Потому как я ничей, оттого и ты ничья

      Богучжэнь в отличии от Небесной столицы в это время года был каким-то очень душным. Или так казалось от того, что пришёл сюда для того, чтобы посмотреть на ту девушку, у которой собирался позаимствовать судьбу, чтобы отдать ей Цинсюаню. Хоть и в свитках совпадение по дате и времени рождения были одновременно пугающе похожими и дающими надежду одновременно, но было «но», которое заставляло сомнения скрестись у мужчины в голове: Стоит ли менять жизнь Цинсюаня на жизнь девушки? Как это отразится на его характере? Не станет ли это во много раз хуже… Что если это сломает Цинсюаня сильнее Пустослова? И тогда уже будет в смерти брата виноват он сам…       Я стоял в тени навеса, наблюдая за суетой уличной кафешки. Мой взгляд скользил по лицам, выискивая намёк на то, где же эта девица может находиться. «Может, ещё раз обойти посёлок этот? Точнее координат всё равно нет…»       — Да не буду я с вами! — девичий крик выдернул меня из мыслей. — Прекратите драться! Хэ Сюань, разними их, пожалуйста!       Сердце пропустило удар, когда слух уловил это имя «Хэ Сюань». Всё же, удача была сегодня на моей стороне, раз мне не пришлось обходить всё по десять раз, чтобы найти нужного мне человека. Было бы гораздо проще обратиться к какому-то местному, чтобы спросить, где проживает семья Хэ, но целиком семью мне было видеть, во-первых, не обязательно, во-вторых, местные с какой-то опаской смотрели на мои одеяния, словно они для этого городка были слишком вызывающими, поэтому на контакт в принципе не шли, а своё поведение мне в принципе афишировать не хотелось.       Взгляд метнулся к кричащей девице, а после немного запоздало прибежала мысль: «Почему одна девушка просит разнять драку другую девушку?» Это выглядело странно… Крикунья же тем временем смотрела в сторону стола, где сидели парень и девушка, нет, скорее девочка. Логично было бы, если бы крик обращался к парню, хоть он и выглядит худощавым для того, чтобы разнять драку, Хэ Сюань же вообще выглядела слишком хруп…       — Они мне синяки поставят, а мне этого не надо, как на работу пойду? — отозвался парень на крик девушки, словно обращались к нему.       «Это Хэ Сюань?» — мысли в моей голове запутались окончательно. В свитках — девушка, но перед глазами — вылитый юноша. Рост, голос, манеры… Но едва он — она? — повернулась вполоборота, я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Невероятно искусная маскировка. Если бы не имя, я бы и секунды не сомневался, что передо мной мужчина. Хотя, если приглядываться к чертам лица зная, что это девушка, то её женская красота была искусна.       — Тебе будет почет за то, что девушку защитил, — не унималась девица, которая явно в Хэ Сюане видела исключительно мужскую красоту.       — Тебя не пытаются они сейчас принудить к чему-то, так что это будет ложь, — отзывалась девушка, уже с опаской поглядывая на парней, которые в этот момент прекратили драться и начали смотреть на неё так, словно она у них девушку уводила. Эх, поэтому многие люди и не достигают просветления, потому что не могут даже слышать элементарное, что им говорят. — Что? Я вам не мешаю вообще, деритесь дальше за свою любовь всей жизни.       — Да я тебя люблю! — прикрикнула девица, буквально полыхая от позора и отчаяния. Я едва сдержал сухую усмешку, спрятав подбородок в высоком воротнике. Ситуация была до абсурда нелепой. Эта девчонка в мужских одеждах умудрялась крутить головы местным красавицам, даже не прилагая к этому усилий, просто сидя с чашкой чая и транслируя в мир такое ледяное спокойствие, которое я привык видеть разве что в зеркале. Но то, что произошло дальше, выбило почву у меня из-под ног.       — Я обрезанный рукав, — отчеканила она, лихо запрокидывая в себя остатки чая с таким видом, будто уже собирается с этого места вместе с рядом сидящей девушкой сбегать.       Я почувствовал, как бровь непроизвольно дернулась вверх. «Наглая. Лживая. И такая… живая…». Она врала с таким достоинством, что парни из толпы буквально шарахнулись в стороны, веря, что этот «парень» предпочитает людей своего пола.       — Можете дальше продолжать, — добавила она, даже не глядя на них. — Вы не в моем вкусе.       — Если ты такой, то кто в твоём вкусе?! — взвизгнула отвергнутая «невеста», задыхаясь от негодования. — Обрезанные рукава же всех мужчин любят, а ты на этих не смотришь!       И тут время для меня остановилось. Хэ Сюань медленно подняла руку и, не глядя, ткнула пальцем точно туда, где стоял я.       — Он в моём вкусе, — проговорила она с такой уверенностью в голосе, что слова ударили наотмашь. Я почувствовал, как горло внезапно перехватило, и сухой, резкий кашель вырвался из груди прежде, чем я успел придать лицу выражение ледяного безразличия.       Я стоял, содрогаясь в приступе кашля, и чувствовал, как позорно горит лицо от одной-единственной фразы смертной девчонки. В горле першило, а перед глазами всё ещё стоял её тонкий палец, указывающий на меня с такой безапелляционностью, будто я был товаром на прилавке, который она только что выбрала.       Мне признавались в любви. Небожительницы шептали лестные слова, смертные женщины возносили молитвы, полные обожания, но всё это было фоном для моей настоящей жизни. Мне всегда было не до них, мир состоял лишь из защиты брата и восхождения на вершину, там не было места для чужих чувств. Но никто и никогда не делал этого вот так — в лоб, посреди рыночной площади, используя меня как щит от назойливых ухажёров.       Кашель никак не унимался, разрывая грудь. Я прикрыл рот ладонью, пытаясь вернуть контроль над собственным телом, когда почувствовал резкое приближение. Она не шла — она почти летела ко мне, и прежде чем я успел отстраниться, её руки крепко обхватили меня сзади, сцепляясь в замке чуть ниже ребер.       Резкий, профессиональный толчок вышиб остатки воздуха из легких. Кашель прекратился мгновенно, сменившись ошеломленным вдохом. Я застыл, боясь пошевелиться. Смертная женщина только что применила ко мне силу, и, что самое немыслимое, это помогло.       — Ну что вы, молодой господин, — раздался её голос совсем рядом. Она отстранилась и заглянула мне в лицо, пока я пытался осознать глубину произошедшего коллапса. — Это был исключительно комплимент, что же вы так реагируете, будто вашу эстетичную красоту оскорбили?       Я продолжал стоять неподвижно, пытаясь вернуть на лицо привычную маску высокомерия, пока внутри всё буквально ходило ходуном. Мысли путались. Сначала она назвала меня «своим вкусом», выставив на посмешище перед всей площадью, а затем бесцеремонно схватила, сжав мои ребра с такой силой, какой никак не ожидаешь от столь тонких рук. Это было не просто объятие — это был чёткий, почти мужской захват.       — Довольно… Необычный комплимент… — выдавил я наконец. Голос звучал глухо, а горло всё ещё саднило.       А она рассматривала меня с таким наглым любопытством, будто имела на это полное право: не дрожала перед моим нарядом, не опускала взгляд, как это делали другие смертные. В её манерах не было и капли женской робости — она стояла передо мной как равный заклинатель.       — Не спорю, — Хэ Сюань слегка пожала плечами. — И что же вас привело в Богучжэнь? К нам обычно никто такого вида, как вы, не приходят.       К нам подошла та самая девочка, что сидела с ней за столом. Она робко встала рядом, поглядывая на меня с опаской, но Хэ Сюань даже не шелохнулась. Она продолжала буравить меня взглядом, в котором читалось странное сочетание цинизма и проницательности.       — Какого вида? — спросил я, стараясь, чтобы мой тон был достаточно холодным и подобающим моему статусу.       — Вы и по манере, и по виду, выглядите то ли как заклинатель, то ли ученик монастыря, что уже показывает или на ваш высокий доход, или на феноменальные способности в этом деле, что вы могли достичь такого положения, — она говорила это так, словно зачитывала отчет. Девочка рядом дернула её за рукав, явно пытаясь заставить замолчать, но Хэ Сюань лишь отмахнулась. — А может быть вы и служащий в храме. Так что же вас привело? Не подумайте ничего лишнего, это чистое любопытство.       Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё больше закипает странное раздражение, смешанное с невольным уважением. Она вела себя слишком уверенно для смертной и никакого кокетства, никакой попытки оправдаться за свои слова про «вкус».       — О, вы угадали, я из храма Повелителя Вод… — произнес я.       Её глаза на мгновение расширились, а по лицу словно скользнула тень узнавания, которую она тут же скрыла за наглой улыбкой.       — О как, — выдала она. — Не думала, что у недавно вознёсшегося Повелителя Вод Ши Уду уже есть такие богатые храмы.       — Не думала? — я вскинул бровь. Мой голос уже обрел привычную сталь, но внутри все еще ощущался неприятный зуд от ее недавней выходки.       Дерзость этой девчонки начинала выходить за рамки простого любопытства. С чего бы обычной жительнице захолустного Богучжэня рассуждать о богатстве храмов бога, который вознесся совсем недавно? Откуда в ее тоне эта сквозящая ирония, будто она лично проверяла мои счета или оценивала качество росписи на моих алтарях? Она стояла передо мной, сложив руки на груди, и в ее позе не было ни капли того священного трепета, который я привык видеть у просителей. И смотрела на меня как на заезжего купца, который пытается продать ей залежалый товар.       — Ага, — она мотнула головой, совершенно игнорируя мой тяжелый взгляд. — Раз из храма Водного Божества, так значит, что вы точно водяных гулей ловить умеете? Вы же всё-таки не ответили, для чего вы тут.       Я почувствовал, как пальцы в рукавах непроизвольно сжались. Какая-то смертная девчонка, переодетая в мужское платье, строила из себя хозяйку положения.       — Предлагаете мне его поймать? — спросил я, и в моем вопросе прозвучала опасная мягкость, которую обычно не стоило игнорировать.       — Он мешает рыбакам, а ещё пряники не любит, — ответила она с самым серьёзным видом, на который только была способна при такой нелепой лжи.       Я невольно приложил ладонь к голове. Абсурдность момента нарастала: я пришёл сюда, чтобы вершить судьбы, а в итоге стою посреди улицы и выслушиваю гастрономические предпочтения водной нечисти.       — А почему он пряники должен любить, они же людьми питаются? — спросил я, всё ещё пытаясь соотнести образ этого «юноши» с той Хэ Сюань, что была прописана в небесных свитках. — Ладно, проведите меня к нему.       Она махнула рукой, призывая следовать за ней, и развернулась так стремительно, что полы её дорожного ханьфу взметнулись, обдав меня поднявшейся пылью.       — Он просто на меня так долго смотрел, что я ему пряник предложил, — бросила она через плечо, направляясь в сторону озера.       Я шёл следом, сохраняя дистанцию и наблюдая за тем, как она движется. Никакой женской текучести, никакой слабости в плечах. Она шла уверенно, почти по-хозяйски. Её сестра семенила рядом, то и дело бросая на меня взгляды, полные такого жгучего любопытства, что становилось не по себе. Я привык к вниманию, но здесь оно было иного рода. В глазах этой девочки я явно читал статус «кандидата в зятья», и это осознание вызывало во мне глухое раздражение. Как вообще можно было сделать такой вывод из короткой перепалки?       — Скорее всего, он вас съесть хотел, — заметил я, когда мы миновали некоторые постройки.       — Быстро он перехотел, никогда настолько оскорбленную нечисть до этого не видел и после, — хмыкнула она.       — Угу, — я мотнул головой, едва сдерживая желание поправить её манеру речи. — Они обычно вообще не думают, было необычно его такого увидеть, наверное, вам сложно поверить.       — Он ко мне больше не подплывает, вам дать пряник для проверки? Правда, если всё время будет улепётывать от вас ещё, то его ловить будет довольно сложно.       Я промолчал. Мы как раз проходили мимо добротного дома. Хэ Сюань вдруг резко остановилась, преграждая путь сестре. Её рука легла на плечо девочки, и в этом жесте было столько же непреклонной защиты, сколько я сам вкладывал в каждое движение, когда дело касалось Цинсюаня. Она буквально впихнула сестру в калитку, отрезая её от нас и, что более важно, от того, что ждало впереди.       — Сюань-цзе, ты думаешь, я у тебя его уведу, ты же так быстро захватила его внимание? — донесся из-за двери звонкий голос девочки.       — Мэймэй, не выдумывай, — шикнула девушка на сестру, пресекая любые расспросы. — Я его как партнёра не рассматриваю, и у нас разговор будет исключительно про гулей и другую нечисть.       Я стоял чуть поодаль, разглаживая складки на намокшем от чая рукаве, и старался не вслушиваться в этот девичий лепет, но слова всё равно достигали ушей. «Захватила внимание»? «Как партнёра»? Я почувствовал, как внутри снова поднялась волна того самого раздражения, смешанного с необъяснимым замешательством. Неужели со стороны это выглядело именно так? Что за чушь несла эта девчонка? Я пришёл сюда посмотреть на поведение Хэ Сюань и понять насколько её судьба подходит Цинсюаню, а не становиться объектом сплетен.       — Я вообще-то увидела, как ты на него смотришь, — не унималась сестра из-за двери, куда Сюань её всё же затолкала.       — Хэ Сюлань! — голос Хэ Сюань стал почти стальным. — Мне не нужны с тобой плохие последствия, так что сиди дома.       Она вышла из дома и коротко кивнула мне, словно заглаживая неловкость ситуации. Я лишь молча ответил ей таким же сухим жестом.       — Не стоит, — сказал я, стараясь придать голосу ту самую уверенную холодность, которая обычно не допускала возражений. — У меня тоже есть младшая сестра, я понимаю, что вы за неё переживаете.       Я произнес «сестра», почти не запнувшись. Это была привычная ложь — называть Цинсюаня в женском роде, когда того требовали обстоятельства. Внутри, однако, кольнуло странное чувство узнавания. Сюань только что заперла Сюлань дома с такой решительностью, будто та была величайшим сокровищем, которое нельзя выставлять на растерзание миру. Она шутила про пряники и гулей, высмеивала моих верующих, но стоило делу коснуться безопасности семьи, как в её движениях проступила та самая жесткая опека, которую я практиковал годами.       — Вот и хорошо, — мотнула головой в знак согласия она. Мы двинулись дальше по тропе к озеру. — А ещё у меня всю дорогу было чувство, будто вы у меня хотите спросить ещё про какую-то нечисть, но почему-то при сестре не решались. Вас же интересует кто-то покрупнее, чем обычный водный гуль?       Я замедлил шаг. Её проницательность начинала всерьез раздражать. Она словно читала по моей осанке, по тому, как я небрежно проигнорировал её сестру, что я пришёл сюда не ради мелкого речного паразита.       — Вы очень проницательны, — согласился я, чувствуя, как невольно начинаю оценивать её как игрока. — А вы кого-то видели сильнее?       — Видел, наблюдал, но не очень долгое время. Эта нечисть будто мечется между мной и ещё кем-то, хотя жизнь должен портить только одному, а так у него что-то видимо вообще ни у кого не получатся это сделать.       — С чего вы это взяли? — я подался вперед.       — Потому что Пустослов ко мне уже два раза приходил и если во второй раз продержался чуть дольше, чем в первый. При том улепётывал он от меня каждый раз очень быстро и надолго. А судя по тому, что говорит всякую хуйню, простите за мат, без особых причин, то он вполне является Истинным. Но во мне явно есть что-то что он ищет у другого, а судя по его вопросам в первую нашу встречу, то у кого-то тоже иероглиф Сюань в имени и наши гороскопы совпадают просто идеально, а ещё во мне есть что-то, что ему на данный момент мешает…       Я слушал её, и внутри меня всё начало медленно каменеть. Она не знала сути моего плана, но чувствовала эту связь. «Иероглиф Сюань», «гороскопы совпадают идеально». Она говорила о моем брате, сама того не подозревая. В этот момент я впервые за долгое время подумал не о том, как спасти Цинсюаня, а о том, каким бы он стал, если бы обладал хотя бы десятой долей её выдержки. Если бы он мог так же спокойно рассуждать о демоне, который доводил до безумия целые поколения.       — Ты умрёшь страшной смертью! — раздался внезапный, хриплый голос откуда-то из-за густых прибрежных кустов.       Я напрягся, рука сама потянулась к вееру, скрытому в складках одежд, но Хэ Сюань лишь цыкнула и картинно закатила глаза к небу.       — Вот он и в третий раз припёрся, — она небрежно указала рукой на кусты, где зашелестели листья. — Будете его ловить?       — Вы так спокойно на смерть реагируете? — мой голос прозвучал чуть более удивленно, чем я планировал.       В этот момент мы оба, не сговариваясь, синхронно наклонились вперед, всматриваясь в густые прибрежные заросли. Это движение вышло настолько одновременным, что со стороны напоминало ритуальный поклон, хотя мы просто наклонялись, чтобы рассмотреть демона.       — Да он ничего нового придумать не может, — она пожала плечами, и я заметил, что её плечи при этом были абсолютно расслаблены. При этом голос у неё был такой, словно она жалуется, как эта нечисть её достала. — Всё: «Умрёшь да умрёшь». Один раз правда про вознесение заикнулся, да и то один раз, ему моя реакция не слишком понравилась, я обрадовалась потому что он новое придумал. Ещё про семью говорил. Про то, что в одиночестве помру. Про то, что поссмертия не увижу, — она начала загибать пальцы, перечисляя проклятия, как список дел на день, правда, в какой-то момент остановилась и перевела взгляд на меня. — Вы так заинтересованно слушаете об этой фигне?       — А ты довольно спокойно реагируешь, что необычно. Даже взрослые люди от него сходили с ума… — ответил я, чувствуя, как в голове мелькает крамольная мысль.       Если она так мастерски притворяется мужчиной, что обманула бы любого встречного, то, возможно, подмена судеб пройдет для Цинсюаня еще естественнее? Его заставляли носить платья для «защиты», но глядя на Хэ Сюань, я видел, что можно быть мужчиной не по рождению, а по сути — и это давало мне новую и немного извращенную уверенность в правильности моего выбора.       — Ты никогда никого не полюбишь! — снова взвизгнул невидимый демон.       — Я себя люблю, а это уже не никто! — крикнула она в кусты с такой энергией, что Пустослов на мгновение заткнулся. — Пусть дальше сходят. Он же только пиздеть может и ничего не делает, а судя по словам одного гадающего человека… То удачи у меня просто вагон и маленькая тележка, да и судьба благосклонна ко мне.       Она явно издевалась надо мной, говоря о своей удаче, словно чувствовала своё превосходство.       — А вот у другого человека, хоть и родились одновременно, она похуже, без вознесения. Но опять же я не думаю, что вознесусь, мне этого просто даже не хочется, у меня другие планы…       Я едва заметно поморщился при упоминании Цинсюаня. «У другого человека она похуже». Она даже не представляла, насколько.       — Ты ничего из своих планов не выполнишь! — вклинился Пустослов.       — Допиздишься и я тебя сожру! — крикнула она в сторону зарослей.       Угроза прозвучала так буднично и в то же время так свирепо, что я невольно оценил уровень её внутренней тьмы. Она не боялась монстров, она была готова стать им, если потребуется.       — Ну так о чем это я. Судьбы менять невозможно, мою удачу у меня никто не заберёт, так что можно жить спокойно. А мы уже и дошли, вот вам пряник, вон озеро, в нём Геннадий плавает, он может оскорбиться пряником я уже предупредила, могу быть свободна, удачи вам, — и сунула мне в руку какой-то черствый кусок теста и развернулась, собираясь уйти с той же легкостью, с какой призналась мне в любви несколько минут назад.       Я смотрел ей в спину, и внутри меня всё клокотало. Пряник в моей ладони казался тяжелее горы. Какое-то невообразимое сочетание ярости, недоумения и странного азарта сдавило грудь. «Судьбы менять невозможно»? «Мою удачу никто не заберет»? Эта девчонка понятия не имела, перед кем стоит и какой приговор я уже вынес её будущему.       Но именно её уверенность, эта мужская прямолинейность и то, как она только что защищала сестру, заставили меня действовать прежде, чем я успел это обдумать. Я резко шагнул вперед и схватил её за плечи, рывком разворачивая к себе. Она не ожидала такой прыти от «служащего храма» — по инерции она подалась вперед, и мы оказались мучительно близко. Лицом к лицу.       Я видел, как расширились её зрачки, отражая синеву моих одежд. Её лицо — овальное, гладкое, с этими высокими скулами — было сейчас лишено всякой насмешки. Она смотрела на меня в упор, и в этом взгляде не было и тени того трепета, который я внушал Небесам.       — Оставайся такой же, таким же, поняла? — мой голос упал до хриплого и яростного шепота.       Я сжимал её плечи слишком сильно, чувствуя под пальцами твердость костей и тонкую ткань ханьфу. В голове был полный коллапс. Я ненавидел её за то, что она такая — идеальная «замена», чей стержень не переломить даже Пустослову. И одновременно я молил её — ту часть её, что была так похожа на меня в моей готовности идти до конца ради близких.       — Не дай Пустослову себя сломить, живи только, будь живая! — выдохнул я ей прямо в губы.       Это было безумие. Я призывал её к жизни, хотя сам пришел сюда, чтобы эту жизнь обескровить, превратить в пустую оболочку для своего брата. Я хотел, чтобы она осталась этой дерзкой «эстетичной красотой», даже когда я заберу у неё всё.       Хэ Сюань медленно моргнула. На её щеках, прямо под моими пальцами, начал расцветать едва заметный румянец, а взгляд на мгновение смягчился, став почти растерянным. Она отвела глаза, и я почувствовал, как напряжение между нами стало почти осязаемым, густым.       — Ну ладно, — ответила она наконец, и голос её звучал тише обычного. — Ради вас буду жить и не нарушу своё слово…       Она высвободилась из моей хватки с какой-то неуловимой ловкостью, и, не оглядываясь, быстрым шагом направилась прочь от озера. Её фигура в мужском ханьфу таяла в сумерках Богучжэня так же стремительно, как и моё самообладание.       Я остался стоять на берегу, сжимая в одной руке этот нелепый пряник, а в другой — невидимый груз её судьбы. Пальцы до сих пор покалывало от тепла её плеч.       «Ради вас буду жить».       Какая жестокая ирония и извращенная шутка судьбы. Она пообещала жить тому, кто пришел её убить. И сделала это с таким видом, будто сделала мне одолжение, будто это я был тем, кто нуждался в утешении.       Внутри меня бушевал настоящий шторм. Я человек, который привык держать весь мир в узде, сейчас чувствовал себя раздавленным. Эта девчонка… Она была слишком похожа на меня. В ней было то, чего так отчаянно не хватало Цинсюаню — клыки. Она не просто сопротивлялась Пустослову, а скалилась ему в лицо; защищала сестру так, как я защищал брата — без оглядки на мораль, просто потому что так нужно.       Я посмотрел на мутную гладь озера. Геннадий — или как там она назвала этого жалкого гуля — даже не показывался на поверхности. Нечисть чувствовала её силу. Даже Пустослов, этот вечный паразит, бежал от неё, поджав хвост. Она была слишком яркой, слишком целостной…       И именно поэтому она была идеальна.       «Цинсюань не просто вознесется», — подумал я, и эта мысль отозвалась во мне тупой болью. «С её судьбой он станет несокрушимым. Он получит не просто удачу, а ещё этот стальной стержень, который позволит ему выжить на Небесах».       Я ненавидел её за то, что она оказалась именно такой. Если бы она была слабой, плаксивой девчонкой, мне было бы проще, но Хэ Сюань была воином в чужом платье. Я размахнулся и зашвырнул пряник далеко в воду.       — Живи, Хэ Сюань, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как моё сердце окончательно каменеет. — Живи, пока можешь. Потому что когда я вернусь, я заберу у тебя всё, кроме этого твоего обещания.       Я развернулся и пошел прочь, уже не оборачиваясь. В моей голове больше не было сомнений о том, как на Цинсюане отразится «женская» судьба. Я увидел достаточно. В этой девушке было больше мужской воли, чем во всей Небесной столице. «Я сделаю это, подменю их судьбы и пусть потом само небо рухнет мне на плечи — я вынесу этот груз. Но этот взгляд, этот наглый палец, указывающий на меня, и этот мимолетный румянец на её щеках… это я унесу с собой как личное проклятие».       В Богучжэне становилось всё темнее, и я растворился в этой темноте, уже планируя каждый шаг моего великого преступления.