Чернила на золотой клетке

Весь следующий день Юнги напоминал запертого в клетке хищника. Холодная ярость из-за содеянного Юнсо пульсировала в нем, требуя не просто смерти врага, а чего-то более монументального. Юнги мерил шагами свой кабинет, и звук его шагов по дереву напоминал тиканье часового механизма бомбы. Его мысли постоянно возвращались к кадрам из новостей, где огонь пожирал его эскизы и инструменты, всё то, что он строил годами. Его руки, привыкшие к тонкой работе иглой, теперь непроизвольно сжимались в кулаки, а перстень с черным бриллиантом казался тяжелее обычного. Он будто чувствовал запах гари даже внутри поместья Минато. Юнги понимал: Юнсо пытался уничтожить его суть, превратив «Храм» в пепел, и за это он должен заплатить цену, превосходящую любые деньги. Ближе к вечеру Юнги отправился в кабинет отца. Дайсукэ Мин сидел в своем массивном кресле, наблюдая за сыном, в чьих глазах плескался свинец и холодная готовность убивать. Юнги признался, что жаждет окончательной расправы, но простое устранение кажется ему недостаточным для того ущерба, который был нанесен. Отец Юнги, выслушав его, лишь скупо усмехнулся и дал сыну важный намек: — Десять лет ты рисовал на коже, Мин Юнги, и ты должен помнить: в нашем мире кровь – это тоже краска. Простое убийство – это слишком банально, это милосердие, которого крысы не заслуживают. Месть для истинного мафиози должна быть красивой, как ритуал искупления, который останется в памяти Совета навсегда. Услышав слова отца, Юнги замер. В его голове, словно проявленный эскиз, мгновенно сложился пазл. На его губах появилась та самая пугающая, хищная ухмылка. Он осознал, что Юнсо станет его последним и самым грандиозным «холстом». Месть превратится в ритуал, где каждый шрам на теле Юнсо будет отражать боль. Юнги коротко кивнул отцу и вышел из кабинета, уже зная, что эта ночь станет для Юнсо началом бесконечной агонии на руинах их общего прошлого. Медленно шагая по коридору, Юнги достал из кармана телефон и набрал номер Кана. Тот ответил после первого же гудка, словно ждал этого звонка вечность. — Слушаю, господин Наследник, – голос Кана был лишен эмоций, но в нем чувствовалась стальная готовность. Юнги не стал тратить время на приветствия. Его голос звучал как низкий, вибрирующий рокот, пропитанный ледяной яростью. — Он всё еще мечется по городу? – спросил Юнги, глядя на свои татуированные пальцы. — Юнсо сейчас похож на загнанную крысу, которая мечется между барами и пытается найти тех, кто еще готов продать ему дозу или верность. Но в этом городе для него больше нет дверей, которые бы открылись – ответил Кан. Юнги хищно сощурился. — Найди его, – приказал Юнги, и его голос приобрел режущую остроту бритвы. — Мне не нужно, чтобы ты прикончил его в подворотне. Это было бы слишком милосердно для него. На том конце провода повисла звенящая тишина. Кан ждал уточнений. — Я хочу, чтобы ты привез его на пепелище «Чернильного храма». Найди его и доставь туда. — Я понял вас, – коротко отозвался Кан. — Он будет там. Живым и осознающим каждое мгновение своего позора. — Хорошо, – Юнги медленно повернул перстень на пальце. Юнги сбросил вызов и посмотрел на свои руки. Он уже видел этот «шедевр вечной боли», который собирался сотворить из Юнсо. Сидя в полумраке своего кабинета, Юнги набрал номер по защищенному каналу связи. На другом конце провода ответил человек, чей голос был лишен эмоций, один из тех теневых поставщиков, что годами снабжали клан Минато всем необходимым. — Ты достал то, о чем я просил? – его голос прозвучал как низкий, вибрирующий рокот. — Да, через полчаса доставят прямо к пепелищу. Но будь аккуратен, Юнги-я. Не переборщи с дозой, этот препарат вызывает такую гиперчувствительность нервных окончаний, что сердце может просто остановиться от шока раньше, чем ты с ним закончишь. — Я ознакомился с действием препарата и дозировками, – Юнги едва заметно усмехнулся, и в его глазах вспыхнул темный, первобытный азарт хищника. — Поэтому всё будет долго. Он должен прочувствовать каждую секунду страха и боли. Юнги поднялся с кресла и направился к выходу. Время милосердия истекло, наступило время искусства, написанного чернилами позора и вечной боли. Ночь над районом Сонсу-дон медленно уступала место серым предрассветным сумеркам, обнажая то, что еще недавно было делом всей жизни Мин Юнги. Воздух вокруг «Чернильного Храма» был пропитан едким запахом гари, жженого пластика и полимерных чернил, а под ногами хрустело битое стекло и пепел. К обгоревшим стенам здания мягко подкатил черный седан. Из машины вышел Кан. Он рывком выдернул с заднего сиденья связанного Юнсо, буквально волоча его внутрь руин. Он извивался в путах, брызжа слюной и захлебываясь собственным бессильным гневом. — Какого черта ты привез меня сюда?! Что тебе вообще надо, предатель?! – взвизгнул он, впиваясь безумным взглядом в лицо Кана. Кан не ответил, лишь крепче сжал его плечо, заставляя Юнсо вскрикнуть от боли. В наступившей тишине раздался сухой шелест и неторопливые шаги. Из густой темноты в глубине обгоревшего зала медленно вышел Юнги. Его лицо, освещенное холодным светом, казалось неподвижной маской, в которой не осталось ничего человеческого, кроме ледяной решимости. Юнги остановился в паре шагов от Юнсо. Его голос прозвучал низко и хрипло, как приговор, не подлежащий обжалованию: — От такой твари как ты уже никому ничего не надо, – произнес он, и в этом голосе слышался рокот надвигающейся бури. — Но отвечать за свои поступки придется. Юнги медленно поправил рукав, обнажая татуированные пальцы, и Юнсо замер, осознав, что это пепелище станет местом его окончательной расплаты. На руинах «Чернильного Храма», пропитанных едким запахом гари и пепла, наступает время финальной расправы. Юнги едва заметно кивает Кану. По сигналу наследника Юнсо получает резкий удар, от которого он, лишенный всяких сил, встает на колени прямо на обломки обгоревшего кирпича. Охранники действуют методично и хладнокровно. Ноги Юнсо заковывают в тяжелые кандалы, лишая его возможности даже дернуться. Его руки за цепь подвешивают к оставшемуся куску потолка, вытягивая тело вверх и полностью ограничивая все движения. Юнги смотрит на него с ледяной ухмылкой, в которой читается предвкушение самого мрачного «шедевра» в его жизни. Он медленно снимает с себя пиджак, обнажая руки, покрытые искусной вязью татуировок, которые кажутся живыми в тусклом свете обгорелого салона, и небрежно передает его Кану. Юнги медленно и методично заворачивает рукава своей белой рубашки. Его взгляд, устремленный на подвешенного к обломкам потолка Юнсо, пропитан чистым, дистиллированным отвращением и начинает говорить размеренно, а его низкий, вибрирующий голос прорезает тишину, словно лезвие бритвы: — Ну что ж, сегодня тебя ждет полное погружение в творческий процесс. – с ледяным спокойствием проговаривает Юнги. — Сегодня твое тело станет не просто плотью, а холстом для моего самого мрачного шедевра. Действуя с пугающей профессиональной уверенностью, Юнги выкатывает этажерку, на которой уже расставлено всё необходимое для ритуала искупления. Он берет в руку флакон с черной краской и медленно крутит его, любуясь густой жидкостью. Затем его пальцы, привыкшие к точности и контролю, плавно проводят по тату-машинке. Сухой, механический щелчок раздается в тишине, когда Юнги вставляет в нее картридж с иглой. Юнги аккуратно натягивает черные нитриловые перчатки; характерный шелест материала звучит как финальный аккорд подготовки. В этот момент Кан, молчаливый и сосредоточенный, подносит Юнги небольшой пузырек с прозрачной жидкостью - тем самым препаратом, который превратит каждое движение иглы в невыносимую агонию. Кан делает шаг вперед и грубым, резким движением заклеивает рот Юнсо широким армированным скотчем, мгновенно превращая его отчаянные вопли в приглушенное, жалкое мычание. Юнги смотрит на него ледяным, немигающим взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, кроме холодного, расчетливого омерзения. — Хочешь узнать, что тебя ждет? – спрашивает Юнги, и его низкий голос вибрирует в тишине пепелища, словно рокот надвигающейся бури. — А мне плевать, хочешь ты или нет, я расскажу – он медленно поднимает небольшой флакон, в котором под тусклым светом переливается прозрачная жидкость. — В этом флаконе яд, который вызывает гиперчувствительность нервных окончаний, – поясняет он, и в его кошачьих глазах вспыхивает темный, первобытный азарт. — Ты будешь испытывать такую боль, которая тебе и не снилась. Каждое прикосновение иглы станет для тебя агонией, усиленной в десятки раз. Пока Юнги рассказывает, он берет пластиковый колпачок и размеренно выдавливает в него порцию угольно-черной краски. Затем он медленно наклоняется к полу, где среди обломков хрустит пепел того, что когда-то было его мечтой. Юнги аккуратно собирает горсть серого праха и добавляет его прямо в краску, тщательно перемешивая состав. — А это чтобы ты не забывал в процессе то, что ты сделал, – произносит Юнги, и его лицо остается неподвижной маской беспощадной справедливости Якудзы. — Это прах моего Храма. Теперь он навсегда станет частью твоей кожи. В завершение он добавляет несколько капель яда в смесь из чернил и пепла, запечатывая этот смертоносный коктейль для своего самого мрачного шедевра. В едком полумраке сожженного «Чернильного Храма» наступает кульминация возмездия. Юнги, медленно сокращает дистанцию до подвешенного к потолку Юнсо, чье тело теперь служит лишь живым холстом для искупления. Юнги делает шаг вперед, и в тишине пепелища раздается хищный гул тату-машинки. Его рука тверда и безжалостна. Как только игла, пропитанная смесью, чернил, пепла и яда, касается чувствительной кожи на шее Юнсо, тишину прорезает его надрывный, приглушенный лентой стон. Гиперчувствительность, вызванная препаратом, превращает первый же укол в электрический разряд чистой боли, заставляя тело Юнсо содрогнуться в кандалах. Юнги медленно отрывает иглу и хлестко шлепает Юнсо по щеке, заставляя того смотреть себе в глаза. — Тише, тише... ты что, совсем не умеешь терпеть? – шепчет Юнги, и его голос звучит ледяным приговором. — А Чонгук терпел... терпел каждый твой удар, каждое твое унижение... терпел тебя, мразь! Юнги возвращается к работе с хирургической точностью, которую он оттачивал годами. Теперь его цель – запечатлеть имя того, кого Юнсо пытался сломать, на самой заметной части его тела. Юнги намеренно вгоняет иглы глубоко под эпидермис, буквально «перетапливая» татуировку. Кожа под машинкой моментально воспаляется, впитывая в себя прах уничтоженной студии. На шее Юнсо, прямо над пульсирующей веной, начинают проявляться каллиграфические буквы имени «Чонгук». Каждый миллиметр этой надписи пропитан ядом, гарантирующим, что боль не утихнет. Юнги наблюдает за мучениями врага с пугающим спокойствием. Юнги действует медленно, растягивая каждую линию, чтобы Юнсо прочувствовал каждую секунду страха, который когда-то испытывал «фарфоровый» парень в своей золотой клетке. Гул тату-машинки в мертвой тишине сгоревшего «Чернильного Храма» звучал как погребальный звон. Юнги работал методично, его рука не дрожала, а взгляд оставался пугающе сосредоточенным. Он перевел иглу на другую сторону шеи Юнсо, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. — Теперь Джин, – негромко произнес Юнги, и игла, пропитанная ядом и пеплом, глубоко вошла в плоть. — Он предупреждал тебя. Не раз, не два. Он видел твою гниль насквозь и пытался остановить тебя до того, как ты перейдешь черту. Но ты был слишком занят своим мнимым величием. Юнсо забился в кандалах, его мычание под клейкой лентой превратилось в сплошной, захлебывающийся стон. Гиперчувствительность, вызванная препаратом, заставляла его чувствовать каждый микроскопический прокол как удар раскаленным ножом. Юнги не останавливался. Он переместил руку чуть ниже, к ключице. — А здесь будет Кан. Человек, которому годами приходилось дышать с тобой одним воздухом и прислуживать такому гандону, как ты. Ты думал, он твоя тень? Нет, он был свидетелем твоего падения. Теперь его имя будет жечь тебя каждую секунду. Следующим на очереди стало имя Намджуна. Юнги выводил буквы с особой тщательностью, почти с благоговением. — Это здание принадлежало ему. Он вложил сюда душу, каждый кирпич здесь дышал его искусством, пока ты не решил, что можешь просто всё сжечь. Теперь часть его разрушенной души будет с тобой вечно. Закончив с именами тех, кого Юнсо оскорбил своим существованием, Юнги медленно спустился к груди жертвы. Он сменил иглу на более широкую и, набрав новую порцию чернильно-пепельной смеси, начал выводить огромные, нарочито кривые и рваные буквы. — «Вещь», — вслух прочитал Юнги, когда слово начало проявляться на воспаленной коже, заливаемой сукровицей. — Это слово ты использовал чаще всего. Ты клеймил им тех, кто был выше тебя душой. Что ж, пришло время признать правду. Ты не человек, Юнсо. У тебя нет воли, нет чести. С этого момента ты – всего лишь вещь. Использованная, сломанная и выброшенная на помойку истории. Прошел час. Пепелище освещалось лишь тусклыми фонарями, которые принес Кан. Юнсо был на грани обморока, его тело била крупная дрожь, а глаза, красные от лопнувших сосудов, умоляюще смотрели на палача. Юнги вытер окровавленную перчатку и посмотрел на Юнсо сверху вниз. Он медленно поднял машинку и прицелился в самый центр его лба. — И финальный штрих, – Юнги хищно сощурился, и игла в последний раз запела свою смертельную песню. Он быстро и четко выбил на лбу Юнсо: «ЮНГИ». Закончив, он выключил машинку. Гул тату-машинки стих, оставив после себя лишь тяжелое, свистящее дыхание Юнсо и запах свежей крови, смешанный с гарью. Юнги методично отложил инструмент на этажерку, его движения были пугающе спокойными. Он взял в руки танто – нож с рукоятью из белой кожи ската. Лезвие, идеально отполированное и острое, как бритва, хищно блеснуло в неверном свете. Юнги медленно подошел к Юнсо, чье тело теперь представляло собой воспаленный атлас боли. Наклонившись к самому уху жертвы, он прошептал, и этот шепот был страшнее любого крика: — Ты думал, что отделаешься так легко? Или думал, что я позволю тебе носить на себе эти имена? Нет, Юнсо, ты не достоин этого. Ты не достоин даже памяти о них в своей никчемной плоти. Юнги коснулся кончиком ножа ключицы, где алело имя Намджуна. Танто вошло в кожу как в масло. Юнги действовал медленно, с хирургическим изяществом отделяя лоскут кожи с татуировкой. Юнсо зашелся в беззвучном крике под клейкой лентой, его тело выгнулось дугой, а суставы затрещали от напряжения. Юнги аккуратно, почти бережно, отложил первый трофей на край стола. Он не торопился. Следующим было имя Кана. Нож двигался размеренно, вырезая лоскут за лоскутом. Юнсо извивался, его глаза закатывались, а рев, прорывающийся сквозь ленту, превратился в хриплое клокотание. Юнги даже не поморщился, когда горячие капли крови брызнули на его белую рубашку. Следом пало имя Джина. Затем Юнги подошел к самому лбу Юнсо. Он смотрел на собственное имя, выведенное его же рукой. — Ни одно имя не должно пачкаться об тебя, – процедил он и резким, точным движением срезал кожу со лба. Наконец, он спустился к шее, где пульсировало имя Чонгука. Это было «самое сладкое». Юнги замер на мгновение, глядя на эти буквы с болезненной нежностью, прежде чем вонзить сталь. В этот момент он чувствовал странное, темное удовольствие – он буквально вырывал Чонгука из лап этого чудовища, очищая имя любимого человека от Юнсо. Когда последний лоскут лег на стол, Юнсо, чей организм не выдержал двойного удара, яда и нечеловеческой боли – наконец обмяк. Его голова упала на грудь, а тело безвольно повисло на цепях, удерживаемое лишь кандалами. Юнги вытер окровавленное лезвие о край хаори и с глубоким отвращением посмотрел на то, что осталось от его врага. — Слабак, – ледяным тоном процедил Юнги, бросая нож на стол. Юнги медленно потянулся к краю стола, где стояла заранее подготовленная черная лакированная шкатулка. С ледяным спокойствием, которое пугало больше, чем любая вспышка ярости, он начал складывать в нее окровавленные лоскуты кожи – те самые, на которых еще недавно красовались имена дорогих ему людей. Теперь эти имена были вырваны из плоти врага, навсегда очищены от его прикосновения и стали частью коллекции Наследника. Щелчок закрывшейся крышки прозвучал в тишине пепелища как финальная точка в затянувшейся симфонии боли. Юнги взял белоснежный шелковый платок. Он тщательно, палец за пальцем, вытирал алую кровь, смешанную с пеплом и чернилами. На его руках не должно было остаться ни единого следа от этой «вещи». Откинув испачканную ткань прямо на изуродованную грудь обмякшего Юнсо, Юнги повернул голову к Кану. Тот стоял неподвижно, словно каменное изваяние, ожидая последнего слова. — Сожги это дерьмо, – небрежно бросил Юнги. Его голос был сухим и безжизненным, лишенным даже тени сострадания. Кан коротко и послушно кивнул. Для него этот приказ был финальным аккордом службы старому режиму и клятвой новому господину. Юнги забрал свой пиджак из рук Кана, набросил его на плечи и, прижимая к себе шкатулку, направился к выходу из руин «Чернильного Храма». Он шел размеренно, не оборачиваясь, хрустя подошвами дорогих туфель по битому стеклу и обгоревшим балкам. Его фигура в черном казалась частью самой ночи. За его спиной послышался глухой, тяжелый всплеск – Кан методично обливал бензином остатки интерьера и подвешенное тело. Секунду спустя тишину разорвал гул вспыхнувшего пламени. Огонь жадно вцепился в пропитанные горючим обломки, превращая место былой мечты в погребальный костер. Юнги уже подходил к машине, когда вместе с раскаленным воздухом до него донесся резкий запах бензина, к которому моментально примешался тяжелый, сладковато-тошнотворный аромат жженой человеческой плоти. Юнги не ускорил шаг и не поморщился. Для него этот запах был единственно верным финалом – ароматом окончательной победы. Он сел в машину, и когда дверь захлопнулась, отрезая звуки пожирающего всё огня, Юнги посмотрел на шкатулку в своих руках. Теперь он был готов вернуться к Чонгуку. Пепел остался позади, а впереди была только новая глава, написанная кровью врагов.