Дитя дракона и дитя пустоты

Земля мёрзлая, спать на такой, всё равно что на камнях, хотя камни стали бы тёплые, если лежать на них долго. Земля тепло не держит, забирает медленно, а к утру тело становишься пустым. Рис подорожал, за него теперь дают хороший меч или двух лошадей, если лошади молодые. Старых не берут, им всё равно подыхать зимой. У нас есть рис. Пока есть. Запасов хватит до весны, если не кормить пленных. Вулкан дымит иначе, раньше он дышал ровно, пар поднимался над жерлом, белый, густой, и старухи говорили, что ками спит. Теперь он просыпается, от этого земля дрожит. По склонам пошли трещины, и в них видно красное. Чувствую ками даже здесь, осколки под кожей ноют. Он ворочается, иногда кажется, что это я ему мешаю. Ты, наверное, не знаешь про вулкан. В долине земля не дрожит. Там рис растёт, и туманы по утрам. Я толком ничего не помню, лицо, голос, как ты смеялся, если ты вообще смеялся. Помню только ты сидел на камне и смотрел на воду, а я, кажется, говорил тебе, что дракон спит. Ты положил рисовый пирожок на край источника и попросил его не просыпаться. Теперь у меня есть жемчужина, оказалось что пирожок был дарован не ками. Мне передали командование. Мать уехала обратно к вулкану, к отцу и старухам, которые молятся у священного источника. Сказала, что готов, а я не чувствую, что готов, просто делаю. Планирую вылазки, считаю припасы, решаю, кто пойдёт в дозор, а кто останется. Это не трудно. Трудно смотреть на тех, кто вернулся, и на тех, кто нет, и знать, что завтра будет то же самое. Идет пятый год, я не помню, каково это не воевать. Наверное, разучился, когда всё закончится, я не смогу просто сидеть. Буду искать врага, ждать удара. Не знаю, как перестану. Тот, кто летает со мной, устал. Он не говорит , никогда не жалуется, но я вижу. Чешуя потускнела, огонь в глотке уже не такой яркий, как раньше. После каждого боя он спит сутками и во сне дрожит. Я накрываю его плащом, не просыпается. Думаю, что однажды он просто не проснётся, и я не знаю, что тогда. Наверное, пойду пешком и буду жечь сам. У меня всегда был огонь. Только не знаю, откуда он берётся. Мать говорит от ками. Отец говорит от сердца. Не знаю, кому верить. Может, обоим, может, никому. Осень в этом году ранняя. Клёны на восточном склоне уже красные, и по утрам тонкий иней лежит на траве. Смотрю на него и думаю о том, что ты, наверное, тоже видишь осень. Здесь, в горах, луна в этом месяце особенно яркая. В полнолуние свет её падает на снежные вершины, и те сияют, как лезвия мечей, вынутые из ножен. Старики говорят, что в такие ночи ками спускаются с гор и ходят среди людей. Я не видел их, но иногда, когда ветер дует с востока, кажется, что слышу их голоса. Или это просто вой в расщелинах. В горах никогда не поймёшь, где ветер, а где духи. Там, внутри, где раньше было тихо, теперь что-то есть. Не огонь или ками. Что-то другое. Оно тянется к тебе, будто нить, что связывает два берега реки. Не знаю, как это объяснить. Не говорил об этом никому даже тем, кто рядом. Слова для этого неправильные, они всё портят. Но ты, наверное, понял бы. Ты всегда понимал странное, видел волны в досках, кормил ками пирожком. Ты верил, что это поможет. Может быть, поэтому я до сих пор жив. Когда это закончится Я хочу Если ты ещё ждёшь Кисть замерла и Кацуки смотрел на бумагу. Мокрая тушь на последнем иероглифе ещё густо блестела. Дописать не получалось, три фразы в конце обрывались. Цыкнув, юноша поднёс письмо к очагу. Конопляная бумага занялась сразу, дешёвая, она горела быстро, с лёгким треском, сворачиваясь в пепел. Иероглифы исчезали один за другим. Дверь скрипнула, заспанный Киришима просунул голову в щель, волосы растрепанны, плащ накинут на одно плечо. - Начинают. Кацуки поднялся, накинул хаори и вышел. Деревня лежала в низине, у самого подножия перевала. Пять домов, крытых потемневшей от дождей соломой, рисовое поле уже сжатое, пустое, с торчащими из мёрзлой земли острыми стеблями. Между домами вилась утоптанная тропа, и на ней, у околицы, уже собирались люди. Солнце клонилось к горам, и свет стал косым, оранжевым. Длинные, тонкие тени потянулись от домов через дорогу, они ломались на ухабах и снова срастались. Ветер дул с востока, принося запах серы и холодной золы. Где-то далеко, над хребтом, поднимался чёрный столб дыма, вулкан не спал уже несколько месяцев, но здесь, в низине, было тихо. Только ветер гудел в голых ветвях старой сосны, что росла на краю поля, да где-то в доме плакал ребёнок. Процессия уже выстроилась. Впереди несли носилки, сосновые ветки, перевязанные пеньковой верёвкой, ещё свежие, с зелёными иглами. На них лежало тело. Чистое кимоно, тёмно-синее, без гербов, перешитое из старого. Меч на груди рукоятью к лицу. Лицо накрыто белой тканью. Это Хейсуке. Пару лет назад его должны были казнить. Но мать сказала: «Рук у нас мало. Искупит вину кровью в бою». И он наконец искупил, стрелой в горло, тело принесли на рассвете. Впереди шла старуха, та что впустила отряд на ночлег. Сгорбленная, в сером кимоно, она несла курильницу, и поднимался горьковатый дым, пахнущий полынью. Старуха пела тихо, без слов, просто голос, похожий на ветер. За ней мальчишка, её внук, с чашкой риса в руках. Рис старый, но другого не было. Воины шли следом, каждый бросил на носилки горсть. Сероватые зёрна лежали теперь на ткани, мече и сложенных руках. Яму выкопали у подножия старой сосны, что росла на краю поля. Дерево кривое, с раздвоенным стволом. Под ним уже лежали те, кто ушёл раньше, могильные холмики, осевшие, поросшие сухой травой, ещё один появился сегодня. Тело опустили на циновку из соломы. Старуха поставила чашку с рисом в изголовье. Мальчишка положил узелок с сушёными фруктами. Кто-то из воинов сунул в могилу флягу с сакэ, чтобы покойный не замёрз в пути. Потом каждый подошёл, бросил горсть земли. Кацуки приблизился последним. Он стоял у края и смотрел вниз, ветер трепал волосы, холод забирался под ворот. Юноша разжал пальцы и земля упала. Затем Кацуки отошёл к краю поля, туда, где кончались могилы и начинался голый кустарник. Встал лицом к востоку, там, над горами, поднимался чёрный столб дыма, густой, он смешивался с облаками и окрашивал их в цвет пепла. Вулкан не спал. Земля под ногами едва заметно дрожала. Не так, чтобы испугаться, но достаточно, чтобы понимать, что-то приближается. Внутри, под рёбрами, сжалось, невидимая рука сдавила сердце и держала так, не отпуская. Юноша прижал ладонь к груди. Ткань хаори была грубой, холодной. Земля вздрогнула снова, сильнее, чем прежде. Где-то в деревне закричала женщина, залаяла собака. А сосна на краю поля заскрипела, и с веток посыпалась сухая хвоя. После похорон отряд остался в деревне. Кота не знал, почему. Никто не объяснял. Просто воины не ушли на рассвете, как он думал, а остались, развели костры, разложили оружие, заняли пустой дом у околицы. Бабушка сказала: «Ждут». Кота спросил: «Чего?» Она пожала плечами: «Не нашего ума дело». В первый день мальчик боялся подходить близко. Смотрел издалека, из-за угла дома, делая вид, что подметает двор. Воины были заняты, не сидели без дела, хотя Кота думал, что на войне, когда не бьются, просто лежат и едят, нет. Оказалось, они всё время что-то делали руками. Точили мечи, оселки скрежетали по стали, и звук этот получался резким, неприятным, похожим на крик сойки. Чинили сбрую, длинные ремни из сыромятной кожи, потёртые, но ещё крепкие, они сшивали их толстыми нитками, пропитанными маслом. Перебирали стрелы, проверяли оперение, отбраковывали сломанные, складывали целые в колчаны, перья на стрелах орлиные, коричневые с белым, Кота таких никогда не видел. Один воин, пожилой, с седыми усами и шрамом через всю щёку, сидел на корточках и зашивал прореху в хакама. Иголка мелькала в его пальцах, и Кота подумал, что это странно, человек, который убивает, сидит и шьёт, как бабушка. На второй день мальчик осмелел, подошёл ближе. Воины не прогоняли, скорее не замечали. Один из них, молодой, может, лет шестнадцати, возился с аркебузой, разобрал её, разложил части на тряпице и чистил ствол длинным бамбуковым прутом. Кота подошёл так близко, что почувствовал запах пороха и масла. Молодой воин поднял голову, глянул на него, ничего не сказал. Кота стоял и смотрел, как прут ходит в стволе туда-сюда, туда-сюда. Вечером того же дня мальчик увидел, двое вернулись из леса. Они шли быстро и в руках держали свёртки. У одного моток верёвки, другой с бамбуковой трубкой. Они прошли в дом, где сидел командир, и дверь за ними задвинулась. Кота понял, это те, кто ходил смотреть вперёд, разведка. Бабушка говорила, что так делают, посылают людей, чтобы те узнали, где враг, сколько его и что у него есть. А потом ждут. Дитя вулкана, командир, его звали Кацуки, Кота слышал, как его окликают воины, редко появлялся. Мальчик видел его урывками, выйдет из дома, постоит у края поля, глядя на восток, и снова уйдёт. Или подойдёт к колодцу, наберёт воды, молча, не глядя по сторонам и унесёт в дом. Один раз Кота заметил, что тот сидит на ступеньке и точит меч. Не как другие, оселок в его руках двигался медленнее, ровнее, и звук получался иной, не резкий скрежет, а спокойное, ритмичное шуршание. Командир не смотрел на меч, а снова глядел на восток. И рука его иногда замирала, а другая прижималась к груди, туда, где сердце. Кота уже видел этот жест раньше, на краю поля, и теперь узнавал его. Командир делал так не от боли, а от чего-то другого. От чего Кота не понимал. Один раз мальчик услышал, как тот говорит. Не с воинами, а с тем, красным, что спал в углу. У красного были волосы цвета увядающей листвы и глаза такого же оттенка. Они сидели на крыльце, когда солнце уже село и воздух стал синим. Командир что-то сказал негромко, неразборчиво. Красный хмыкнул в ответ. Командир цыкнул, отвернулся. Красный засмеялся тихо, без обиды и всё. Кота не понял, о чём они говорили, но ему показалось, что это был разговор старых друзей, которые могут молчать вместе и не нуждаются в словах. На третий день бабушка послала Коту отнести лепёшки. Он взял узелок, подошёл к дому, где жили воины, и остановился у двери, не решаясь постучать. Дверь оказалась приоткрыта и мальчик заглянул в щель. Кацуки сидел у очага, на коленях у него лежал лист грубой, конопляной бумаги и мужчина водил по ней кистью. Медленно, старательно, как сам Кота, который только учится писать. Мальчик видел, что командир хмурится, зачёркивает написанное и снова выводит иероглифы. Один раз он отложил кисть, потёр лицо ладонями и долго сидел так, не двигаясь. Потом снова взял бумагу, снова начал писать. Вечером того же дня вернулись ещё двое разведчиков. Грязные, уставшие, но довольные. Кота слышал, как они докладывали командиру: «Обоз на восточном склоне. Полсотни охраны, завтра на рассвете». На следующее утро, ещё до рассвета, Кота проснулся от голосов. Воины собирались, делали это быстро, без суеты, каждый знал, что брать и куда идти. Кота выбежал во двор и увидел командира. Тот стоял у колодца и набирал воду, для бабушки, понял мальчик. Кота стоял с пустым ведром в руках и смотрел. Кацуки поднял полное, легко, одной рукой и понёс к дому. Старуха всплеснула руками. - Господин, да зачем же вы… Я сама… Там внук у меня, он носит… Кацуки вытер лоб рукавом, не ответил. Уже повернулся, чтобы уйти, но старуха, словно набравшись смелости, добавила. - Он у меня хороший мальчик. Кота зовут. Мать его привезла сюда год назад, думала, воздух горный поможет, кашель у неё был. Не помог. Схоронили в конце лета, под той сосной, где вчера вашего клали. Теперь вот со мной живёт. Кацуки замер на мгновение, медленно повернул голову. Посмотрел на старуху потом перевёл взгляд на Коту. Мальчик стоял у двери, вцепившись в ведро, и смотрел исподлобья. Не испуганно, скорее настороженно, как смотрят дети, которые уже поняли, что взрослые не всегда возвращаются. Кацуки хмыкнул, потом сунул руку в рукав, достал что-то и протянул ему. Сушёная хурма, сморщенная, ещё пахнущая сладко. - Держи. Кота взял, хурма была тёплая от тела. Он хотел сказать «спасибо», но Кацуки уже развернулся и вышел. Мальчик стоял и смотрел командиру в спину. Вспомнил мать, она кашляла по ночам, держала за руку и говорила: «Ничего, Кота, горный воздух лечит». Не вылечил, теперь он жил со старухой и таскал воду из колодца. И этот человек, сын вулкана, тоже, кажется, что-то ждал. У него было такое же лицо, как у матери перед смертью. Не испуганное, просто далёкое. Будто он уже наполовину там, куда смотрит. На рассвете отряд ушёл. Кота стоял у околицы, за спиной бабушки, и смотрел. Сначала вышли разведчики, те, что вернулись вчера из леса. За ними остальные воины, цепочкой, один за другим. Последним шёл Кацуки с красным. Они остановились у края поля, там, где кончались могилы и начинался голый кустарник. Командир что-то негромко сказал, красный кивнул и начал меняться. Сначала воздух вокруг него задрожал, будто над раскалёнными камнями. Потом кожа пошла рябью, и сквозь неё проступила алая чешуя, как свежая кровь. Плечи раздались вширь, руки удлинились, пальцы обратились когтями. Хвост хлестнул по мёрзлой земле, оставляя глубокую борозду. Тело росло, извивалось, и вот уже над полем стоял рю, огромный, красный, с каменными гребнями на спине, похожими на вросшие в чешую обломки скал. Кацуки вскочил в седло, ложбину между каменными наростами на спине, рю оторвался от земли и поплыл вверх, поднимаясь всё выше. Ветер от его движения ударил Коту в лицо. У рю не было крыльев, но он плыл в воздухе, изгибаясь, словно река, текущая против неба, и тело его двигалось без видимых усилий. Под челюстью, на длинной гибкой шее, висела жемчужина. Кота задрал голову и смотрел, смотрел, забыв дышать. Он видел, как чешуя горит красным в лучах восходящего солнца, как каменные гребни на спине пульсируют в такт дыханию, как жемчужина под челюстью светится, словно маленькое солнце. Кота стоял, вцепившись в ведро, и не мог пошевелиться. Он никогда не видел ничего подобного. Никогда. Он думал, что рю бывают только в сказках, тех, что бабушка рассказывала зимними вечерами, когда ветер выл в щелях. Оказывается, нет, они живут на этом свете. Они зашли на перевал затемно. Звёзды ещё стояли высоко, холодные, колючие, и луна, тонкий серп, висела над самым хребтом, освещая всё бледным, призрачным светом. Горная тропа вилась узко между скал, осыпалась под ногами, местами не шире двух ступней, поставленных рядом. Камни, сглаженные ветрами и дождями, были скользкими от ночной изморози. Воины шли цепочкой, по одному, и каждый держался за выступы, корни сосен и щели в скалах, чтобы не сорваться в туман, что клубился внизу. В разреженном горном воздухе каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком. Впереди шли разведчики, те двое, что вернулись накануне. Они знали тропу и двигались быстро, почти бесшумно, ступая на носки, поверх соломенных сандалий они намотали полосы мягкой кожи, чтобы гравий не хрустел под ногами. За ними остальные, растянувшись на сотню шагов. Кацуки следовал в середине цепочки. На нём были тёмно-синие хакама, заправленные в краги из выделанной оленьей кожи, и дзёмон, накидка из просмоленной ткани, защищавшая от ветра и влаги. Меч висел на поясе, рукоять он обмотал тёмной тканью, чтобы та не блестела в лунном свете. Позади шёл Киришима. В человеческом обличье он всё равно занимал почти всю ширину тропы, плечистый, тяжёлый, с длинными руками. Короткий меч был приторочен к его бедру, а за спиной висел охотничий лук, с тетивой из оленьих жил, натянутой так сильно, что даже в темноте видно, как она туго обвивает роговые накладки на концах. На поясе болталась фляга из высушенной тыквы, такая же, как у остальных, но на его широком теле она казалась игрушечной. На перевале тропа расширилась, образовав небольшую площадку, обдуваемую всеми ветрами. Здесь, у груды камней, сложенных конусом, воины остановились. Это старое место, путники складывали камни в подношение духам гор, чтобы те пропустили и защитили в пути. Камни лежали разные, большие и маленькие, гладкие и шершавые, некоторые поросли мхом толщиной в палец, другие свежие, почти не тронутые временем. Рядом с грудой стоял низкий каменный фонарь с выбитыми по краям иероглифами, которые уже почти стёрлись от ветра и дождей. Рядом с фонарём лежали ещё несколько подношений. Глиняная чашка с засохшей рисовой кашей, два истлевших куска непонятно чего и посеревший боккен. У края площадки стояла деревянная табличка соку-хи, высотой по пояс взрослому мужчине. Иероглифы вырезаны глубоко, но краска давно облупилась, и прочитать имя ками можно было, только если подойти вплотную и прищуриться. - Надо задобрить, - сказал один из воинов, пожилой, с седыми усами и шрамом через всю щёку. Тот самый, что зашивал хакама в деревне. Он уже наклонялся, подбирая с земли плоский камешек, тёмный, с острыми краями. - Тэнгу не любят, когда через их перевал ходят без подношения. Он коснулся каменным губ, что-то прошептал, так тихо, никто не расслышал, и положил его у подножия груды. - Тэнгу? - молодой, тот, что чистил аркебузу, сплюнул и тоже наклонился за камнем. - Здесь не тэнгу, дед. Здесь Горный Старец живёт. Мне бабка рассказывала. Он путников проверяет если сердце чистое пропустит, если нет сбросит в пропасть. - Горный Старец это для паломников, - отозвался третий, с повязкой на руке. Он уже держал в руке гладкую гальку, похоже поднятую ещё на тропе. - А мы воины. Нам надо тэнгу молиться. Он сам воин, поймёт. - Тэнгу гордый дух, - не согласился четвертый. - Он гордость наказывает. А мы не на битву идём, мы на засаду. Засада это хитрость. Хитрость тэнгу не по нраву. - А кому по нраву? - спросил Киришима. Воины задумались. - Может, кицунэ. У них огненные хвосты, они умеют оборачиваться людьми. Один мой знакомый купец рассказывал, в горах встретил женщину в белом кимоно. Она предложила провести через перевал за горсть риса. Он согласился, женщина привела его туда, куда надо, взяла рис, поклонилась и стала лисицей и пропала в тумане. - Лиса это для купцов, - отрезал молодой. - Лиса поможет обмануть врага, но в бою не спасёт. - А может, просто положить камень? - сказал Киришима. - Без имён, нужный дух сам знает, кому подношение. Воины замолчали, повернулись к Кацуки. Тот стоял чуть в стороне от груды, глядя на восток, туда, где небо начинало светлеть. Потом наклонился, поднял с земли камень с прожилками кварца. Зажал его в кулаке, подошёл к груде и положил на самую вершину без слов, молитвы, даже не шевеля губами. Воины переглянулись, седоусый хмыкнул, бросил свой камешек сверху, тот звякнул о другой и замер. Молодой добавил свой, плоский, круглый, скатился по склону груды и остановился у самого основания. Остальные тоже наклонились, подобрали камни, кто с земли, кто отколол от выступа скалы и положили их у подножия. Груда стала чуть выше, и теперь на её вершине чёрным пятном выделялся гладкий камень Кацуки. Киришима, проходя мимо, наклонился и положил сосновую ветку, которую сорвал по дороге. Зелёную, с ещё влажными от тумана иглами. На конце ветки висела маленькая шишка, липкая от смолы. После перевала тропа снова пошла вниз. Сначала полого, по осыпи, а потом круче, камни крошились под ногами, и воины то и дело хватались за ветки кустарника, чтобы не скатиться. К полудню отряд спустился в небольшую лощину, здесь, у подножия скалы, бил родник. Вода ледяная и чистая, пахла камнем и талым снегом. Рядом с родником кто-то поставил маленькую каменную фигурку дзидзо с потёртой красной накидкой на каменных плечах. У подножия фигурки лежали несколько старых монет с квадратными отверстиями и увядший цветок. Воины остановились на привал. Развели небольшой костёр, чтобы не привлекать внимания, и теперь сидели вокруг, грели руки, жевали холодные рисовые шарики, завёрнутые в листья бамбука. Кацуки отошёл в сторону. Сел на старую сосну, поваленную не то ветром, не то землетрясением и снова смотрел на восток. Горы здесь расступались, и в просвете между вершинами виднелся вулкан. Чёрный дым поднимался над ним, смешиваясь с облаками, и небо над хребтом было тёмным, словно намечалась гроза. Киришима подошёл неслышно. В человеческом обличье он двигался тяжелее, чем в драконьем, но всё равно умел появляться внезапно, тень, скользнувшая по камням. Он сел рядом, на тот же ствол, и дерево заскрипело под его весом. Молчание длилось долго. Воины у костра переговаривались вполголоса о чём-то простом, о рисе, о том, что дров мало. Ветер шевелил ветви старых сосен, и звук этот был похож на дыхание спящего зверя. - Ты опять за своё, - сказал Киришима. Кацуки не ответил. Он сидел, ссутулившись, уперев локти в колени, и смотрел на вулкан. Одна рука, уже несколько месяцев как постоянно лежала на груди там, где сердце. Пальцы держали ткань хаори, разжимались, сжимались и разжимались. Дышал он странно, коротко, рывками, словно воздух застревал где-то на полпути. - Дыши, ты неправильно дышишь. Так нельзя. - Я знаю, как дышать, - буркнул Кацуки. - Не знаешь. - Рю покачал головой. - Ты дышишь, как раненый зверь. Мелко и часто. От этого сердце колотится быстрее, а должно медленнее. Вот, смотри. Он положил руку себе на живот, чуть ниже пупка, туда, где по учению дзэн находится тандэн, центр жизненной силы и глубоко вдохнул. Живот поднялся, опустился. Медленно, ровно. На его широкой груди шрамы, похожие на трещины в скале, чуть разошлись при вдохе. - Вот так. Вдох и держишь. Потом выдох. Я в горах так делаю, когда огонь внутри слишком сильно горит, это помогает. Кацуки хмыкнул, но через мгновение выпрямился и попробовал. Вдох, задержал, выдох. Плечи чуть опустились. - Не помогает. - Врёшь. Кацуки фыркнул и перевел взгляд на вулкан, и пальцы его снова сжали ткань на груди. Старая бусина выглянула из-за ткани, легла на грудь. Там под кожей, где застряли части Акаинэмури горело тепло. То самое, что раньше пульсировало ровно и спокойно, а теперь изменилось, затихло. Словно уголёк, присыпанный золой, снаружи не видно, но если подуть то вспыхнет. - Оно… Тлеет и я не знаю, что это значит. Может, он умирает, спит или его чем-то опоили. Я не знаю. Теплится и от этого ещё хуже. Киришима тоже поднял взгляд на горы. Дым поднимался над жерлом и таял в небе. Ветер донёс запах серы, слабый, почти неразличимый, но знакомый. - У нас, когда связь затухает, это не значит, что всё кончено. Пока угли тлеют, огонь можно раздуть. Всегда, нужно только быть рядом. - Я не рядом. Я здесь. А он где-то… Я даже не знаю, где. - Но ты чувствуешь. - Киришима повернулся к Кацуки. - Чувствуешь ведь? Юноша закрыл глаза, вдохнул теперь уже глубже, задержал, выдохнул. Там, внутри, где раньше бушевал и горел огонь, тихо. Но в этой тиши теплилось слабое, далекое нечто. Кто-то там, далеко, дышал и сердце его билось. - Чувствую. - Значит, он жив. - Рю пожал плечами, словно это было самой очевидной вещью в мире. - Жив, значит, найдётся. А когда найдёшь, раздуешь жар. Кацуки хмыкнул. - Ты говоришь так, будто это просто. - А что сложного? - Киришима широко улыбнулся, обнажив клыки. - Ты же Бакуго. Огонь это твоя суть. Раздуть уголёк для тебя, что может быть легче? Кацуки убрал руку от груди, выпрямится, посмотрел на Киришиму. Хотел сказать что-то резкое, по привычке, но осёкся. Вместо этого - Спасибо. Слово вышло коротким, неловким. Рю моргнул, затем улыбнулся ещё шире. Рассвет ещё не наступил, небо над восточным хребтом посерело. Туман, что с вечера лежал в низине, начал редеть, и сквозь него проступили очертания скал. Где-то высоко, в расщелине, крикнула птица. Ей ответила другая и тишина сомкнулась обратно. Кацуки лежал на каменном выступе спины, под ним, распластавшись по склону, замер рю. Чешуя его в сером свете казалась тёмно-бордовой, как запёкшаяся кровь. Он не двигался, только алые глаза медленно следили за дорогой внизу. Та вилась по дну ущелья, узкая, стиснутая скалами. Местами её перегораживали старые валуны, замшелые, обкатанные дождями, местами она ныряла под нависающие козырьки, где камень нависал над тропой, образуя естественные галереи. В ущелье было тихо, ветер гудел в расщелинах, где-то далеко, на востоке, поднимался чёрный столб дыма. Идут. Кацуки и сам уже слышал. Скрип колёс, цоканье копыт, приглушённые голоса. Колонна выползала из-за поворота, десяток повозок, несколько всадников впереди, может, два десятка охраны. Северяне кутались в плащи, прятали лица от ветра. Они шли медленно, не ожидая нападения. Кацуки поднял руку, воины на склонах замерли. Он видел их тени среди камней, неподвижные обломки скал. Седоусый на левом фланге, молодой с аркебузой на правом, остальные рассредоточены вдоль ущелья, каждый знал свою цель. Первая повозка поравнялась с валуном. Он опустил руку и рю прыгнул со скалы, и падение его оставалось беззвучным, как у совы, пока тело не врезалось в колонну. Первая повозка взлетела в воздух, разбросав мешки. Кацуки ждал, что из них посыплется рис, но вместо риса повозка оказалась пустой. Солома, тряпки и камни. Те, кто сопровождал обоз бросились бежать. Юноша резко вдохнул. Охрана обоза должна была защищать груз, а эти просто исчезали между скал, словно их и не было. Будто они с самого начала не собирались вступать в бой. Ловушка! И тогда ударил лёд. Сначала воздух резко похолодел, до ломоты в костях. Дыхание перехватило, изо рта вырвался пар и тут же замёрз, осыпавшись ледяной крошкой. А потом в тишине раздался звук. Тонкий, хрустальный звон тысячи колокольчиков, подвешенных к ветвям невидимого дерева. Это пел рождающийся в мгновении лёд. Кацуки поднял голову. В воздухе, прямо из ничего, возникали кристаллы. Сначала крошечные, как пыльца, вспыхивали в сером свете и гасли. Потом больше, снежинки, что не падали с неба, а появлялись прямо здесь, на уровне глаз, и начинали свой танец. Они кружились, сплетались, срастались друг с другом, образуя тончайшие нити, а нити сплетались в кружево, а кружево нарастало слоями, и вот уже вокруг дракона поднималась стена, сотканная из мириадов ледяных цветов. Это было красиво, так что захватывало дух. Прекрасно, и на мгновение Кацуки забыл, что это оружие. Лёд рос отовсюду, обтекал рю, сковывая со всех сторон. Лапы дракона, только что крушившие повозки, покрылись инеем, и иней пополз выше, превращаясь в корку, а та в панцирь. Хвост, занесённый для удара, застыл в воздухе, схваченный ледяными путами. Рю взревел, жемчужина блеснула, густой поток пламени ударил в лёд, и тот зашипел, пошёл паром, но не растаял. Вместо этого пар замёрз снова, и на месте одной стены выросла другая, ещё толще и крепче. Лёд питался сам собой, чем больше его разрушали, тем сильнее он становился. Рю оказался прикован к земле. Он бился, рычал, чешуя вспыхивала алым, каменные гребни на спине пульсировали, пытаясь разбить оковы, а лёд держал. Кацуки спрыгнул с седла, приземлился на ноги, когда ладони уже горели. Он огляделся в поисках источника такой разрешительной силы и увидел. В центре ущелья, там, где дорога делала поворот, стоял человек, тёмное косодэ, перехваченное широким оби с гербом, что Кацуки видел на перехваченных посланиях, Тодороки. Волосы незнакомца собраны в низкий хвост. Левая половина головы белая, правая красная. Шрам на левой стороне лица старый, багровый, от виска до подбородка. Мужчина стоял неподвижно, опустив руки, и от него исходил древний холод. Такой чувствуют вершины гор, куда никогда не ступала нога человека. Этот холод царит в сердце Юки-онны, снежной девы, что приходит в метель и забирает души. Шото поднял левую руку. От ледяной стены отделились длинные, острые копья, каждое с человеческий рост. Звенящие в воздухе тончайшие смертельные грани. Первое рю сбил хвостом, лёд разлетелся тысячей осколков, и каждый вспыхнул на лету, как звезда. Второе лапой. Третье вонзилось в бок. Четвёртое. Пятое. Они били методично, одно за другим, и каждое забирало у рю частицу сил. Кацуки побежал вперёд, ладони вспыхнули. Взрыв ударил, расколол лёд, еще и еще раз. Шото перевёл взгляд на Кацуки. Копья, что шли на рю, сменили направление и развернулись к Бакуго. Они окружили его, сомкнулись кольцом, и воздух вокруг стал таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Кацуки двигался, уворачивался, взрывал, но их было слишком много. Одно скользнуло по рёбрам, разорвав хаори. Второе ударило в плечо, не пробило, но сбило с ног. Юноша рухнул на землю и тут же вскочил, ладони горели так, что свет от них отражался в ледяных стенах, и в этом свете снежинки, танцующие вокруг Шото, казались золотыми. Киришима! Уходи! Забирай людей! А ты?! Я его задержу. Отходи. Приказ. Рю замер, затем начал подниматься. Лёд трещал, крошился, собрав последние силы, рю рванулся из пут. Каменные гребни на спине вспыхнули алым, хвост хлестнул по стене, и та пошла трещинами. Кацуки ударил плечом, врезался всей массой, вложив в удар инерцию разбега. Шото отлетел назад, устоял. Его правая рука, та, что отвечала за пламя, схватила Бакуго за запястье и вывернула. Левая занесла ледяной сформировавшийся ледяной осколок, Кацуки перехватил. На мгновение они замерли лицом к лицу, сцепившись, как борцы. Дыхание смешалось, пар изо рта Тодороки касался щеки Бакуго. Пот с лица Кацуки капал на лёд в руке Шото и замерзал на лету. И в этот момент оба почувствовали запах. Не тот, что идёт от одежды или кожи. Не пот, гарь или сера, въевшаяся в волосы за годы войны. Запах, идущий изнутри. Кацуки вдохнул и замер. Аромат ударил в ноздри, ущел в самую глубину груди, и что-то внутри него откликнулось. Ноздри Шото дрогнули. Разноцветные глаза расширились. Запах Бакуго казался другим, не похожим на его собственный, но в нём было то же самое, жар, сдерживаемый волей, пламя, запертое в клетку из плоти. И что-то ещё, след. Тень другого, более сладкого, мягкого, въевшегося в саму суть этого человека. Они стояли неподвижно. Снежинки, казалось, замедлили свой бег. Дым от горящих повозок застыл в воздухе. Двое, чья природа только что узнала себя в другом. Земля под ногами дрожала. Вулкан не спал уже несколько месяцев. Землетрясения стали привычными, но теперь движение усилилось. Камни на склонах зашевелились, мелкая осыпь потекла вниз. Кацуки встряхнул головой и ударил снова. Он не понимал, что это было, не хватало времени. Бой не ждал. Ладони вспыхнули, и площадной взрыв обрушился на Шото, сметая всё на своём пути. Скалы дрогнули, огромный валун, что стоял у дороги, треснул и разлетелся осколками. Тодороки отбросило назад, он вскинул левую руку, и лёд вырос перед ним монолитной стеной, в три человеческих роста. Взрыв ударил в неё, и стена покрылась трещинами, но выдержала. Кацуки бил снова и снова, каждый взрыв мощнее предыдущего. Он не целился, выжигал пространство перед собой. Камни плавились, земля горела. Шото то и дело переходил в наступление, лёд кружил потоком, замерзая на лету. Кацуки прыгнул через него, взрывая всё на пути. Один не давал отступить другому, а ущелье содрогалось от ударов. Земля дрожала всё сильнее. Огромный валун на восточном склоне покачнулся и пополз вниз, увлекая за собой другие камни. Шото и Кацуки не видели этого. Бакуго выбросил обе руки вперёд, и два взрыва слились в один огромный. Ущелье осветилось всполохами ослепительной волны. Шото выставил лёд, но удар был слишком силён. Ледяная стена треснула, Тодороки отлетел назад, врезался спиной в скалу. Кацуки пошёл медленно вперёд, его ладони мерцали, как разорванные напополам два куска солнца. Шото поднял левую руку, и лёд пошёл сотнями копий, те взрывались одно за другим, но несколько достигло цели, плечо и бедро Бакуго. Кацуки готовился к прыжку и вдруг внутри надорвалось. Связь, что тлела под рёбрами все эти годы. Что-то, что было вплетено в саму его суть с рождения. То, что связывало его с вулканом, с ками, с огнём в его крови. И одновременно далеким образом из детства, с Деку. С тем, кто ждал. С тем, кто был его парой. Связь лопнула и истлела оставляя после себя ничего кроме пустоты. Сначала уничтожающая тишина, абсолютно неестественная, казалось резко то что всегда присутствовало на фоне замолкло. А потом удар меж ребер, будто кто-то взял сердце и сжал. Кацуки закричал. Дикий вой вырвался из горла, нечеловеческий, похожий на рёв раненого зверя. Колени подогнулись. Он рухнул на землю, вцепившись пальцами в мёрзлые камни. Перед глазами плыл образ, неузнаваемый и знакомый одновременно. И вулкан на востоке взорвался. Вершина Акаи Нэмури раскололась, из трещины ударил столб алой, ослепительной лавы. Он поднимался всё выше, разрывая облака. Небо окрасилось багровым, чёрный дым закрыл солнце. Грохот стоял такой, что его, наверное, слышали за сотни ри от этих гор. Скалы в ущелье треснули и начали рушиться. Восточный склон пополз вниз, огромная каменная лавина, сметающая всё на своём пути. Земля под ногами Шото пошла трещинами, и из них вырывался обжигающий пар. Кацуки не шевелился, лишь его плечи вздрагивали. Ладони, всё ещё дымящиеся, лежали на камнях. Он смотрел на восток, глаза алые, как лава, были пусты. Остекленевшие они не видели ничего. Лёд начал расти, прозрачные прутья поднимались один за другим, покрытые тончайшим узором морозных цветов. Бакуго не сопротивлялся, он стоял на коленях и смотрел, как ледяные прутья закрывают горизонт. Багровое небо и чёрный дым над вершиной, а потом лёд сомкнулся. Где-то под северным крылом замка, в недрах каменного фундамента, была темница, о которой не знали даже стражи. Старые подземелья, забытые ещё при строительстве, куда не доходил свет ни днём, ни ночью. Сюда не спускался никто, кроме палачей и тех, кто отдавал приказы. Темнота здесь густая, влажная, она забиралась в лёгкие с каждым вдохом, оседала на языке металлическим привкусом, липла к коже холодной испариной. Ни окон, ни светильников. Только сырость, камень и время, которое текло иначе, медленно. Где-то капала вода. Капля срывалась с невидимого свода, летела вниз и разбивалась о камень. Восемь ударов сердца между каплями. За долгие месяцы этот ритм стал частью мира, таким же привычным, как собственная боль. Изуку лежал на полу, подтянув колени к груди. Солома под ним давно сгнила, превратившись в труху, и тело касалось голого камня. Пальцы, сломанные в первые же недели, срослись неправильно, торчали неровными буграми под кожей, и каждое движение ими отдавалось тупой, ноющей болью. Он потерял счёт дням где-то после третьего месяца. Свет перестал существовать. Голоса, те, что шипели проклятия и выкрикивали вопросы сменились шёпотом, потом молчанием, потом только звуком собственного дыхания и каплями воды. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. И в один день шаги, тяжёлые, грубые, не те, которыми ходили палачи. Несколько пар с ними скрип старой деревянной двери. Изуку замер, сердце пропустило удар, а затем забилось чаще и юноша испугался его громкого гулкого звука. Не один. Я не один. Мысль была глупой, детской, недостойной человека, который провёл в темноте больше года. Но она была. И от неё стало тепло в груди, где ещё оставалось что-то живое. Шаги прошли мимо его двери. Остановились у соседней камеры, той, что за стеной. Лязгнул засов, кто-то коротко и зло выругался. Потом глухой удар. Тело упало на камень. Изуку прижался ухом к холодной стене, затаив дыхание. Тишина. Потом стон. Тяжёлый, рваный, полный боли. И частое дыхание, прерывистое, с лёгким свистом на выдохе. Живой! Он живой. Он здесь. Я не один! Восторг был горьким и сладким. Он длился недолго, несколько ударов сердца, пока разум не включился снова. И тогда пришёл страх. Кто он? Что он сделал? Почему его бросили туда, где гниют такие, как я? Что он совершил, чтобы оказаться на том же дне, что и я? Изуку отодвинулся от стены. Свернулся в клубок, поджав колени к подбородку. Кривые, бесполезные пальцы вцепились в плечи. Может, он убийца. Может, предатель. Может, он хуже, чем те, кто пытал меня. А может… Он не договорил даже мысленно. Не хотел додумывать. За стеной рваное, тяжелое дыхание продолжалось. Иногда слушались болезненные стоны, но те быстро затихали. Изуку слушал и считал вдохи. Но теперь свои и чужие. Вода капала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. И два дыхания, одно ровное, спокойное, привыкшее к боли, второе тяжёлое, рваное, ещё не смирившееся с тем, что его сюда бросили.