Стекло и Пепел.

«Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я её любил,

А потому, что я томлюсь с другими»

      Экипаж не имел окон.       Гермиона сидела на жёсткой деревянной скамье, прижимая к груди узелок с вещами, которые ей разрешили взять: сменное бельё, зубную щётку, книгу в мягкой обложке — «Гордость и предубеждение», потрёпанную временем, с загнутыми углами страниц. Гарри принёс книгу в Мунго, думал, что у неё будет время читать. Но она осилила лишь половину — сперва из-за слабости, потом из-за перевода в камеру предварительного заключения. Да это было и неважно: страницы «Гордости и предубеждения» она знала почти наизусть задолго до того, как попала сюда.       Это был тот самый роман, который она читала в шестнадцать, лёжа на диване в Норе, пока Молли пекла пирог, а Рон и Гарри спорили о квиддиче. Он принёс ей книгу, пахнущую жизнью до.       Гермиона усмехнулась, прижимая вещи к своей груди. Умнейшая ведьма с исключительной памятью. Помнит книгу целиком и не одну. И какой толк теперь? Пока её близкие будут оправляться от последствий войны, она будет находится на реабилитации. Она ничем не сможет им помочь. Может быть, Гарри будет ей писать, и она сможет помочь ему советом. Это лучше, чем совсем ничего.       Экипаж петлял. Сначала она пыталась запоминать повороты, чтобы хоть как-то занять себя, но их было слишком много, и через полчаса она перестала. Поняла: это намеренно. Чтобы не запомнила. Чтобы не сбежала.       А она и не собиралась бежать. Потому что не хотела. Не хотела опять скрываться и жить в тени. Не хотела, чтобы её близкие занимались укрывательством. И тем более не хотела, чтобы они пострадали из-за неё.       Экипаж остановился. Она слышала, как были сняты запирающие чары. Дверь открылась, но не на улицу, а в серый бетонный гараж. Пахло сыростью, машинным маслом и чем-то ещё, сладковатым, приторным. От этого запаха сразу становилось тошно.       — Выходите, мисс Грейнджер.       Она вышла.       Женщина, встречавшая её, была сухой, высокой, с короткими седыми волосами и бейджем на груди: «В. Шторм, главный целитель». Очки в толстой металлической оправе сидели на переносице так плотно, что казались частью лица.       — Раздевайтесь, — сказала она ледяным тоном. Не спросила. Не предложила. Приказала.       — Личные вещи будут переданы сопровождающему. Обувь, одежда, украшения, — женщина продолжала заполнять документы.       — Палочку? А, вижу вы уже сдали её при поступлении в Мунго.       — Моя палочка сломана. Я сдала обломки, — безжизненным голосом поправила её Гермиона.       — Значит, обломки. — Шторм даже не подняла на неё взгляд. — Проходите в душевую. Мария вас проведёт.       Мария показалась из-за спины целительницы. Она оказалась молодой женщиной с бейджем «стажёр» и испуганными глазами. Она отвела Гермиону в кабинку с кафельным полом, подала жёсткое полотенце и серый кусок мыла, пахнущего хлоркой.       — Вода будет холодная, — сказала Мария, не поднимая глаз. — Горячую дают только по субботам.       — Сегодня вторник, — машинально ответила Гермиона.       Мария ничего не ответила ей.       Гермиона разделась. Воду она последний раз видела пару недель назад, поэтому приходилось довольствоваться малым. Она стояла под ледяными струями, глядя, как вода смывает с тела остатки Мунго, остатки суда, остатки той жизни, которая кончилась семь месяцев назад, но только сейчас до неё дошло, что кончилась — навсегда. Открыв глаза, она заметила, как девушка рассматривала её шрамы.       На левой руке — ровная белая линия от запястья до локтя, след ножа Беллатрисы. Там же высечено слово «Грязнокровка». На шее — тонкий полумесяц от осколка стекла на Брайтон-роуд. На рёбрах — длинные, рваные шрамы, от витрины, в которую ее швырнуло взрывной волной.       — Красивые, да? — спросила Гермиона. Голос звучал чуждо, хрипло от холодной воды, — Подарки от Беллатрисы Лестрейндж и ей подобных.       Мария смущённо отвернулась.       Гермиона стояла под водой, пока не начала дрожать. Пока не начало сводить пальцы на руках и ногах.       — Вам нужно поторопиться, — негромко сказала её сопровождающая и подала серую робу для неё, с завязками на спине, и войлочные тапки. После того, как девушка оделась, Мария закрепила на запястье браслет. На браслете значилось: 743.       — Что это? — спросила Гермиона.       — Ваш номер, — ответила Мария. — Имена здесь не используют.       Гермиона посмотрела на браслет.       743.       Она всегда была Гермионой. Грейнджер. «Мисс Всезнайка». Героиня войны.       Теперь она просто 743.       — Следуйте за мной.       Коридор был длинным, выкрашенным в бледно-зелёный цвет, который должен был успокаивать, но вызывал очередной приступ тошноты. Люминесцентные лампы дневного света, маггловского образца, гудели на одной частоте, от которой у Гермионы начала болеть голова через пять минут. Странно, почему бы им просто не использовать магию, размышляла она. Или это их цель? Чтобы мигрень мешала нормально мыслить.       В носу стоял запах сырой извсти, хлорки и каких-то лекарств. Снова этот сладковатый запах преследовал её и здесь. Гермиона шла, считая шаги. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.       Палата на четверых.       — Ваше место, — Мария указала на койку у окна.       Окно. Гермиона подошла. Посмотрела. Окно было лишь имитацией. Нарисовано. Белая краска по серой стене. Рама. Подоконник. За окном — небо, облака, дерево.       Гермиона смотрела на фальшивое небо и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сердце. Нет. Что-то другое. То, благодаря чему она держалась последние семь месяцев.       — Ужин в шесть, — сказала Мария. — Не опаздывайте.       Дверь с громким лязгом закрылась.       В палате было трое. Женщина на койке слева — лет семидесяти, с седыми волосами, собранными в жидкий пучок. Она сидела, уставившись в стену, и шевелила губами.       Женщина на койке напротив лежала неподвижно, лицом в подушку. Гермиона аккуратно подошла к ней, тронула плечо. Реакции никакой не было. Но жива. Дышит.       Третья — девочка. Лет семнадцати, светлые коротко стриженые волосы, большие серые глаза, в которых застыл затравленный зверёк.       — Ты новая? — спросила девочка шёпотом.       — Да.       — Я Джулли.       — Гермио… — Гермиона осеклась. Имена здесь не используют. — Семьсот сорок три, — исправилась девушка.       Джулли покачала головой.       — Здесь все знают, кто ты. — Она помолчала. — Ты та самая. Которая была с Гарри Поттером.       Гермиона не ответила.       — Я читала о тебе, — продолжала Джулли. — В «Пророке». До войны. Писали, что ты самая блестящая ведьма своего возраста.       — Писали, — сказала Гермиона.       — А теперь ты здесь.       — А теперь я здесь, — повторила она за девочкой.       — Я просто ходила на протест, — рассказывала Джулли. — Против статуса магглорождённых. Просто держала плакат. Мне сказали, это мирная акция.       Гермиона молчала.       — Ты думаешь, нас выпустят? — спросила Джулли.       Гермиона посмотрела на нарисованное окно.       — Не знаю, — надломленным голосом ответила она, — Я даже толком не понимаю, где мы находимся.

***

      Первая неделя слилась в серый ком. Гермиона пыталась запоминать дни. Но здесь не было окон, не было солнца, не было ничего, что отличало бы утро от вечера. И что бы отличало один день от другого. Только лампы, но и они никогда не гасли. Единственным ориентиром был режим. Он был одинаковым:       6:30 — подъём.       7:00 — завтрак (жидкая овсянка, чай из вереска, кусок хлеба).       8:00 — обход (целительница Шторм с бригадой интернов тыкала палочкой в грудь каждого пациента, смотрела на цифры на планшете, записывала. Никогда не комментировала).       12:00 — обед (овсянка, иногда с кусочком жилистого мяса).       14:00 — свободное время (можно сидеть в палате. Можно сидеть в общей комнате, где было такое же нарисованное окно и сломанный телевизор, который никто не чинил).       18:00 — ужин (овсянка).       20:00 — отбой.       Между этими точками — пустота. Гермиона пробовала читать, хотя привезённая книга так и лежала под подушкой нетронутой: строчки расплывались, смысл ускользал. Она ловила себя на том, что перечитывает одну страницу по десять раз, не запоминая ни слова.       Она пробовала думать. Вспоминать. Анализировать. Где я? Кто принимает решения? Какова юридическая база моего заключения? Ответов не было. Персонал на вопросы не отвечал. Был только гул ламп и запах хлорки.       Она пробовала надеяться. Быть может, Гарри придёт. Может, он уже подал апелляцию. Он не может не прийти. Но Гарри не приходил.       — Не разговаривай с ними, — сказала старуха на третью ночь.       Гермиона не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок, где трещина повторяла очертания Британии.       — С кем? — спросила она.       — С надзирателями. С целителями. С ними. — Старуха кивнула в сторону двери. — Не проси ничего. Не плачь при них. Плачь в подушку.       — Как вас зовут? — спросила Гермиона.       — Забыла, — ответила старуха. — Здесь все забывают. Скоро ты тоже забудешь.       И отвернулась к стене.       Её номер был 96. Гермиона узнала это у стажёра Марии.

***

      К концу первого месяца Гермиона перестала считать дни.       Тело менялось. Гермиона замечала это по утрам, когда натягивала робу и та висела свободнее, чем неделю назад. Рёбра проступали под кожей, как клавиши пианино. Волосы, когда-то густые и непослушные, стали тусклыми, ломкими, выпадали прядями.       Но страшнее было другое. Она перестала чувствовать магию. Раньше, даже без палочки, она ощущала внутри тепло, ток, пульсацию — невидимый источник, который делал её собой. Это чувство было с ней с одиннадцати лет, с первого дня в Хогвартсе, когда она взяла палочку и из палочки брызнули золотые искры. Теперь внутри было холодно и пусто. Она прижимала руку к груди — тишина. В памяти всплыли слова целителя: «Ваше магическое ядро восстанавливается медленнее, чем тело. Вероятно, дело в этом».       Но после того, как она покинула Мунго, никто не давал ей зелья. Да и вообще никаких лекарств не было. Неужели восстановление и вовсе сошло на нет?       Пепел.       Слово, которое она прочитала в бумагах Шторм, когда та случайно оставила папку на стуле. «Пациентка 743, ядро: нестабильно. Прогноз: истощение. Группа риска: Пепел».       Пепел.       Она не знала, что это значит. Но Девяносто шестая знала.       — Пепел, — сказала старуха, когда Гермиона спросила. — Это те, кто уже не встаёт. Они лежат и ждут.       — Чего ждут? — не поняла Гермиона.       — Когда ядро лопнет, — старуха говорила об этом так же спокойно, как о погоде.       — Во сне, — добавила она и улыбнулась, — Говорят, совсем не больно.       Девяносто шестая умерла в середине февраля.       Гермиона проснулась от запаха. Он был сладким. Приторным. Тягучим, как сироп, которым в детстве мать поливала оладьи, только этот сироп пах смертью. Гермиона села на койке и не сразу поняла, откуда он.       Потом увидела Девяносто шестую.       Старуха лежала на спине, глаза были открыты, губы чуть приоткрыты. А лицо спокойное. Почти что улыбалась.       Запах шёл от неё.       Гермиона подошла. С каждым шагом сладость становилась гуще, плотнее — воздух можно было жевать. Она тронула её запястье. Пульса нет. Кожа была тёплой. И пахла.       «Цветы», — подумала Гермиона. — «Перезрелые фрукты. Сироп от кашля, который пролили и не вытерли».       Она отшатнулась. Ей показалось, что сладость прилипла к языку, въелась в ноздри.       Пришла Мария. Вошла — и замерла на пороге, втянув носом воздух.       — О, — сказала она тихо. И всё.       Потом пришёл надзиратель. Потом санитары с носилками. Никто не комментировал запах. Дышали ртом, торопились.       — Время смерти: 5:47, — сказал санитар, не глядя на тело. — Причина: магическая недостаточность, стадия «Пепел».       Старушку увезли.       Гермиона осталась в опустевшей палате. Запах всё ещё висел в воздухе — сладкий, тошнотворный, чужой.       Она подошла к «окну», прижалась лицом к холодной стене и дышала ртом, пока не перестало мутить.       «Пепел», — подумала она. — «Пепел пахнет цветами».       Палату проветрили, сменили бельё. Запах ушёл. Но Гермиона чувствовала его ещё неделю. Он въелся в волосы, в робу, в подушку. Она стирала бельё холодной водой, тёрла пальцы хлоркой, но сладость не выводилась.       Позже на место Девяносто шестой положили другую — женщину лет сорока, с короткой стрижкой и безумными глазами. Она не разговаривала. Только смотрела в стену и иногда смеялась.       — Как её зовут? — спросила Гермиона у Марии.       — Сорок восемь, — ответила та.

***

      Джулли боялась смерти.       — Я не хочу стать Пеплом, — шептала она по ночам. — Я не хочу лежать и ждать. Я хочу жить.       — Ты будешь жить, — отвечала Гермиона. Механически. Потому что так надо отвечать.       — Откуда ты знаешь?       — Не знаю.       И Джулли замолкала.       Она была здесь четыре месяца. Её ядро классифицировали как «Эхо. Н-3». Они не знали, что значат эти классификации. Никто им, конечно же, не объяснял.       — Хуже всего, — сказала она однажды. — Быть никому не нужной. Мы никому не нужны, Гермиона. Никому до нас нет дела.       Гермиона промолчала. Она думала о Гарри. О Роне. О Джинни.       Рисовать на полу она начала примерно в марте. В палате нет окон. Но есть каменный пол. Холодный, серый, покрытый сколами и царапинами от предыдущих «пациенток». Гермиона сидела на коленях у своей койки и пальцем рисовала на пыльном камне. Никто не запрещает. Надзиратели смотрят сквозь пациентов.       Пыль оседает за ночь, а утром можно рисовать заново. Сначала просто так. Бессмысленно.       Потом — созвездия. Большая Медведица.       Она помнила, как отец показывал ей звёзды. Ей было восемь лет, они сидели в саду, отец тыкал пальцем в небо. «Видишь, Гермиона? Ковш. А вон там, на ручке, — звезда Мицар. Рядом с ней — Алькор. Говорят, кто видит Алькор, у того хорошее зрение».       Она видела. Она всегда видела.       Теперь она рисовала ковш в пыли, и пальцы помнили то, что мозг уже начал понемногу забывать. Джулли смотрела.       — Что это? — спросила она.       — Большая Медведица.       — Красиво.       Гермиона рисовала каждый день. Сначала — Большая Медведица. Потом Малая. Потом Кассиопея. Орион. Орион она рисовала чаще всего. Пояс. Три звезды в ряд. Бетельгейзе — красная, Ригель — голубая, Сириус — белая. Она помнила.       Она не знала, почему Орион. Может быть, потому что это первое созвездие, которое она нашла сама, без подсказки отца. Может быть, потому что оно самое красивое. Может быть, потому что оно напоминало ей о том, что где-то там, за этим подвалом, всё ещё есть небо.       В конце марта пришла комиссия. Четверо мужчин в дорогих пальто, женщина с диктофоном, фотограф. Целители в белых халатах выстроили пациентов в коридоре, как солдат на плацу.       — Не смотреть в камеру, — шипела Шторм. — Не разговаривать. Отвечать только на вопросы.       Гермиона стояла в шеренге, смотрела прямо перед собой. Комиссия шла вдоль строя. Тыкали палочками. Записывали цифры. Шторм что-то шептала на ухо главному — лысому мужчине с тяжелой челюстью.       — Эта? — спросил он, остановившись напротив Гермионы.       — Семьсот сорок три. Ядро «Феникс». Регенерация 78%.       — Почему не в трансплантации?       — Психологическая нестабильность, — ровно ответила Шторм. — Было отказано.       Гермиона почувствовала, как внутри что-то дернулось. Трансплантация? Психологическая нестабильность? Она не знала, что всё это значит. Она не чувствовала себя нестабильной. Она чувствовала себя пустой.       Лысый рассматривал её.       — Тощая, — сказал он. — Не накормили?       — В процессе.       Он хмыкнул и пошёл дальше. Гермиона смотрела в стену. Психологическая нестабильность. Они хотели её использовать. Но не смогли. Она никому не нужна — даже тем, кто, похоже, превращает людей в сырьё. Джулли была права. Это хуже всего.       Комиссия начала приходить регулярно, примерно раз в месяц. Целители в белых мантиях и чиновники в дорогих пальто.       Гермиона видела по приборам, мимоходом, украдкой, что её ядро всё ещё бьётся. Оно сжалось, но не сломалось. Ей хотелось кричать: «Я жива! Я сильная! Выпустите меня!» Но она молчала.       Потому что женщина справа от неё, бывшая сотрудница Министерства, сказала: «Крикунов забирают в лабораторию. Они больше не возвращаются».

Апрель.

      Джулли перестала вставать. Сначала она жаловалась на слабость. Потом на то, что не чувствует пальцы ног. Потом перестала жаловаться. Она лежала на койке, смотрела в потолок и дышала — медленно, с усилием.       — Гермиона, — позвала она однажды.       — Я здесь.       — Ты расскажешь им?       — Кому?       — Там. Снаружи. Расскажешь, что здесь происходит?       Гермиона молчала.       — Ты выйдешь, — сказала Джулли. — Ты сильная. Ты выйдешь и расскажешь.       — Я не знаю, выйду ли.       — Выйдешь. — Джулли слабо улыбнулась. — Ты же Гермиона Грейнджер.       Гермиона сжала её руку. Пальцы Джулли были холодными и тонкими, как птичьи кости.       — Обещай, — шепнула девочка.       — Обещаю, — сказала Гермиона.       Джулли умерла 17 апреля. Гермиона проснулась от того, что в палате было слишком тихо. Девочка не дышала. Она лежала на спине, глаза закрыты, лицо спокойное. Молодая. Семнадцать лет.       За что?       За плакат?       Запах смерти вернулся. Те же ноты. Та же густота. Та же невозможность дышать.       Гермиона сидела рядом с ней, пока не пришли санитары. Сжимала холодные пальцы девочки, у которой дома остались родители, брат и рыжий кот, и ждала санитаров. Она не плакала. Она смотрела на лицо Джулли и пыталась запомнить его. Светлые волосы. Веснушки на носу. Шрам над левой бровью — в детстве упала с велосипеда.       — Время смерти: 3:21, — сказал санитар. — Причина: магическая недостаточность, стадия «Пепел».       Джулли увезли. Гермиона осталась совсем одна. Она больше не пыталась дышать ртом. Она знала: это навсегда.       После смерти Джулли она стала реже рисовать. Ей стало всё равно. Она сидела на койке, смотрела на фальшивое небо и думала о том, что художник, который рисовал это окно, тоже сидел в подвале. Тоже ждал. И тоже умер.       Ей было всё равно.       За ней никто не приходил.

Май.

      Гермиона перестала считать, сколько времени прошло. Месяцы слились в один бесконечный серый день. Она ела, спала, сидела у окна. Иногда разговаривала с соседками — их меняли, увозили, привозили новых. Она перестала запоминать имена.       Или номера.       Шторм приходила раз в неделю, тыкала палочкой, записывала цифры.       — Регенерация 64%, — сказала она в середине мая. — Падение на 14% за два месяца. Прогноз — Пепел к осени.       Гермиона кивнула.       Ей было всё равно.       Она думала о Джулли. О Девяносто шестой. О женщине с безумными глазами, которую увезли в марте. О девочке с рыжими косичками, которая продержалась всего три недели.       Они все стали Пеплом.       Скоро она станет тоже.       В конце мая у неё начались сны. Не воспоминания. А настоящие сны, цветные, яркие, такие, какие не снились ей с тех пор, как она попала сюда. Во сне она стояла в библиотеке Хогвартса. Пахло старым пергаментом, пылью, воском. Полки уходили в бесконечность. Где-то далеко тикали часы.       Она шла между стеллажами, касалась пальцами корешков. «История магии». «Тысяча магических растений». «Теория трансфигурации». Она знала эти книги. Она читала их все.       — Гермиона.       Голос был знакомым. Мужской. Молодой. Она обернулась. Никого.       — Гермиона, проснись.       Она проснулась. В палате гудели лампы. За стеной кто-то кашлял. Она лежала и смотрела в потолок. «Рон», — подумала она. Ей приснился Рон.       Она не видела его с битвы. На похороны не пошла — её не пустили. Ей сказали: «Вы не включены в список скорбящих». Она не знала даже, где его могила.       Она не знала, выжила ли Джинни. Она не знала ничего. Письма сюда не приходят.

Июнь.

      Шторм вызвала её в кабинет. Это было впервые за пять месяцев. Гермиона сидела на жёстком стуле, смотрела на стопку папок на столе. Верхняя была подписана: «743».       — Ваше ядро начало деградировать быстрее прогнозов, — сказала Шторм, не поднимая глаз. — При этом темпе вы станете Пеплом в августе.       Гермиона молчала.       — Есть вариант. Отдел Тайн набирает доноров для экспериментальной программы. Если вы пройдёте отбор, вас переведут в другой корпус. Условия лучше. Питание. Медикаменты. Возможно, продление жизненного цикла.       — Доноров для чего? — спросила Гермиона.       — Это не ваше дело.       — А если я откажусь?       — Станете Пеплом в августе, — пожала плечами Шторм.       Гермиона посмотрела на свои руки. Кожа была сухая, вены проступают синими паутинками. Ногти слоятся.       — Я согласна, — сказала она.       Шторм кивнула.       — Заполните анкету.       Анкета была на трёх листах. Имя, возраст, происхождение, образование, медицинская история, магическая история, судимости, родственники, контактные лица.       Гермиона дошла до пункта «Ближайшие родственники». И поняла, что не может вспомнить даже имена родителей.       Дальше: «Друзья, готовые поручиться».       Эту строку она тоже оставила пустой.

Июль.

      Она перестала рисовать совсем. Не потому, что не хотела. Потому что забыла как.       Она смотрела на пыльный пол, подносила палец — и не могла вспомнить, куда вести линию. Большая Медведица. Семь звёзд. Ковш. Как он выглядит? Она не помнила. Гермиона убрала руку.       Впервые за пять месяцев она заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. Плачь в подушку, кто-то ей сказал.       Она плакала.

Август.

      Её перевели в другой блок.       Здесь было светлее. Стены не зелёные, а белые. Окна настоящие, хоть и защищённые заклинаниями. И лампы гудели тише. Еда — овсянка и суп. Иногда овсянка была с маслом и вареньем, в такие дни Гермиона отказывалась от еды. Сладкий вкус слишком отдавал смертью. Мария заметила, но ничего не сказала.       Здесь ждали отбора.       В коридоре она встретила мужчину в дорогом пальто. Блондин, молодой, с лицом, которое показалось ей смутно знакомым. Он смотрел в папку, что-то записывал. Он не поднял головы.       Она прошла мимо, так и не узнав его.

Сентябрь.

      Гермиона сидела на койке, скрестив ноги, и смотрела на запотевшее стекло.       Сегодня она вспомнила. Орион. Три звезды. Бетельгейзе, Ригель, Сириус. Она поднесла палец к стеклу и начала рисовать. Сначала левая. Потом правая. Потом центр. Ковш она не помнила. Но Орион помнила. Она рисовала, и пальцы двигались сами, без участия мозга. Тело помнило то, что душа уже почти забыла.       Она не спала трое суток. Не потому, что не могла, а потому что во сне звёзды исчезали окончательно. Наяву их ещё можно было удержать.       — Семьсот сорок три.       Она не обернулась. Слышала только обрывки разговора.       — Ещё даже ходит.       — Готовьте документы на выписку.       — Но она почти «Пепел», сэр.       — Я сказал — готовьте.       Гермиона обернулась. В дверях стоял блондин. Дорогое пальто. Папка в руках. Лицо, которое она не узнавала.       Он смотрел. Не на лицо. Не на браслет с номером. А на её рисунок. На Орион. Она увидела, как дëрнулась его челюсть.       «Он смотрит на мои рисунки», — подумала она. — «Наверное, запрещено. Наверное, накажут».       Их глаза встретились.       Пять месяцев она не чувствовала ничего, кроме пустоты. Сейчас внутри что-то дрогнуло. Не надежда. Не страх. Что-то другое. Она не знала, что это.       — Идёмте, — сказал он.       Она встала. Войлочные тапки неслышно ступали по каменному полу.       — Ваши вещи? — спросила стажёрка с испуганными глазами.       — У меня нет вещей, — равнодушно ответила Гермиона.       Книга осталась под подушкой. Но она не оглянулась.       Мужчина в пальто ждал в коридоре. Он стоял, отвернувшись, сжимая папку так, что побелели костяшки. Гермиона вышла за ним. Она не знала его имени. Не знала, куда он её ведёт. Не знала, зачем.       Её пальцы ещё хранили прохладу окна и только что нарисованных звёзд. Орион.       Почему Орион? Она не помнила.       В пустом коридоре мужчина остановился. Он не обернулся. Смотрел прямо перед собой, на серую дверь в конце.       — Вы знаете, кто я? — спросил он.       Голос был чужой. Гермиона не поняла, зачем он спрашивает.       — Нет, — ответила она.       Он молчал очень долго.       — Меня зовут Драко, — сказал он наконец. — Драко Малфой. Я ваш куратор в программе трансплантации.       Она кивнула. Имя ничего ей не сказало.       — Идёмте, — повторил он.       И открыл дверь.