Жаль, что за августом не июнь

Ночной разгул с Эбботом закончился тем, что все оставшиеся выходные ознаменовались постинтоксикационным синдромом – ну или прозаичным человеческим похмельем. Однако Джек оказался не прав относительно того, что тошнота и головокружение хоть на несколько дней затмят мысли о Дене о чувстве вины, которое, кажется, стало только еще интенсивнее. И всё же его не покидает надежда, что время возьмет своё и все эти чувства притупятся, отойдут на дальний план со временем, как это бывало раньше. Его двадцать лет со всеми своими трагедиями и уверенностью в том, что разбитое сердце уничтожает жизнь навсегда, далеко позади. Он прекрасно знает, что всё переболит и переживётся, как бы тяжело сейчас ни было – через полгода, через год… вот только что делать всё это время? Ответ до пошлости прост – работать. Как и всегда.

***

- Ты ведь завтра в отгуле? - Как бы невзначай спрашивает Дана перед уходом. - Нет уж, не отвяжетесь от меня, - беззлобно, но едко отшучивается доктор. Женщина удивленно вскидывает брови и не сразу находит, что сказать. Робби берет в этот день отгул каждый год после того, как в двадцатом году не стало доктора Адамсона. - Ты уверен? Ты не работал в этот день с тех пор, как... - Знаю, - перебил её Робби, лишь бы она не закончила это предложение. - Я помню, что завтра за день.

***

Одна из самых тяжёлых и длинных смен в карьере Робинавича началась с издевательски солнечного дня. Дверь больницы открылась с привычным скрипом, отворяя для него новый день в том филиале ада, который он когда-то осмелился назвать своей работой. Тяжелый разговор с Эбботом на крыше, передача смены от него же в лифте, молчаливые несколько секунд у его личной "Стены плача", с которой на него с улыбкой и надеждой до сих пор смотрит его наставник - так начался этот день и Робби уже кажется, что хуже этот день начаться не мог. Пройдя вглубь ординаторской за первой порцией дрянного кофе из автомата, он буднично огляделся вокруг. Глаз зацепился за книгу на столе, и, подойдя ближе, Робби застыл на месте. Сердце пропустило удар и на секунду закололо в кончиках пальцев. С тех пор, как  он вернулся в Питтсбург, миллион мелочей то и дело напоминали ему о Дене: прямо и косвенно, его мысли всё равно сводились к кудрявому парню на пляже Лос-Анджелеса. Апельсины в супермаркете напоминали об аромате его парфюма, который так ему идет и о том, как он держит чужую атласную рубашку у себя под подушкой; нарезки с бейсбольных матчей – об их свидании. Робби чертовски стыдно даже перед самим собой, что он как-то потратил целый вечер, целенаправленно разыскивая на ютубе запись с того самого матча и надеясь, что в сеть всё-таки попала запись с «камеры поцелуев». Он прикрыл глаза, тяжело вздохнул и мысленно укорил за себя за излишнюю сентиментальность – это всего лишь книга. Великий американский роман в издании с многомиллионным тиражом, так что удивительного в том, что кто-то из его коллег тоже увлекся именно её чтением в свои короткие перерывы? Рука сама потянулась к книге. Только кому она принадлежала: заведующему отделением, который тянется к кофейнику или сентиментальному мужчине из Лос-Анджелеса, который захотел хоть на мгновение почувствовать присутствие того, о ком напоминала эта синяя обложка? Только он успел заметить выглядывающий между страниц уголок фотографии, когда из-за спины послышался до боли знакомый, растерянный голос: - Доктор Робби? В горле застыл ком. Золотистая макушка, виднеющаяся на фотографии, слишком похожа, чтобы быть совпадением, а уж голос он и подавно не спутает ни с чьим больше – узнает из сотен, из тысяч. Майкл невесело улыбнулся, прежде чем повернуться к застывшему в дверном проёме мальчишке. Большие, невыспавшиеся глаза выглядят совсем уж огромными то ли от выражения изумления, то ли от того, что юноша заметно похудел с последней их встречи. Кажется, ему и правда стоило взять сегодня отгул.

***

Весь этот день Робби ничего не может с собой поделать - прикасаться к Деннису кажется таким же естественным и привычным, доведенным до автоматизма, как ставить пациенту обезболивающее. Иногда он ловит удивлённые взгляды коллег - особенно Лэнгдона, который как никто знает, как долго нужно добиваться доверия доктора Робинавича, чтобы удостоиться этих прикосновений, короткой усмешки и этого взгляда. Деннис ловит каждое из этих прикосновений и взглядов, и теряется в чувствах. Они вдвоем упорно делают вид, что познакомились только сегодня утром, но когда Робби бросает ему в руки блокнот, он и сам невольно вспоминает их первую встречу. "Вот поэтому блокноты всё ещё продаются" Каждый раз, когда горячая рука Робби ложится на его плечо, он поднимает глаза, но встречается с совсем другим взглядом - не тем, что был в Калифорнии. И каждый раз, когда кто-то из них пытался воспользоваться мимолетной паузой, чтобы поговорить, коридоры больницы взывали их к работе. Кажется, будто сама Питт была против. И все же во время своего перерыва Ден, наконец, смог застать Майкла в относительной тишине. Он сидел в собственном кабинете, что-то очень внимательно разглядывая в мониторе. - Доктор Робби? - Неуверенно постучал Деннис по открытой двери. - Можно? Майкл поднял глаза, тяжелым взглядом прибивая Уитакера к месту. Он смотрит долго, выжидающе, и сильно сжимает челюсти. - Прикрой за собой дверь, - он нервно проводит ладонью по подбородку, отмечая, что слишком давно не брился. - Ты хотел о чем-то поговорить, Уитакер? Голос Робби был холодным, тусклым. В докторе не осталось ничего от Майкла: ни огонька в глазах, ни тёплой улыбки и бархатной нежности в голосе. Он говорил сухо, как начальник говорит с подчинённым. - Разве вне работы ты не можешь называть меня просто Ден? - Я не хочу, - коротко ответил мужчина. - И мы не вне работы. Пока мы в этом здании, пока на нас эта форма, пока не закончилась наша смена. Не трать перерыв зря и иди поешь. Нам не нужны голодные обмороки. Его кадык нервно дернулся. "Мне не нужны голодные обмороки в номере, малыш". Одно воспоминания потянуло за собой второе и третье, но он спешно отбросил эти мысли прочь, концентрируясь на работе. - Доктор Робби, - снова виновато позвал его интерн, и он предпочёл бы не реагировать, но это просто не профессионально. - Да? - Я виноват, и я не знаю, как дальше быть. Я просто хотел бы, чтоб этот август не заканчивался. Чтобы за ним снова наступил июнь, и ты, в смысле вы... - Остановись, Уитакер, - тяжело вздохнул Робби, растирая лицо ладонями в попытке привести себя в чувства. Насколько сильной ни была бы обида на парня за неслучившееся прощание, с этих пор прошло уже несколько месяцев, и теперь он стоял перед ним - такой виноватый, со своими огромными светлыми глазами и таким любимым голосом, что от этого звука сжимается сердце. Когда утром доктор увидел на столе ординаторской потертую голубую обложку "Великого Гэтсби", он сперва решил, что это какая-то злая шутка, глупая ирония жизни, из раза в раз издевательски напоминающая ему о том, что навсегда утрачено. Но когда спустя несколько секунд заметил в ней вложенную где-то в середине в качестве закладки фотографию из фотокабины, сердце замерло. Все обиды если не прошли без следа, то точно отошли на второй план. Робби почти рассмеялся от того, как всё это мелодраматично, глупо, наивно, и как много боли они оба перенесли, сколько нервов извели, потому что за три недели так и не набрались храбрости, чтобы задать друг другу самый главный, самый нужный вопрос. Несмотря на их общую трусость, судьба свела их вновь. И от этого в тот момент хотелось смеяться, потому что она выставила их обоих полными дураками. Но спустя минуту пришло другое осознание - Ден теперь не просто его пассия из отпуска. Он - практикант, его ученик, подчинённый. Теперь их связывают сугубо деловые отношения, и любой намёк на выход за эти рамки чреват последствиями для них обоих. С этого момента злость Робби направлена уже на что угодно, но никак не на юношу. Денниса Уитакера. Теперь ему придётся забыть об этом коротком, личном "Ден". - Просто остановись. Мы оба виноваты в том, как всё закончилось. После того шторма, когда я увозил тебя домой, я уже понял, что больно будет. Я был к этому готов. - Я просто не думал, что настолько. Они несколько секунд смотрят друг другу в глаза, то ли ожидая услышать, то ли готовясь сказать что-то ещё. Но молчание болезненно затянулось. - Майк… - Нет. Пожалуйста, не надо. Это может стоить тебе карьеры. Теперь для тебя я Доктор Робби, твой наставник и руководитель. Иначе и быть не может. Деннис, кажется, стал ещё бледнее и мрачнее, чем до этого. К чувству вины прибавилась досада, обида на какую-то вселенскую несправедливость. - В любом случае, здесь я вовсе не тот, кем был в Калифорнии. Здесь я в первую очередь заведующий этим филиалом ада на земле, и тебе стоит к этому привыкнуть. Всё, что тебе уже успели рассказать обо мне - чистая правда. А Деннису, конечно, рассказали. Тогда он ещё не знал, что доктор Робинавич - местами заносчивый, строгий и до ужаса требовательный куратор практики - это его Майкл. Уитакер смотрел в горячо любимые глаза, в которых за несколько месяцев потухла игривая искорка жизни. Он с ужасом представил, как вскоре из них исчезнет та любовь и забота, с которыми он весь август смотрел на Денниса, и на их место придут гнев и разочарование. Да, он уже проходил через это. Когда в глазах защипало, пришлось сильно сжать челюсть и опустить голову, закрываясь от Майкла, пока не случилась катастрофа. Он развернулся на пятках и покинул кабинет, даже не закрыв за собой дверь. Сосредоточенный лишь на том, чтобы сдержать слезы и восстановить сбитое дыхание, Уитакер не почувствовал, как его провожает взглядом Майкл. Точнее, доктор Робби. Мужчина опустил глаза и взглянул на свои ладони. Впервые за многие месяцы в стенах этой больницы у него трясутся руки. Утром ему казалось, что тот гребаный день не может быть хуже. Дата в календаре напоминала об ушедшем навсегда наставнике, разговор на крыше с Эбботом ещё раз напомнил о невыносимости этой работы, потом ещё Глория со своими цифрами и статистикой удовлетворённости, а теперь ещё и это. Если бы их не связывали рабочие отношения, Робби бы в первую же минуту прижал Дена к ближайшей более-менее крепкой поверхности и целовал так долго, пока воздух бы не кончился. Они бы вместе посмеялись над той древнегреческой трагедией, которую устроили только лишь по своей глупости и трусости. Черт, он бы в ту же минуту предложил ему переехать к нему, лишь бы больше не терять времени. Робби наконец сказал бы то, что следовало сказать ещё в Калифорнии, и не в последний день перед отъездом, а ещё тогда, в Храме. Но встретились бы они в огромном Питтсбурге, если бы не больница? Как было бы чертовски смешно, если бы они вернулись тогда в один город, не зная об этом, и так ни разу бы и не встретились? Или увидели бы друг друга в каком-нибудь дурацком супермаркете чуть ли не годы спустя, осознавая, что по собственной глупости упустили? Была бы это светлая грусть о непрожитой жизни или Робби бы предпочёл после этого спиться к чёртовой матери?

***

Когда в импровизированном морге, которым с шести часов стала педиатрия, Уитакер нашёл Робби, он не нашёл ничего лучше, как сесть рядом. Также, как когда-то сам Майкл сидел рядом с ним на ступенях Собора Богоматери Ангелов, дожидаясь, когда утихнет его буря. Мужчина сжимает в руках висящий на шее символ - шестиконечную звезду Давида, и бормочет в кулак какие-то молитвы, которых Ден никогда раньше не слышал. До смерти хочется его обнять, но Робби отталкивает юношу - несильно, почти нехотя, будто прося "не смотри на меня такого", - и Уитакер понимает. У каждого из них свои травмы, и теперь настала его очередь хотя бы на несколько минут стать опорой, которой стал для него сам Майкл. После всего, когда коридоры опустели - по крайней мере в сравнении с тем, что творилось здесь последние несколько часов, - они наконец поговорили о чем-то, кроме диагнозов, анализов и осмотров. Тогда Деннис признался, что учился теологии до того, как пойти в медицину, и многие вещи встали на свои места. Робби вновь улыбнулся ему, и - пусть лишь на мгновение - Уитакер увидел тот взгляд, от которого у него перехватывает дыхание.