Стекло и Пепел.

«Он носил клеймо на лице, и это клеймо было его собственным лицом».

      Каждое утро Драко Малфой просыпается в 6:15. Он уже давно не заводит будильник. Ровно в 6:14 глаза открываются сами, и следующие тридцать секунд тело остаётся неподвижным — взгляд в потолок, тишина и счёт ударов сердца.       Сегодня вторник. Он знает это, даже не глядя в календарь, потому что сегодня из носа пойдёт кровь. Он чувствует это.       Драко садится на кровати и запускает руки в волосы, устало выдыхая. Комната — маленькая спальня в лондонской квартире, которую он снимает, потому что не может больше жить в Мэноре. Там слишком много теней. Слишком много воспоминаний. Слишком много комнат, в которых кто-то кричал. Там всё слишком.       Он встаёт и идёт в ванную. Смотрит в зеркало. Из зеркала на него смотрит человек с серым лицом, тёмными кругами под глазами и тонкими, как бумага, крыльями носа. Драко Малфой двадцати лет выглядит лет на тридцать пять точно.       Он наклоняется над раковиной. Кровь начинает идти ровно через минуту. Тёплая, солоноватая, густая. Она течёт не быстро, но и не останавливаясь, и Драко ждёт, глядя, как красное смешивается с белым фаянсом и разбегается по эмали тонкими ручейками.       По вторникам и четвергам — кровь из носа.       По средам — тремор правой руки.       По пятницам — боль в позвоночнике, такая, что хочется вырвать его из тела. Он знает своё расписание лучше, чем любой целитель.       Кровь останавливается через четыре минуты. Драко умывается холодной водой, чистит зубы, бреется. Движения механические, отточенные годами привычки. Он не смотрит себе в глаза.       Выходит из ванной. Одевается. Белая рубашка. Чёрный пиджак. Чёрные брюки. Никаких мантий. В Министерстве мантии носят только старики и бюрократы. Он носит маггловскую одежду, потому что она не напоминает ему о школе и ужасах войны.       Перед выходом подходит к окну. Лондонское утро серое, хмурое, холодное. Январь. На стекле — его отражение, наложенное на город. Драко смотрит на себя и на город одновременно.       Иногда ему кажется, что умер два года назад, когда чинил исчезательный шкаф, и всё, что происходит сейчас, — просто долгий, затянувшийся сон перед окончательной темнотой. Драко отворачивается.       На тумбочке лежит письмо от матери. Сова принесла его пару дней назад и до этого утра у него не было времени прочитать.       «Мой дорогой мальчик, Драко.       Сегодня ночью мне приснился сон. Ты был маленький, лет пяти, и упал с метлы в саду — помнишь тот старый дуб, который отец велел спилить, потому что тень от него падала на розы? Ты расшиб коленку и не плакал. Ты сидел в траве, смотрел на кровь и молчал. Я прибежала, хотела обнять, а ты отстранился и сказал: «Я сам, мама».       Я проснулась и долго-долго лежала в темноте.       Драко, ты до сих пор не плачешь. Ты до сих пор говоришь мне «я сам». Но ты не маленький, и метла здесь совсем ни при чём. Я вижу твои фотографии в «Пророке». Ты худеешь с каждым месяцем. Под глазами тени, которых не было даже после… после всего.       Я горжусь тобой. Я должна это говорить чаще, хоть в нашей семье не принято говорить такие вещи. Люциус считает, что слова обесценивают чувства. Может быть и так. Но я хочу, чтобы ты знал: я просыпаюсь каждое утро и думаю о тебе. Я молюсь. Да, я, Нарцисса Малфой, молюсь. Хотя и не знаю кому. Молюсь, чтобы у тебя был хороший день. Чтобы боль ушла. Чтобы кровь не шла слишком долго.       Я знаю, ты не говоришь мне о боли. Ты думаешь, что защищаешь меня. Мой глупенький мальчик. Я твоя мать. Я чувствую каждую твою секунду на расстоянии. Когда тебе плохо, у меня немеют пальцы. И как бы я их не разминала — это не помогает. Когда ты не спишь ночами, я тоже не сплю. Мы связаны, Драко. Никакой Волдеморт, никакой ритуал, никакая война не разорвут эту связь.       Люциус спрашивал о тебе. Он не говорит этого, но он ждёт. Каждый вечер он садится в кресло у камина и ждёт. Он думает, я не замечаю. Но я замечаю всё.       Приезжай. Пожалуйста. Хотя бы на день. Тинки испечёт твой любимый пирог с яблоками. Только приезжай.       Я хочу обнять тебя. Просто обнять. Ты позволишь мне?       Твоя мама.       P.S. Я отправила тебе тёплый шарф, который связала сама. Он некрасивый, петли кривые, но я распускала его семь раз, пока не получилось. Пожалуйста, носи его. Зима в Лондоне холодная, а ты никогда не одеваешься по погоде.       P.P.S. Если ты не приедешь — я приеду сама. И привезу пирог. Даже если ты не откроешь дверь. Я буду сидеть на лестнице и ждать. Как тогда, когда тебе было шесть лет и ты заперся в спальне, потому что я не купила тебе очередную новую метлу. Помнишь? Я просидела три часа. Ты открыл. Ты всегда открываешь.       Я подожду и сейчас.»       Драко дочитал письмо до конца.       Он стоял неподвижно, глядя на кривые строчки, на кляксу в углу, на след от слезы, расплывший чернила в постскриптуме. Мать никогда не плакала. Даже когда Волдеморт стоял в их гостиной. Но она плакала сейчас. Он провёл пальцем по бумаге.       Шарф лежал на тумбочке — серый, толстый, с неровными петлями и дырочками там, где мать сбивалась со счета. Драко взял его и поднес к лицу.       Пахло домом. Пахло мамой. Пахло детством, которого у него почти не было.       Письмо осталось лежать на тумбочке. Он не ответил. Не знал, что ответить матери. И как объяснить ей, что Люциус спрашивает о нём только затем, чтобы узнать, не потерял ли сын ту жалкую должность, которая помогала ему жить.       Он замотал шарф вокруг шеи, поверх рубашки — точь-в-точь как в детстве, когда Нарцисса кутала его перед выходом на улицу. Затем взял со стола папку, пальто, трость — не для опоры, для защиты, для дистанции — и шагнул в холод.       Но шарф был на нём. И мать, где-то далеко, в Лионе, вдруг улыбнулась сквозь слёзы — почувствовала: он надел.

***

Апрель, 1998, за месяц до Победы.

      Малфой-мэнор пахнет страхом и сухими травами, которые Беллатриса жжёт в каждой комнате, чтобы отогнать дурные мысли. Волдеморт не выходит из личных покоев уже третьи сутки. Говорят, его тело гниёт заживо. И он ищет новый сосуд.       Драко вызывают на закате. Солнце садилось за окнами Мэнора, заливая гостиную кроваво-красным светом. Драко стоял на пороге и смотрел, как его собственные тени тянутся по паркету, длинные, искажённые, чужие.       Волдеморт ждёт его возле круга чёрного камня, выложенного прямо на полу. Вокруг горят чёрные свечи, пахнет серой и чем-то сладким, приторным — запахом, который Драко потом будет чувствовать в приюте, в палатах умирающих «Осквернённых».       — Подойди, Драко, — голос тихий, почти ласковый. Мужчина знал: чем ласковее голос, тем страшнее будет, если ослушаться.       Драко подходит. Он старается не смотреть на лицо Лорда — оно похоже на восковую маску, которая плавится. Красные глаза горят, но в них уже нет прежней силы.       — Твой отец уже давно гниёт в подвале, — произнёс Волдеморт. — Твоя мать умоляла на коленях, чтобы я пощадил её никчёмную жизнь. Я даю тебе выбор, Драко. Ты примешь мой дар — или я прикажу напоить Нарциссу ядом медленного действия. Она будет умирать мучительно целый год. И ты будешь наблюдать, слушать её крики каждую ночь, но ничем не сможешь ей помочь.       Волдеморт улыбается — это страшное зрелище, треснувшие губы, обнажающие жёлтые зубы.       Драко молчал. Горло пересохло так, что слова застревали, как кости.       — Так примешь ли ты мой дар?       Говорить он не мог. Думал о матери. О её руках, что гладили его по голове, когда в пять лет Драко упал с метлы. О голосе, что пел колыбельные, заглушая крики. Слова дались с трудом — вырвались, наконец, наружу.       — Я согласен, — шепчет Драко и шумно сглатывает. Он знает, что Лорд не шутит. Он видел, как умирали другие. — Что я должен сделать?       — Perpetua Heredis. Вечный наследник. Ты станешь моим новым домом, Драко. Твоя магия, твоя кровь, твоё тело — всё будет моим. А ты останешься внутри и будешь смотреть, как я управляю миром. Разве это не честь?       Честь.       Драко хотелось закричать. Хотелось убежать. Хотелось выхватить палочку и убить себя, чтобы не видеть этого.       Волдеморт не собирался убивать его. Он собирался войти в него. Встроить своё ядро в кровь Драко, срастить две магии в одну, создать идеальный сосуд, который можно использовать как запасное тело.       — Подойди ближе, мальчик мой, в круг, — прошипел Тёмный Лорд.       Позади себя Драко слышит лёгкие шаги.       — Беллатриса, — кивает ей Лорд.       Беллатриса подталкивает Драко вперёд. Он делает шаг, другой — и оказывается внутри круга.       — Раздевайся до пояса, — командует она. — И ложись.       Драко стягивает рубашку. Воздух в комнате ледяной, но его бьёт дрожь не от холода. Он ложится на алтарь — каменную плиту, наколдованную в центре круга, и холод пробирает его до костей.       — Не дёргайся, мальчик, — шепчет она ему в ухо. Голос ласковый, почти мурлыкающий. — Ты делаешь великое дело. Ты войдёшь в историю.       Драко хотел бы кричать, что не желает становиться историей. Что ему всего семнадцать, и он хочет просто жить — не умирать и не быть чьим-то сосудом. Но он молчит.       Беллатриса наклоняется над ним. В её руке серебряный нож — длинный, тонкий, с рукоятью из кости.       — Не дыши, — говорит она. И начинает резать.       Она чертит руны на его груди. Неглубоко, но кожу жжёт, будто кислотой. Драко кусает губы до крови, чтобы не закричать. Беллатриса работает быстро, уверенно — она делала это сотни раз, на пленниках, на врагах, на тех, кого приносила в жертву своему Лорду.       — Хороший мальчик, — шепчет она, заканчивая последний символ. — Тихий. Послушный. Таким и должен быть наследник.       Она выпрямляется, кивает Волдеморту.       Лорд подходит. В руках у него чаша из обсидиана — чёрная, глубокая, внутри дымится какая-то жижа.       — Пей, — приказывает он.       Беллатриса приподнимает голову Драко и подносит чашу к его губам. Он пьёт. Вкус — металл, гниль и что-то невообразимо сладкое, от чего сводит челюсти. Организм пытается вытолкнуть, желудок сжимается, но Беллатриса зажимает ему рот и нос ладонью.       — Глотай, — шипит она. — Глотай, или я заставлю тебя выпить всё до капли, даже если придётся резать глотку.       Драко глотает. Жидкость течёт внутрь, обжигая пищевод, и он чувствует, как она растекается по телу, ищет его ядро, обволакивает, душит.       Волдеморт подал ему кинжал.       — Режь ладонь, — приказывает он.       И Драко послушно принял кинжал. Руки не дрожали. Он удивился этому — должен был дрожать, но не мог. Страх был таким сильным, что парализовал всё, кроме самого необходимого.       Он резанул по своей левой ладони. Кровь хлынула тёплая, густая, ярко-алая на фоне белого камня алтаря. Волдеморт протянул свою руку.       — Прикоснись же ко мне, — приказал он и протянул свою окровавленную ладонь.       Драко прикоснулся.       И мир взорвался.       Драко помнит это ощущение до сих пор. Как будто в него вливают расплавленный металл. Магия медленно перетекает.       Драко был в огне. Не снаружи — внутри. Каждая клетка его тела загорелась одновременно, и это не было метафорой. Он действительно горел изнутри. Его собственная магия — маленькое, юное, ещё неокрепшее ядро — кричало, пытаясь вытолкнуть чужое.       А чужое лилось.       Магия Волдеморта была старой. Тысячи лет, тысячи смертей, десятки ритуалов, крестражи, воскрешения, кровь врагов и слёзы жертв — всё это втекало в него, разрывая, распирая, уничтожая.       Драко видел. Видел глазами Волдеморта — убийства, пытки, победы, падения. Видел, как он делает первый крестраж. Видел Гарри Поттера на кладбище, привязанного к надгробию.       Видел всё.       И чувствовал всё.       Боль. Ненависть. Страх. Торжество. Одиночество. Бесконечное, ледяное одиночество человека, который убил в себе всё человеческое.       — Прими, — шептал Волдеморт. — Прими меня и стань мною.       Драко не мог сопротивляться. Он просто сжимал руку Волдеморта и горел.       Видел глаза Волдеморта — красные, торжествующие, уже не человеческие. Беллатриса смотрела на это с благоговением. Её глаза блестели от слёз восторга. Её Лорд становился бессмертным. Её Лорд будет жить вечно. Она сжимала свободную руку Драко и шептала: «Прими его, мальчик. Прими».       И вдруг — удар.       Снаружи, где-то далеко, кто-то произносит имя.       Волдеморт.       Табу, висящее на имени, взрывается в магическом эфире. Ритуал, требующий абсолютной концентрации, срывается. Магия, уже наполовину вошедшая в Драко, захлопывается — не полностью внутри, не полностью снаружи. Драко почувствовал это как удар молнии.       Чужое ядро внутри него дёрнулось, забилось, попыталось вырваться обратно. Своё — сжалось в точку, защищаясь.       Они столкнулись.       Как два поезда на полном ходу. Как волны в море, встречающиеся с противоположным ветром.       Волдеморт отшатнулся. Его тело дёргается, глаза расширяются, рот открывается в беззвучном крике.       — Лорд! — Беллатриса бросается к нему, подхватывает под руки. — Лорд, что случилось?       — Табу, — шипит Волдеморт. — Это Табу. Кто-то произнёс…       Он оседает, хрипит. Изо рта течёт чёрная жидкость. Беллатриса держит его, не даёт упасть.       — Я здесь, мой Лорд. Я помогу.       Беллатриса пытается перелить в него свою магию — но её ядро слишком грубое, и магия Волдеморта отторгает его. Тёмный лорд отталкивает приспешницу и с трудом поднимается на ноги.       — Мальчишка, — выдыхает он, глядя на Драко, который всё ещё лежит на алтаре. — Он не удержал. Он не смог.       Беллатриса перевела взгляд на Драко. В её глазах полыхнула такая ненависть, что он физически почувствовал её, как удар.       — Ты! — взвизгнула она. — Ты, паршивый маленький…       Она взмахнула палочкой.       — Круцио!       Боль была настоящей. Полной, сокрушительной, тысяча игл под кожей, снова огонь в каждой клетке. Драко кричал — кричал так, как никогда в жизни.       Беллатриса держала проклятие долго. Очень долго. Пока Волдеморт не остановил её слабым движением руки.       — Хватит, — прошептал он. — Он нужен мне живым.       Лорд посмотрел на Драко долгим, тяжёлым взглядом.       — А ты, Белла, проследишь, чтобы он не сдох раньше времени.       Беллатриса улыбается — той самой улыбкой, от которой у Драко всегда холодела спина.       — С удовольствием, мой Лорд.       Волдеморт повернулся к Беллатрисе.       — Уведи меня. Я должен восстановиться.       Беллатриса подхватила его под руку, бережно, почти нежно, и повела к двери. Дверь за ними закрылась. И Драко остался один.       Беллатриса увела Волдеморта в его покои.       Он шёл, опираясь на неё, тяжело дыша, с каждым шагом теряя остатки силы. В коридорах Мэнора было пусто — слуги попрятались, Пожиратели ждали внизу, но он не хотел, чтобы они видели его таким.       В спальне Беллатриса усадила его в кресло, опустилась на колени и заглянула ему в глаза.       — Мой Лорд, — шепнула она. — Что мне сделать? Как помочь?       Волдеморт долго не отвечал. Трясущимися руками он потянулся к чаше, но пальцы дрожали, и зелье расплескалось по столу.       — Я слаб, — голос шёл из самой глубины, хриплый и чужой. — Слабее, чем после возрождения. Чем после потери дневника. Мальчишка забрал слишком много.       — Позвольте мне убить его! — вскинулась Беллатриса. — Он украл вашу силу! Он заслуживает смерти!       — Нет. — Волдеморт поднял на неё глаза. — Он ещё нужен нам. Если я не могу войти в него целиком, я буду брать его магию по частям. Крохами. Он станет моим резервом.       Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.       — Оставь меня. И принеси ещё зелья. Много.       Беллатриса кивнула, поднялась и бесшумно вышла.       В коридоре она остановилась, прижалась лбом к холодной стене и зарыдала — впервые за много лет. Её Лорд был слаб. Её Лорд умирал. Горячие слёзы ярости стекали по её щекам. И виноват в этом был её племянник.       — Я убью тебя, — прошептала она в темноту. — Когда он разрешит — я убью тебя медленно.

***

      Драко не помнил, что было дальше.       Он очнулся через три дня в своей комнате. Мать сидела рядом, держала его за руку и плакала. Отец стоял у окна, отвернувшись, и молчал.       — Ты жив, — шептала мать. — Ты жив, сынок.       Он был жив. Да. Но его магия умирала.       — Беллатриса, — прохрипел Драко. — Где она?       — С Тёмным Лордом. — Нарцисса сжала руку Драко. — Она сказала, что ты нужен Лорду. Что ты теперь… часть его.       Драко закрыл глаза.       Он чувствовал внутри пустоту. Холодную, зияющую, бесконечную. Там, где раньше была его магия, теперь зияла дыра.       И где-то в глубине этой дыры пульсировало что-то чужое.       Тёмное.       Злое.       Ритуал не просто провалился — он уничтожил последние крохи стабильности Волдеморта. Табу, которое он сам наложил на своё имя, сработало против него.       Его тело уже нельзя было спасти. Плоть распадалась на глазах, магия утекала, как вода из разбитого кувшина. Сколько бы он ни пытался взять её у Драко. Сколько бы ни погибло жертв. Они не могли заткнуть течь.       Через три недели после неудачного ритуала Волдеморт стоял перед Гарри Поттером в Запретном лесу, уже почти мёртвый. Его последняя вспышка силы — убийство Снегга — была агонией. А в финальной битве, когда Гарри отразил смертельное заклятие, Волдеморт рассыпался в прах, потому что его ядро не выдержало последнего удара.       Драко узнал об этом из «Пророка».       Он сидел в своей комнате, сжимая в руках газету, и не знал, радоваться ему или плакать.       Лорд мёртв.       Но его проклятие осталось внутри Драко.       Навсегда.

***

      Драко быстро понял, что значит быть «Кровником».       Тело напоминало ему о цене каждое утро. По вторникам и четвергам — кровь из носа, по средам — тремор, по пятницам — боль. Жизнь выстроилась по расписанию.       Первые недели были самыми страшными. Он просыпался по ночам от того, что не мог дышать — казалось, сердце останавливается. Пил укрепляющие зелья горстями, но они помогали всё меньше.       Целители, которых Нарцисса привозила тайно (официальные отказались лечить бывшего Пожирателя), сказали одно и то же: ядро разорвано. Оно не восстановится никогда. Драко больше не производит магию сам — он может только забирать чужую.       — Это как дыра в ведре, — объяснил старый колдомедик с глазами навыкате. — Сколько ни лей, всё вытечет. Вам нужен постоянный источник. Кто-то с сильным ядром, кто будет добровольно делиться. Иначе — истощение, коллапс, смерть.       — Добровольно? — переспросил Драко.       — Да. Если будете брать силой — ядро отторгнет чужую магию, и вы умрёте ещё быстрее.       — Сколько у меня времени без подпитки?       — Полгода.       Драко кивнул. Похоже, выбора не было. Мать умоляла его лечь в Мунго. Но Драко отказался.       — Там меня будут изучать, как подопытного кролика. — сказал он.       — Но ты же умрёшь!       — Не сегодня, мам, не сегодня.       Он начал искать доноров сам. Сначала пытался договариваться с бывшими Пожирателями. Те, у кого ещё осталась магия, соглашались за деньги. Но их магия была тёмной, пропитанной убийствами, и после контакта у Драко начиналась рвота, кошмары, недельная слабость.       Становилось всё хуже.       Потом попробовал магглов — это оказалось очевидно бесполезно, у них же нет ядра.       Сквибы давали ему слабый заряд, которого хватало буквально на час-два.       Драко отчаялся. Он уже думал, что конец близок, когда отец, через свои связи, устроил ему встречу с человеком из Отдела Тайн. Тот предложил сделку: работа в обмен на регулярную подпитку от «добровольных доноров» — приговорённых преступников.       — Это легально? — спросил Драко.       — Всё, что делается в Отделе Тайн, легально по определению, — усмехнулся чиновник.       Драко согласился. Он не спрашивал, что будет с донорами после. Он не хотел этого знать.

***

Сентябрь 1998 года.

      Термин «Кровник» придумали не целители. Его придумали в Министерстве, когда Драко проходил комиссию для получения должности. Через четыре месяца после войны. И два месяца после того, как Драко в последний раз видел отца.       Министерство магии встретило его запахом свежей краски и дезинфекции. Атриум отмыли от крови и грязи, золотой фонтан починили, портреты сменили на нейтральные — пейзажи, цветы, никаких бывших министров, которые могли бы напомнить о предательстве.       Драко стоял в очереди в отдел кадров, сжимая в руках папку с документами. Вокруг толпились такие же, как он, — бывшие, вчерашние, те, кому повезло выжить и не получить пожизненный срок.       Он узнавал лица. Нотт. Гойл. Забини, который умудрился отсидеться в Италии всю войну и теперь вернулся как ни в чём не бывало.       Никто не смотрел друг на друга. Очередь двигалась медленно. Драко считал плитки на полу, чтобы не думать о том, что будет, если вдруг ему откажут.       — Малфой, Драко Люциус, — Чиновник за стойкой даже не поднял глаз. Сухой, лысый, с идеально выбритым подбородком и пальцами, перепачканными чернилами. — Ваши документы.       Драко протянул папку. Чиновник неспеша пролистал, хмыкнул и поставил несколько галочек.       — Отдел магического правопорядка, сектор «Heredis».— Он произнёс это так, будто речь шла о погоде. — Знаете, чем там занимаются?       — Да, мне объяснили.       — И согласны?       — Да.       Чиновник поднял глаза впервые за всё время. И удивлённо приподнял бровь.       — Странный выбор для Малфоя. Обычно ваши предпочитают что-то попрестижнее. Подальше от грязи.       Драко промолчал.       Чиновник пожал плечами, поставив последнюю подпись.       — Вам нужно пройти медицинскую комиссию. Это обязательно. Третий уровень, крыло D, кабинет 347. После комиссии получите допуск.       Драко взял папку и пошёл к лифтам. Он знал, что будет на комиссии. Он боялся этого сильнее, чем очереди, чем бумаг, чем работы с донорами.       Кабинет находился в конце длинного коридора, выкрашенного в больнично-зелёный цвет. Лампы монотонно гудели. Драко постучал.       — Войдите.       Внутри было тесно. Три стола, заваленных бумагами, шкафы с папками, на стенах — плакаты с изображением магического ядра в разрезе и таблицы классификаций. Пахло лекарствами и потом.       За столом сидели трое. Женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и уставшими глазами — целитель Вальпурга Шторм. Драко видел её имя в документах, но никогда не встречал лично.       Мужчина в мантии аврора — молодой, с жёстким лицом и рукой, лежащей на палочке. Охрана? Или просто привычка?       И третий — пожилой, с небольшой бородкой и с бейджем «Отдел магического правопорядка, медицинская экспертиза». Он листал папку Драко и не поднимал глаз.       — Садитесь, мистер Малфой.       Драко сел на стул посередине комнаты. Стул был жёсткий, металлический, явно не для комфорта.       — Меня зовут целитель Шторм, — сказала женщина буднично. — Я провожу первичную диагностику. Мои коллеги — мистер Роули, служба безопасности, и доктор Эббот, эксперт по магическим ядрам. Вы не против, если они будут присутствовать?       Драко покачал головой. Выбора у него всё равно не было.       — Отлично. Тогда начнём.       Шторм подошла к нему с палочкой. Движения быстрые, профессиональные — никакой лишней вежливости.       — Разденьтесь до пояса.       Драко стянул рубашку. Шрамы на груди — руны, которые чертила Беллатриса, — уже зажили, но остались белыми, безобразными полосами. Шторм даже не моргнула. Её вряд ли этим удивишь.       — Ложитесь на кушетку.       Драко лёг. Холодная кожа. Запах хлорки тут же ударил в нос. Шторм водила палочкой над его телом, что-то бормотала, смотрела диаграммы, записывала показания в планшет.       — Дышите глубже. Ещё. Теперь задержите дыхание. Хорошо.       Процедура длилась примерно минут двадцать. Драко лежал неподвижно, глядя в потолок, и считал трещины в штукатурке. От больших к самым маленьким, крошечным. Сорок девять.       — Можете вставать.       Он сел, надел рубашку. Шторм вернулась за свой стол и обменялась долгим взглядом с доктором Эбботом.       — Мистер Малфой, — начала она, — у меня для вас не очень хорошие новости.       Драко кивнул. Он это и так знал.       — Ваше магическое ядро было повреждено. Сильно повреждено. Я видела такое только у тех, кто пережил прямое воздействие тёмной магии на клеточном уровне. Вы же, наверное, понимаете, о чём я говорю?       — Да, конечно.       — Тогда объясните своими словами. Это нужно для протокола. Это обязательно.       Драко сглотнул. Говорить об этом вслух было ещё тяжелее, чем думать.       — В апреле этого года Тёмный Лорд… Волдеморт провёл надо мной ритуал. Perpetua Heredis. Он пытался встроить своё ядро в моё. Ритуал прервался на середине из-за Табу. Часть его магии осталась во мне. Моя собственная магия была… вытеснена. И разрушена.       — Вытеснена, — повторил доктор Эббот и усмехнулся, поднимая глаза. — Интересный выбор слова. Скажем так: ваше ядро не разрушено. Оно разорвано. Это разные вещи. Разрушенное ядро — это смерть. Разорванное — это…       Он замолчал, подбирая слово.       — Зависимость, — закончил вместо него Драко.       — Именно. — Эббот кивнул. — Вы больше не производите магию самостоятельно. Вы можете только заимствовать чужую магию, и то — добровольную. Если будете брать силой, организм отторгнет её.       — Сколько у меня времени? — спросил Драко.       — Без регулярной подпитки? Полгода. Может, даже меньше, — произнёс доктор Эббот то, что Драко и так уже знал. — Всё зависит от того, как быстро будет деградировать то, что осталось.       Шторм переглянулась с аврором.       — У нас есть протокол, мистер Малфой, — сказала она. — Для таких исключительных случаев. Вы будете внесены в реестр лиц с нестабильным ядром. И получите категорию «Кровник». Это означает, что вы имеете право на регулярные медицинские процедуры за счёт Министерства — при условии, что работаете в структурах, которые эти процедуры финансируют.       — Процедуры, — повторил Драко. — Вы имеете в виду доноров?       — Да. Добровольных доноров. Обычно это преступники, приговорённые к истощению ядра. Они соглашаются на переток в обмен на смягчение приговора. Вы будете получать подпитку раз в неделю.       Драко молчал.       — Есть ещё один нюанс, — вмешался аврор Роули. Голос у него был низкий, равнодушный. — Ваш статус «Кровника» автоматически делает вас объектом наблюдения. Раз в месяц вы обязаны проходить проверку в Отделе магического правопорядка. Любое нарушение режима — пропуск процедур, отказ от работы, несанкционированные контакты с другими донорами — будет расцениваться как нарушение условий амнистии.       — Амнистии?       — Вы получили амнистию, мистер Малфой. — Роули улыбнулся холодно, без тепла. — Благодаря показаниям вашего отца. Без неё вы бы сейчас сидели в камере и ждали суда. А суд, учитывая ваше участие в ритуале и не только, отправил бы вас в Азкабан пожизненно. Или на поцелуй дементора. Хотите знать, что происходит с «Кровником» в Азкабане?       Драко молчал.             — Не хотите. Поверьте мне, — ответил на свой же вопрос Роули.       Шторм протянула ему лист пергамента.       — Распишитесь здесь. Это согласие на медицинское наблюдение и на работу в секторе «Heredis».       Драко взял перо. Его рука дрожала.       — Что будет, если я откажусь?       Роули пожал плечами.       — Тогда вы не получите допуск к донорам. Проживёте полгода — если вам повезёт. А потом мы спишем вас как несчастный случай где-то на производстве. Знаете, сколько бывших Пожирателей умирает в первый год после войны от «несчастных случаев»? — усмехнулся мужчина.       Драко подписал.       — Вот и отлично, — сказал Роули. — Добро пожаловать в Отдел Тайн, мистер Малфой.       Через три дня Драко получил официальное уведомление.

      «Министерство магии,

Отдел кадров,

Управление магического правопорядка.

      Уважаемый, мистер Малфой!       Настоящим уведомляем вас, что по результатам медицинской комиссии от 12 сентября 1998 года вам присвоен следующий статус:       Категория: Кровник (H-0)       Тип ядра: зависимый, нестабильный       Прогноз: благоприятный при условии регулярной подпитки       Особые отметки: объект наблюдения, обязательные ежемесячные проверки       Вы зачислены в штат Отдела магического правопорядка, сектор «Heredis», на должность младшего специалиста по работе с аномальными ядрами.       Испытательный срок: 6 месяцев.       Оклад: 150 галлеонов в месяц.       Дополнительно: регулярная подпитка от доноров категории D (приговорённые к истощению).

С уважением,

Отдел кадров.»

      Драко перечитал это письмо три раза. Не меньше.       Кровник.       Слово, которым его отец называл нищих магов, продающих кровь за галлеоны. Слово, которым плевались в чистокровных семьях, когда речь заходила о вампирах и полукровках. Теперь это был он.       Он сидел в своей лондонской квартире, сжимая пергамент в руках, и смотрел в стену.       За окном шумел город. Магглы жили своей жизнью, не зная, что в подвалах Министерства люди вроде него получают статусы, как скот.       Так началась его новая жизнь.

***

      Первый донор достался Драко через неделю.       Мужчина лет сорока, с лицом, изъеденным оспинами, и руками в рунах. Осуждён за нападение на аврора. Приговорён к истощению ядра — медленная смерть, от которой не спасают никакие зелья.       Они сидели друг напротив друга в белой комнате без окон. Целитель накладывал заклинание перетока.       — Держитесь за руки, — скомандовал он.       Драко протянул ладонь. Донор сжал её — грубо, сильно, почти до хруста.       И магия пошла.       Драко чувствовал это как тепло. Как жизнь, втекающую в него из другого человека. Чужая сила, чужая суть, чужие воспоминания — он видел вспышки: женщина, ребёнок, тёмный переулок, удар палочкой, кровь. Он отдёрнул руку.       — Не останавливаться, — рявкнул целитель. — Ещё две минуты.       Драко снова взял донора за руку. Тот смотрел на него пустыми глазами.       — Ты тоже умрёшь, — сказал он тихо. — Ты такой же, как мы. Только у нас нет выбора, а ты выбираешь каждый день. Выбираешь жить так.       Драко молчал.       Процедура кончилась. Он встал, кивнул и вышел. В туалете его вырвало. Он стоял на коленях перед унитазом, дрожа всем телом, и не мог остановиться.       «Ты выбираешь каждый день»       Он выбирал.       И этот выбор убивал его медленнее, чем истощение.       Через полгода он перестал чувствовать. Доноры стали просто цифрами. Процентами. Объёмами перетока. Он смотрел на них, видел их лица, слышал их голоса — и ничего не чувствовал.       Он стал идеальным винтиком.       Тем, кого ненавидел.       Тем, кем его сделали.       Кровником.