобы взлететь над поляной. Но чтобы долететь до Пика, нужно... В несколько раз больше. Он замолчал, потом скосил глаза на Изуку, и на его губах заиграла та самая, клыкастая усмешка. - Но ты и сам знаешь, что мне нужно. Изуку покраснел. Густо, до корней зелёных волос, и самых кончиков ушей. Он опустил взгляд и уставился на свои босые ноги, на что угодно, лишь бы не встречаться с алыми глазами Кацуки. - Я... - начал он и сглотнул. Потом поднял голову и посмотрел тэнгу прямо в лицо. - Я хочу помочь. По-настоящему, не так, как... Раньше. Кацуки изогнул бровь. - Не так, как раньше? Это как? Изуку не ответил словами. Вместо этого он протянул руку и коснулся плеча тэнгу. Пальцы дрожали чуть заметно, но Кацуки почувствовал эту дрожь. - Ты решил проявить инициативу? - спросил тэнгу. - Ну-ну. Посмотрим, что у тебя выйдет. Они вернулись на веранду. Мужчина опустился перед Кацуки на колени. Он не знал, с чего начать, не знал, что можно, а что нельзя, не знал, где проходит та невидимая черта, за которой тэнгу снова рявкнет: «Что ты себе позволяешь?!» Поэтому он просто замер, глядя на Кацуки снизу вверх, и ждал. - Ты так и будешь сидеть? - поинтересовался тэнгу. - Нет, простите. Я просто... Не знаю, как правильно. Кацуки фыркнул. - Ты опять извиняешься. И, судя по всему, так и не понял, что «правильно» здесь только одно делать так, чтобы тама текла ко мне. А для этого, - он наклонился вперёд и заглянул в зелёные глаза, - нужно, чтобы ты сам этого сильно хотел, понял? Изуку кивнул. Он поднял всё ещё дрожащие руки и положил ладони на грудь Кацуки. Твёрдые, развитые грудные мышцы, выступали над рёбрами. Мужчина провёл ладонями вверх, к плечам, оглаживая широкими ладонями ключицы и верхнюю часть груди. Кацуки не двигался, только смотрел на него сверху вниз, и в его глазах плясали отблески закатного солнца. Изуку приподнялся и прижался губами к ключице. Осторожно, едва касаясь. Кожа была горячей, гладкой, с лёгким привкусом соли. Мужчина повёл губами вниз, к груди, и замер, не решаясь коснуться соска. Он помнил, как Кацуки вздрагивал, когда его пальцы задевали перья у самого основания крыльев, и боялся, что здесь будет так же, что тэнгу дёрнется, оттолкнёт его, рассердится. - Ты что, заснул? - раздался сверху насмешливый голос. - Или не знаешь, что с этим делать? - Я знаю, - смущенно и тихо ответил Изуку, и его дыхание опалило сосок. Мужчина коснулся его губами, нежно, почти целомудренно, и тут же отдёрнулся, проверяя реакцию. Кацуки не двигался. Его лицо оставалось всё тем же, насмешливым и высокомерным, но дыхание изменилось. Стало чуть глубже, чуть чаще. Изуку осмелел, снова коснулся соска, на этот раз языком, провёл по нему медленно, пробуя на вкус. Твёрдая горошина под языком напряглась, и тэнгу едва заметно вздрогнул. Мужчина тут же отдёрнулся. - Я сделал больно? - Нет, - ответил Кацуки, и его голос прозвучал чуть ниже обычного. - Двигай давай. Изуку продолжил. Он обхватил сосок губами и начал медленно посасывать, осторожно, боясь сделать лишнее движение. Его язык кружил по твёрдому бугорку, а пальцы тем временем скользнули ниже, к рёбрам и узкой талии. Тэнгу был устроен иначе, чем человек, мышцы на груди и плечах были развиты неестественно, мощно, а талия сужалась резко, так что Изуку мог бы обхватить её ладонями. Он провёл пальцами по этому переходу, от рёбер к бёдрам, и почувствовал, как кожа Кацуки становится горячее. Он переключился на второй сосок, и тэнгу шумно выдохнул через нос. Его крылья за спиной дрогнули и чуть распахнулись, кончики перьев царапнули циновку. - Не плохо, по крайней мере, ты быстро учишься. Изуку не ответил. Он целовал его грудь, затем живот, спустился на рёбра. Руки скользнули к поясу хакама, и мужчина замер, глядя на Кацуки снизу вверх. - Можно? - Ты ещё спрашиваешь? - фыркнул тэнгу. - Снимай. Изуку развязал пояс. Ткань поползла вниз, открывая узкие бёдра, плоский живот, светлые волосы внизу живота и уже твёрдый член, приподнявшийся, с влажно блестящей головкой. Мужчина сглотнул, он никогда не делал этого раньше, только видел однажды, как Кацуки делал это с ним. Но хотел попробовать сделать приятно. Хотел отдать. Не потому, что тэнгу требовал, а потому, что сам хотел. Он наклонился и провёл языком по головке, слегка прихватывая губами. Кацуки вздрогнул, и Изуку тут же отдёрнулся. - Простите! Я... - Не останавливайся, - процедил тэнгу. - И хватит извиняться. Изуку снова наклонился. Обхватил член губами, стараясь делать так, как делал Кацуки. Но вышло неловко, зубы царапнули нежную кожу, и тэнгу зашипел. Мужчина тут же выпустил член изо рта и отпрянул, напуганный. - Я сделал больно! Простите, простите, я не умею... Кацуки посмотрел на раскрасневшееся лицо, дрожащие губы, глаза, полные паники и желания одновременно и фыркнул. - Ты невозможен, - сказал он. - Ладно, иди сюда. Тэнгу опустился на циновку, встав на четвереньки. Крылья распахнулись, и замерли, чуть подрагивая. Изуку застыл, глядя на открывшееся ему зрелище. Спина тэнгу была покрыта капельками пота, и в свете выглядывающей луны они блестели, как роса на паутине. Мышцы перекатывались под лопатками, там, где крылья срастались с телом, и перья в этом месте были особенно густыми и тёмными. Узкая талия, крутой изгиб бёдер, и округлые ягодицы, поджарые, напряжённые в этой позе. Член Изуку налился кровью от такого роскошного зрелища. Он протянул руку и коснулся крыла. Провёл пальцами вдоль ряда перьев, от основания, и Кацуки вздрогнул, но не отдёрнулся. Мужчина гладил его крылья долго, нежно, перебирая каждое перо, расправляя слипшиеся бородки. Спустился ниже, к спине, провёл ладонями по позвоночнику, лопаткам и рёбрам. Пальцы скользили по влажной от пота коже, и Кацуки чувствовал, как тама начинает течь тонким, едва заметным ручейком. Изуку наклонился и прижался губами к пояснице. Поцеловал, провёл языком по позвоночнику вниз, к копчику, туда, где начинался изгиб ягодиц. Его руки легли на бёдра тэнгу, и он повёл языком ниже по нежной коже между. Кацуки шумно вдохнул, прерывисто рыкнул. Изуку опустил одну руку ниже, огладил член. Он провёл языком по мошонке, собирая солоноватый вкус, и вобрал яички в рот. Осторожно, боясь сделать больно, перекатывал их языком, посасывал, согревал дыханием. Кацуки низко застонал и этот звук стал для Изуку лучшей наградой. Он продолжал ласкать его языком, поднимаясь обратно по коже выше, пока губы не коснулись ануса. Мужчина замер на мгновение, собираясь с духом, а затем провёл языком по этому нежному, сжатому колечку мышц. Медленно, влажно, едва пробуя. Тэнгу вздрогнул всем телом. Густой поток тама окутывал тело. Крылья распахнулись ещё шире, перья встопорщились, и он издал звук между стоном и рыком. - Вот так, лучше. Гораздо лучше. Изуку, услышав это, почувствовал, как сердце заходится в груди. Он не знал, правильно ли всё делает, достаточно ли этого. Но он слышал этот стон, уже и сам чувствовал, как тама течёт к Кацуки полноводнее, и понимал, что всё делает верно. Он продолжал ласкать языком, нежно, осторожно, с той же тщательностью, с какой вычищал мох из трещин каменного фонаря, и тэнгу под его губами дрожал, стонал, распахивал крылья и впитывал каждую каплю чужой жизненной силы и искру желания, что Изуку вкладывал в эти прикосновения. Он провёл языком по анусу ещё раз, широко, собирая влагу. Мышцы под губами были напряжены, сжаты в тугое колечко, и Изуку чувствовал, как они подрагивают от каждого прикосновения. Он обвёл их кончиком языка по кругу, и Кацуки выдохнул сквозь зубы длинно, со свистом, а его пальцы заскребли по циновке. Изуку услышал этот тихий звук, сухой шорох когтей по соломе, царапанье, от которого по спине побежали мурашки. Он поднял глаза и увидел, как когтистые пальцы тэнгу сжимаются и разжимаются, оставляя на циновке глубокие борозды. Солома трещала, ломалась, и в этом треске было до дрожи приятное доказательство того, что Кацуки теряет контроль. Крылья шумели, каждое движение Изуку, касание языка, выдох, влажное скольжение губ, отдавалось в них мелкой дрожью. Перья шелестели, тёрлись друг о друга, и этот звук наполнял всё вокруг сухой, шелковистый, похожий на шум ветра в кронах старых кедров. Кончики крыльев подрагивали, вздрагивали, хлестали воздух. Кацуки стоял на четвереньках, вцепившись когтями в циновку, и его спина вздымалась и опускалась в такт тяжёлому, неровному дыханию. Изуку положил ладони на ягодицы. Кожа была горячей и влажной от пота, мышцы под ней твёрдыми, напряжёнными. Мужчина провёл большими пальцами по ямочкам у основания позвоночника, надавил чуть сильнее и медленно, очень медленно развёл ягодицы в стороны. Кацуки замер на мгновение, а потом шумно, сдавленно задышал, уткнувшись лбом в циновку. Его крылья дёрнулись и застыли, встопорщив перья, и от этого стал виден каждый ряд с пёрышком. Изуку смотрел на нежную, розоватую кожу, на тугое колечко мышц, которое всё ещё подрагивало после его языка, и чувствовал, как член наливается болезненной тяжестью, упираясь в ткань хакама. Он наклонился и снова провёл языком, на этот раз прицельно, сильно, вдавливая кончик в самый центр сжатого колечка. Кацуки замычал, сквозь стиснутые зубы. Изуку повторил движение ещё раз, и ещё, и ещё, и с каждым разом мышцы под его языком становились чуть более податливыми. Не сразу, не вдруг, но постепенно колечко переставало быть таким тугим и неприступным, язык мужчины уже не просто скользил по поверхности, а начинал слегка проникать внутрь. Совсем чуть-чуть, на самую малость, но этого хватило, чтобы Кацуки вскинул голову и застонал громко в голос, с той самой яростной, беспомощной интонацией, с какой он когда-то кричал в пустоту главного зала. Тама пульсировала внутри тела, тэнгу ощущал её густую наполненность. - Вот так... Ещё... Изуку и сам не знал, стоит ли. Не знал, можно ли языком туда, не сделает ли он больно, не разозлится ли Кацуки, не оттолкнёт ли его снова как тогда, в источнике, когда он, огромный, неуклюжий, стоял на коленях в воде и не знал, куда деть руки. Но сейчас тэнгу не отталкивал. Он скрёб когтями циновку, рвал солому, хлестал крыльями воздух и стонал так, что у Изуку закладывало уши и мужчина решил попробовать. Он прижался губами плотнее, развёл ягодицы ещё чуть шире и толкнул медленно язык внутрь. Мышцы поддались не сразу, с сопротивлением, но расслабились, и язык Изуку скользнул глубже. Внутри было горячо, тесно, невероятно жарко, и вкус был другим. Кацуки замычал громче низкий, вибрирующий стон, который перешёл в рык. Его бёдра подались назад, навстречу языку Изуку, и мужчина понял, что не прогадал. Что всё правильно, это именно то, что нужно. Он продолжал. Язык скользил внутрь и наружу, медленно, ритмично, с каждым толчком проникая чуть глубже. Мышцы расслаблялись, становились податливее, и в какой-то момент Изуку почувствовал, как Кацуки сам насаживается на его язык мелкими, почти незаметными движениями бёдер. Тэнгу хотел этого, а может, даже больше. И от подобной мысли член Изуку заныл совсем болезненно, отдаваясь тянущим желанием по всему телу. Он вытащил язык, перевёл дыхание. Грудь вздымалась, воздуха не хватало, а перед глазами всё плыло то ли от недостатка кислорода, то ли от того, что Кацуки стоял перед ним на четвереньках. Изуку посмотрел вниз на узкую талию, разведённые ягодицы, влажное, расслабленное после его языка колечко мышц, и член запульсировал так, что пришлось закусить губу. Мужчина не знал, что надо делать. Понимал только, что больше не может терпеть. Природные инстинкты, древние, как сам лес за стенами храма, диктовали ему, и он подчинился. Развязал хакама дрожащими пальцами, и ткань упала вниз, освобождая толстый член налитой кровью до предела, с влажно блестящей головкой и пульсирующей веной вдоль ствола. Он был таким твёрдым, что каждое прикосновение воздуха отдавалось болью. Изуку подался вперёд и прижался членом к ягодицам Кацуки. Он сдавленно застонал, сквозь зубы, когда горячая головка скользнула между ягодиц, упираясь в податливую, влажную от слюны плоть. Изучу не входил внутрь, не знал, можно ли, не знал, как, просто тёрся, двигая бёдрами, и каждое движение отдавалось в паху новой волной боли и наслаждения одновременно. Член скользил между ягодиц, задевая головкой расслабленный анус, но не проникая в него, и от этого было ещё мучительнее. - Ах... Ах... - вырывалось из груди Изуку с каждым толчком. Тело Кацуки содрогалось волнами проходящей по всему телу от кончиков крыльев до когтистых пальцев, всё ещё вцепившихся в изодранную циновку. Тама захлёстывала, вливалась в каждую клетку. Он дышал тяжело, уткнувшись лбом в циновку, и его крылья то распахивались, то опадали, то снова взмывали, поднимая ветер вокруг. Изуку обхватил его талию обеими руками. Пальцы сомкнулись на узком месте между рёбрами и бёдрами и притянули Кацуки к себе плотнее, вжимаясь пахом в его ягодицы. Изуку двигал бёдрами с той отчаянной, голодной силой, которую сам не мог контролировать. Член скользил между ягодиц, тёрся о колечко мышц, не входил, от неутолённого желания из глаз Изуку снова потекли слёзы. - Простите... - выдохнул он, и голос сорвался. - Простите, я... Мне очень хочется... Я не знаю, как... Простите... Горячие слёзы капали на загривок Кацуки, скатывались по позвоночнику, смешиваясь с потом. Изуку всхлипывал, продолжая двигаться, и его руки на талии тэнгу дрожали. Он прижимался лицом к затылку Кацуки, к светлым волосам, к тому месту, где начиналась шея, и его огромное тело сотрясалось от рыданий и желания одновременно. Изуку было стыдно за свою неумелость, за свою нужду, за эти слёзы, которые он никак не мог остановить. Но ещё больше ему хотелось, так хотелось, что всё остальное переставало иметь значение. Кацуки зарычал и этот рык прошёл сквозь всё тело Изуку, отдаваясь в паху. - Хватит... - пророкотал тэнгу, не поднимая головы. - Хватит извиняться. Хватит плакать. Изуку замер, испуганный. Его бёдра остановились, пальцы на талии Кацуки разжались. - Прости... - Заткнись! - рявкнул Кацуки и резко подался бёдрами назад, вжимаясь в член Изуку. - Просто... Вставь уже. Понял? Вставь и перестань реветь, ты, огромный, невозможный... Он не договорил. Задохнулся, когда головка члена, всё ещё скользкая от смазки и слюны, упёрлась прямо в расслабленное колечко мышц. Изуку сглотнул, подался вперёд. Головка надавила на колечко мышц и оно поддалось, впуская его внутрь, обхватывая горячей, тесной, невероятной теснотой. Изуку застонал в голос, чувствуя, как член погружается глубже сантиметр за сантиметром, и Кацуки под ним замычал, вцепившись когтями в циновку так, что солома снова затрещала. А потом Изуку вошёл до конца и сорвался. Он не хотел. Правда, не хотел. Планировал двигаться медленно, осторожно, дать тэнгу привыкнуть. Но эта теснота, влажная, пульсирующая глубина, что обхватила его со всех сторон, выбила остатки разума. Его бёдра задвигались сами, без всякого ритма. Он вколачивался в тело Кацуки с силой, которую сам не мог контролировать, и член входил то слишком глубоко, то под неправильным углом, то выскальзывал почти полностью и снова врывался внутрь с мокрым, непристойным шлепком. Кацуки под ним не рычал. - Сбавь... Сбавь темп, ты, громадина неуклюжая! - рявкнул тэнгу, и его когти пропороли циновку до самого деревянного пола. - Ты не поле пашешь! Нежнее! Изуку замер, слова ударили его, как пощёчина. Он застыл на коленях, всё ещё внутри Кацуки, и его плечи задрожали. Стыд затопил горячий, отрезвляющий. Он снова всё испортил. Снова сделал не так. - Простите, - выдохнул мужчина, и его голос был полон отчаяния. - Простите, я... Я не смог сдержаться, когда... Когда вы такой... Он осёкся, не зная, как закончить. Красивый? Прекрасный? Возбуждающий? Все слова казались неправильными. Кацуки повернул голову, чтобы бросить на него раздражённый взгляд, и Изуку увидел лицо искажённое не наслаждением, а дискомфортом. Глаза прищурены, зубы оскалены. Что-то внутри Изуку переключилось. Он должен всё исправить. Должен сделать так, чтобы тэнгу было хорошо. По-настоящему хорошо, а не просто терпимо. - Меняемся, - сказал Изуку и, прежде чем Кацуки успел возразить, вышел из него и перевернул их обоих. Движение было быстрым, сильным, но бережным, одна рука под поясницей тэнгу, вторая под затылком, чтобы не ударить о пол, и вот уже Изуку лежит на спине, а Кацуки сидит на нём сверху, ошеломлённый, с распахнутыми крыльями и приоткрытым ртом. - Что ты... - начал Кацуки и осёкся, почувствовав, как член упирается в ягодицы, всё ещё твёрдый. - Садитесь, - выдохнул Изуку. - Я не хочу делать вам больно. Просто... Сядьте на меня, пожалуйста. Кацуки посмотрел вниз на раскрасневшееся, мокрое от слёз и пота лицо, облизнул губы. - Ты невозможен, - буркнул он, но в голосе не было прежней ярости. Тэнгу приподнялся, обхватил член Изуку когтистыми пальцами и направил в себя. Затем начал опускаться. На этот раз всё было иначе. Кацуки сам контролировал глубину, скорость, угол. Он опускался медленно, позволяя каждому сантиметру огромного члена Изуку проникать в себя, и его лицо менялось от сосредоточенного к удивлённому, от удивлённого к откровенно блаженному. Потому что в этой позе, когда он сидел сверху, член входил иначе. Под новым углом и когда Кацуки опустился до конца, головка упёрлась в какое-то место, о существовании которого тэнгу знал, но никогда не задумывался, и по его телу пробежала судорога. Тама струилась внутри, но удовольствие от неё теперь смешалось с удовольствием тела. - Ах... — вырвался стон. Настоящий, глубокий, полный изумлённого наслаждения. Изуку смотрел на тэнгу снизу вверх и не мог отвести взгляд. Кацуки сидел на нём, насадившись до самого основания, и его лицо было прекраснее всего, что мужчина когда-либо видел. Губы приоткрыты, алые глаза затуманены, на скулах румянец, светлые волосы прилипли ко лбу. Грудь вздымалась и опускалась, и развитые грудные мышцы перекатывались под кожей, а соски тёмные, твёрдые торчали в прохладном воздухе. - Двигайтесь, - прошептал Изуку. - Пожалуйста. Кацуки начал сперва медленно, пробуя новый угол, привыкая к ощущению члена, что упирался в то самое место внутри него при каждом движении. Затем быстрее, его бёдра поднимались и опускались, и с каждым толчком головка Изуку задевала простату, посылая по телу тэнгу волны чистого удовольствия, физического, не связанного с тама. Это было то, чего Кацуки никогда не испытывал раньше, и его крылья за спиной отозвались на это удовольствие, они распахнулись, встопорщились, и перья зашелестели, как листва в бурю. - Да... - выдохнул Кацуки. - Да... Вот тут... Изуку положил руки на его бёдра, чувствуя, как мышцы тэнгу перекатываются под ладонями. Его большие пальцы легли на выступающие тазовые косточки, поглаживая их круговыми движениями, и Кацуки вздрогнул от этой неожиданной ласки. Его собственный член подпрыгивал в такт движениям, ударяясь о живот Изуку, оставляя на загорелой коже мокрые разводы смазки. - Позвольте мне... - начал мужчина и, не дожидаясь ответа, подался бёдрами вверх. Он вколачивался снизу сильно, ритмично, используя всю мощь своих бёдер. Его ноги были согнуты в коленях, ступни упирались в циновку, и с каждым толчком он подбрасывал Кацуки вверх, поднимая его над полом на добрых несколько дюймов, а затем снова опускал на себя глубоко, до самого основания. Тэнгу вскрикивал при каждом таком толчке, и его когтистые пальцы вцепились в плечи Изуку, оставляя на коже красные полосы. Руки тэнгу скользили по груди мужчины царапали, гладили, сжимали, и Изуку чувствовал, как когти проходятся по его соскам, заставляя его вздрагивать и стонать ещё громче. - Да! Да! Вот так! - кричал Кацуки, и его голос срывался. Крылья за его спиной жили своей жизнью. Они взмахивали при каждом особенно глубоком толчке от избытка ощущений. Изуку глядел на него и не мог насмотреться. На то, как член тэнгу подпрыгивает и ударяется о его живот. На то, как смазка стекает по стволу и капает на его кожу. На то, как мышцы на животе Кацуки напрягаются при каждом движении, как раздуваются его ноздри, как закатываются глаза, когда головка Изуку снова и снова задевает простату. - Вы... Вы прекрасны... - выдохнул мужчина, и его рука скользнула с бедра Кацуки вверх, по животу, по груди, к лицу. Коснулась тенгу нежно, почти благоговейно, и Кацуки повернул голову, чтобы прижаться губами к его ладони. Это было мимолётно, почти случайно, но у Изуку перехватило дыхание. Он начал двигаться быстрее, бёдра работали, вбивая член в тэнгу снова и снова, и Кацуки выл низко, утробно, срывая голос. - Я... Я сейчас... - прорычал тэнгу. - Не останавливайся... Не смей! Изуку и не думал останавливаться. Он вколачивался в него сильно, глубоко, с тем самым животным ритмом, который первый раз испугал, но теперь это было правильно. Теперь Кацуки стонал, а не рычал от боли. Теперь его тело принимало каждый толчок, требовало больше, и тама текла между ними, как река в половодье, смешиваясь с чисто физическим наслаждением в единый, оглушительный порыв. - Прекрасный… Такой прекрасный… - Изуку всхлипывал, пытался через стон что-то сказать. Но он не договорил. Кацуки кончил с криком, который перешёл в беззвучный хрип. Его тело сжалось вокруг члена Изуку, и горячее семя выплеснулось на грудь мужчины. Крылья тэнгу полыхнули настоящим огнём, и этот свет осветил весь храм. Изуку, чувствуя, как Кацуки пульсирует вокруг него, кончил следом, глубоко внутри, заполняя тэнгу своим семенем. Таз поднялся вверх, пальцы вцепились в бёдра Кацуки, и он застонал. Тэнгу рухнул на мужчину, крылья опали, накрыв их обоих. Кацуки лежал на груди Изуку, и его дыхание было неровным, прерывистым, а сердце колотилось так быстро, что мужчина чувствовал его биение своей собственной грудью. - Ты... - выдохнул Кацуки, не поднимая головы. - Ты невозможный человек. - Простите, - прошептал Изуку, и его руки обняли тэнгу за талию, прижимая ближе. - Но вам ведь было хорошо? Кацуки помолчал. Потом коротко, почти беззвучно рассмеялся и Изуку даже бы сказал что смех звучал устало или даже счастливый. - Да, - сказал он. - Мне было хорошо. А теперь заткнись и дай мне полежать. Ты выжал из меня всё. Снег падал беззвучно. Крупные, влажные хлопья опускались с серого неба и ложились на черепицу храма, каменный фонарь и голые ветви старых кедров. Все звуки, шум горячего источника, крики птиц, шелест ветра в кронах были приглушены, укутаны снежным одеялом. Сколько прошло времени? Недели. Может быть, месяц. Может быть, больше. Снег скрыл осеннюю рыжую хвою, засыпал тропу, укрыл замшелые камни у источника. Зима пришла в долину и сделала её неузнаваемой. Изуку стоял на коленях на веранде и менял циновку. Старая была безнадёжно испорчена, клочья соломы, глубокие борозды от когтей, прорехи в тех местах, где пальцы тэнгу впивались в плетение в минуты наивысшего наслаждения или ярости. Мужчина аккуратно скатал её в рулон и отложил в сторону, туда, где хранились доски для починки. Новая циновка, грубая, пахнущая сухой травой и полынью, лежала рядом, и Изуку расправлял её, разглаживая ладонями каждый угол. Движения размеренные, привычные. Те же руки, что когда-то держали Кацуки за бёдра, вжимали в циновку, гладили крылья и вытирали слёзы, теперь разглаживали солому так же осторожно и терпеливо. На груди саднили старые царапины, уже давно зажившие. Скоро от них останутся только белёсые шрамы, как тот, что от кабана на предплечье. Изуку работал молча, не торопился. Поправил край циновки, заправил под деревянную планку у порога. Затем поднялся, отряхнул колени от снега и перевёл взгляд на веранду. Следы когтей. Они были повсюду, на досках у входа, на столбе, поддерживающем навес, на краю веранды, где Кацуки любил сидеть, свесив ноги. Глубокие белые борозды, которые ни с чем нельзя спутать. Изуку провёл по ним пальцами. Дерево было холодным, шершавым на месте царапин. Он не стал их затирать. Просто провёл рукой и пошёл дальше. Снег скрипел под босыми ступнями. Изуку вышел во двор. Каменный фонарь стоял, укутанный снежной шапкой, и мох, который он когда-то вычищал из трещин, снова начал пробиваться, маленькие зелёные островки на сером камне. Мужчина взял старую метлу, с потёртой ручкой, и начал обметать дорожку. Снег был лёгким, пушистым, и метла скользила по нему почти беззвучно. Он работал, и пар из рта поднимался в морозный воздух, как когда-то в то утро, когда мужчина вышел босиком на веранду, поёжился и взял метлу. Тогда был туман. Теперь снег. Тогда он был один. Теперь... Изуку остановился, почувствовал. Воздух стал плотнее, и тишина, та особая, снежная, вдруг стала ещё глубже. А потом звук. Сухой, шелковистый, ни с чем не сравнимый шорох перьев, рассекающих воздух. Изуку замер. Метла застыла в руках. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, сильнее. Он не обернулся, съёжился от ожидания. Стоял, замерев, чувствуя, как ветер, поднятый огромными крыльями, касается спины. Снежинки закружились вокруг, подхваченные потоком, и на мгновение весь двор превратился в белый вихрь. А потом на плечи легла тяжесть. Мягкая, но ощутимая. Чёрные перья скользнули по рукам и Изуку оказался укрыт полностью, с головой, двумя огромными крыльями. От них пахло лесом и исходило тепло. Оно пробиралось сквозь ткань рубахи и согревало озябшую кожу. Мужчина закрыл глаза, горячие слёзы опалили щеки. Он не сказал ни слова. Не обернулся, не попытался увидеть лицо того, кто стоял за спиной. Просто замер, укрытый, и чувствовал, как снег падает вокруг. Крылья держали снег, как держат небо, как держат ветер, как держат всё, что им доверено. Пальцы разжались. Метла упала мягко, почти беззвучно. Руки опустились вдоль тела. А за спиной, на белом, нетронутом снегу, отпечатались когтистые босые ступни. Чёрные перья касались земли, оставляя длинные, изящные борозды. И две тени, одна огромная, человеческая, вторая чуть меньше, с распахнутыми за спиной крыльями, слились в одну на снежной глади двора. Снег падал беззвучно, бесконечно. Укрывая храм, кедры, каменный фонарь и две фигуры, замершие в самом центре зимы.