Бу! Испугался? Не бойся.

      Хотелось бы, чтобы у Димы с момента получения конспектов дела пошли в гору. Но это только хотелось бы. Загадочная дисциплина под названием «Стилистика и редактирование», пускай и шла всего первый семестр, но конспектов было – хоть самолётики складывай, хоть подтирайся. Дима даже сначала не поверил, листая увесистую папку. Как столько можно вообще переписать за неделю? Но, как говорится, глаза боятся – руки хуячат. В тот же день, как конспекты у Димы оказались, он, вооружившись энергетиками, принялся активно работать. На сколько этой активности хватило – другой вопрос.       Сначала у Димы начало побаливать запястье, а потом чуть не отнялась вся рука. Пришлось вспоминать детскую разминку для пальчиков, которые устали, чтобы хоть как-то разогнать кровь. Через некоторое время, когда время перевалило за полночь, Диму неукротимо начало клонить в сон. Он готов был рвать на себе волосы. Почему, когда не надо, он может бодрствовать до утра, а в минуты чрезвычайной необходимости наваливается эта сонная болезнь? Даже энергосы уже не спасают.       – И это сколько страниц ты переписал? – снисходительно спросил Олежа.       – Кажется, пять, – Дима наполнил голос таким страданием, что любой бы его пожалел. – Из пятидесяти.       Олежа усмехнулся. Они уже успели помириться. Долго ссориться и обижаться – не про 213 комнату. Прошло чуть больше часа с возвращения Димы, и картошка по-французски была готова. Олежа, глядя на щенячьи глаза Побрацкого, великодушно простил его, и ситуация с Олей замялась. Хотя Дима был уверен, что Олежка об этом не забыл, как и сам Побрацкий. Но оба старались не думать об этом.       – Так-то неплохо, – прикинул Душнов. – А пара когда у тебя?       – В пятницу, – страдальчески протянул Дима, упав на сложенные на столе руки. – Сегодня вторник.       – Уже среда.       – Тем более, – взвыл Побрацкий. – Я клянусь, у меня руки отсохнут.       Дима откинулся на спинку, заставив почти предсмертно заскрипеть компьютерное кресло, и прокатился по комнате, устало потирая руками глаза. Олежа проводил это отчаянное действие взглядом и тяжело вздохнул, намереваясь дать какой-то комментарий ситуации.       – Это пиздец, – опередил его Дима. – Ну за что мне это всё, Олежка?       Тот удивлённо поднял брови, красноречиво глядя на Побрацкого, на что он мог только виновато потупить взгляд. За то, что вместо пар спал, а вместо переписывания конспектов работал на очередной халтуре. Дима и сам знал это. Тут сильно умным не нужно быть.       – А квартирник когда? – Олежа, видимо, решил сменить тему, но Дима только сильнее нахмурился, ещё более сильно надавливая на глаза ладонями. – Антон не говорил? А про репетиции?       – Мы правда будем говорить об этом?       Дима не то что не хотел разговаривать о предстоящем выступлении перед первокурсниками. Он хотел забыть это как страшный сон, сделать вид, что всё это галлюцинация или плохая шутка. Но сумасшедшим Побрацкий не был, да и сны такие ему не снились. К сожалению, квартирник был реален, и неукротимо приближалась злополучная дата.       К тому же вряд ли кто-то даст ему об этом забыть. Антон Звёздочкин не был бы собой, если бы не сделал жизнь Димы как можно хуже. С той самой сделки в его кабинете Побрацкому стала писать его бесячая староста Настя Занозина – соорганизатор квартирника. Днём, ночью, ранним утром – ей было плевать. Что было ещё хуже – она посвящала Побрацкого в вещи, на которые ему было совершенно наплевать.       Казалось бы, он человек подневольный, но с очень даже определённой задачей: прийти, выступить, уйти. Но эта девчонка была уверена, что Диме нужно знать не только время и место очередной репетиции, но и как она хорошо организовала рассадку, как у неё здорово получилось договориться об аппаратуре и даже, обоссаться можно, о её успехах в сдаче зачётов. Судя по количеству сообщений, которые староста отправляла, если бы Дима попросил конспекты у неё, она бы дала. И не только конспекты. Но что сделано, то сделано.       Дима бы благополучно послал её нахуй, но она хоть и была противной, но была девчонкой. А его воспитывали по-другому. Вообще мама говорила, никого нахуй нельзя посылать. Сейчас бы Дима добавил: «никого, кроме Звёздочкина». Вот его бы Побрацкий с превеликим удовольствием послал в генитальное путешествие. Но, несмотря на Димино желание смотреть на Антона как на говно, каждую следующую с ним встречу на репетициях он не появлялся. Конечно, будет ещё его величество Звёздочкин ходить на какие-то репетиции. Он же тут организатор, а не челядь какая-то.       С другой стороны, Дима, конечно, был рад, что терпеть рожу Антона лишний раз не нужно было, но сам факт его безучастности Побрацкого злил. Звёздочкин так его умолял в этой херне участвовать, а сейчас что? Не похоже на мистера совершенство и главу студсовета. Единственное место, где Антон появлялся исправно – это в комнате № 213. Их с Олежей рандеву отменялись, наверное, только при конце света или инопланетном вторжении. Не то чтобы Дима осуждал, но Оля не всегда могла налить бесплатный кофе, да и промозглая ноябрьская погода не радовала. В крайнем случае Побрацкий мог отсидеться в комнате отдыха на просиженном диване или на общей кухне, особенно если было настроение и возможность что-то приготовить. Короче, всё что угодно, чтобы не знать и даже не предполагать, чем там Антон с Олежей занимаются. В какой-то момент Дима понял, что слишком часто Антон мелькает в его мыслях, и решил благополучно забить, чтобы не стало совсем уж странно.       – Тебя ведь никто не выгоняет оттуда, – Оля пожала плечами, протягивая Диме чашку, от которой отходил пар и пряно-сладкий запах. – Сидел бы себе спокойно, пусть занимаются там своими делами.       – Оль, ты как маленькая, – кофе оказался до того сладким и почти не кофейным, что Дима расплылся в довольной улыбке. – Во-первых, не хочется лишний раз со Звёздочкиным сталкиваться.       Олино лицо отражало непонимание и недоверие, Дима всё же не стал говорить, что там он думал «во-вторых». В личную жизнь Олежи он предпочитал не лезть, как и наоборот. А уж делиться какими-то догадками, хоть Побрацкий считал их стопроцентными, с сестрой соседа точно было не по-дружески. На этом разговор с Олей и подошёл к концу.       Сегодня кофейня была как никогда заполнена – Дима был несказанно счастлив, что успел прийти и занять свой любимый столик до этого бешеного ажиотажа. Вот только сидел он тут достаточно долго для того, чтобы новоприбывшие люди одаривали Побрацкого и его ноутбук презрительными взглядами. Но нужно отдать должное, он заказывал новый кофе несколько раз. То, что Оля разрешила пить его бесплатно, всем знать не обязательно.       Что сейчас было важнее любых взглядов, Звёздочкина с Олежей и даже конспектов СанСеича, ебись они конём, так это анонимные вызовы для Морока, которые приходили пока не очень охотно. На самом деле другого и не ожидалось. Пусть паблик Побрацкого был достаточно известным, доверять свои секреты незнакомцу, выставлять на показ, пусть и анонимно, мог не каждый.       Кликнув мышкой на список вызовов, Дима со вздохом поглядел на жалкие пару-тройку сообщений. Спасало только одно – если Морок действительно воспользуется его помощью и ответит хотя бы на один из вызовов – бинго – народ увидит, что это работает. А Диме останется только модерировать этот нескончаемый поток жалоб. Но пока это было только в мечтах, нужно было как-то расфорсить те вызовы, что имелись. Побрацкий открыл одну из вкладок.       «Морок, приди. Честно говоря, терпеть это уже невозможно. Тебе точно известно про всех преподавателей, которые за твоё отсутствие уже успели забыть, каково это – настоящий страх, и вновь начали стращать студентов. Но я сейчас не об этом. Я учусь на первом курсе, и беда пришла совсем не от преподавательского состава нашего любимого вуза, а от того, кто должен быть рядом, стать другом в этом самом лучшем отрезке нашей жизни, как нам все говорят. От одногруппников точно никакой подлянки ожидать не хочется. Но что есть, то есть. Говорю от лица всей группы ЖМК-202: нас заебал Илья Васильев».       Витиеватый слог и какое-то вежливое, что ли, отношение ко всему сильно походило на Олежу, но он не учился на первом курсе и ни за что не сказал бы «заебал». Дима поднял глаза на стойку и встретился взглядом с Олей. Она, то ли поняв, чем Дима сейчас занимается, то ли непонятно тогда почему, улыбнулась и почти незаметно кивнула ему. Ответная улыбка сама по себе расцвела на лице.       Поддержка Оли была правда приятна. Благодаря тому, что она не побоялась высказаться за всю группу, Дима сможет воплотить в жизнь свои задумки, Морок доберётся до Васильева, а справедливость восторжествует. Странная гордость за Олю разлилась в груди Побрацкого. Смелая же она девчонка! Несмотря на то, что Димино общение с ней началось лишь потому, что Олежа попросил, сейчас Оля для Димы стала действительно хорошим другом. А может…       Он осмотрел её красивые рыжие волосы, двумя косами спадающие на плечи, перевёл взгляд на миловидное лицо с мягкими чертами и наконец встретился с серыми глазами, вопросительно смотрящими в ответ. Дима неопределённо махнул рукой, показывая Оле, что он просто в очередной раз подвис. Взгляд серых глаз стал снисходительнее, и девушка вернулась к работе.       Нет, Побрацкому определённо Оля не нравилась. В смысле, он, конечно, дорожил и любил, просто… ну, не как девчонку. Испытывать к Оле какие-то чувства вообще казалось чем-то странным и неправильным. Для Димы девушка была ещё одной младшей сестрой, которую нужно оберегать и ценить. Да и вообще, кто сказал, что дружбы между парнями и девушками не существует?       За окном темнело небо и потихоньку зажигались фонари. Народ за столиками менялся, а звук кофемашины и клавиатуры въелся в подкорку. Дима снова уткнулся в ноутбук. На чём он там остановился?       

***

      В этот день определённо что-то должно было измениться. Ну, по крайней мере, Дима так думал. Первый вызов Морока был опубликован и за то время, пока Побрацкий помог Оле закрыть смену, успел получить достаточный отклик.       – Надеюсь, он дойдёт до Морока, – неопределённость ощущалась в голосе Димы наравне с каким-то детским воодушевлением.       – По-моему, ты слишком много об этом думаешь, – Оля же не спешила выражать заинтересованность. – Как будто тебе за это платят.       – Ну, это ж, можно сказать, дело всей жизни, – Дима пожал плечами и взглянул на девушку. – Спасибо, кстати. Ну, за вызов твой.       – Да ладно, – Оля, махнув рукой, отвела взгляд. – Как будто что-то важное сделала. Пускай уже хоть Морок пизданёт Васильева как следует.       Ночную улицу наполнил глухой смех, к которому после присоединилось тихое хихикание.       – Нет, правда, – сказал Дима, успокоившись. – Ты молодец, что не испугалась.       Послышалась усмешка, но девушка лишь кивнула в ответ.       Посадив Олю на автобус, до общаги Дима дошёл уже в одиночестве, скрасив всё ещё серую ноябрьскую погоду любимой песней в наушниках. Вот только расслабиться это никак не помогало. Диме больше нравилось сидеть с Олей в кофейне и думать только о паблике и редких вузовских сплетнях, что иногда ему рассказывала Душнова. Сейчас в голову возвращались мысли о недописанном конспекте и ёбаном квартирнике, который, как говорится, ни в пизду, ни в Красную армию. Но выбора у Димы не было. Хотелось отстреляться и не быть больше в долгу у Антона. Навязчивые мысли так гремели в мозгах, что даже песни было хер услышишь. А ведь Диме ой как нужно было выбрать ещё одну для квартирника, будь он неладен.       Темнеть стало рано, так что, когда Побрацкий оказался на родном крыльце, была уже ночь, темнота которой освещалась холодным светом фонаря над входной дверью. Самое время хорошенько затянуться, а то Олежа опять будет ворчать, что Дима в окно курит.       Мелькнул огонёк зажигалки, и через мгновение Побрацкий блаженно выдохнул облако дыма. Может, сигарета-другая и мысли в порядок приведёт. По крайней мере, теперь он мог хоть немного насладиться музыкой в наушниках. Одинокая птица, ты летишь высоко В антрацитовом небе безлунных ночей       Голос Бутусова разливался по мозгу, отгоняя мысли о зачётах, квартирниках и других ненужных делах. Дима взглянул наверх, действительно не найдя луну на небе. Знакомые с детства строки неслышно слетали с губ, пока сигарету сжимали зубы. Повергая в смятенье бродяг и собак Красотой и размахом крылатых плечей.       Часы на экране смартфона показывали 21:46. Что ж, достаточно поздно, чтобы Антон совершенно точно съебал: он так долго в общаге не задерживается. Ещё затяжка, и Дима вновь запрокинул голову. Их окно было тёмным, выделяясь среди других, горевших разными оттенками света. Побрацкий нахмурился и выпустил дым. Спит, что ли? А в глазах у тебя неземная печаль. Ты сильная птица, но мне тебя…       Резко оборвавшаяся музыка заставила Диму недоумённо глянуть в телефон. С интернетом что-то?       – А за девушками в окна неприлично подсматривать, Дмитрий, – бархатный голос пробился через наушники.       Вот же сука, чё он не ушёл-то? Антон стоял, скрестив руки, и от его самодовольной морды Диме хотелось смачно плюнуть на бетон под ногами, а лучше прямо между золотистых в свете фонаря глаз. Только совесть не позволяла сделать ни то, ни другое. Даже музыка из-за него, гандона, отрубилась.       – Или у тебя какие-то исследовательские цели? – усмехнулся Звёздочкин, совсем не замечая на себе испепеляющий взгляд собеседника. – У вас сейчас такие задания по журналистике?       – А у тебя, я смотрю, выполнение задания по доёбам? – сигарета полетела на крыльцо и была зло раздавлена ботинком.       Проследив за её полётом, Антон тяжело вздохнул. Дима чуть было не зарычал от раздражения и досады. Если он хоть слово скажет про это…       – Только попробуй сказать что-то про мусор, – нагнувшись, Побрацкий поднял окурок и швырнул его в мусорку. Тот, ударившись о край, тихо упал рядом с урной.       – Не собирался. Я только хотел сказать, что здесь курить нельзя, – спокойно проговорил Антон, указывая на перечёркнутую сигарету на стене. – Но окурок стоило бы…       – Слушай, ты шёл куда-то, вот и пиздуй, – сигарета всё-таки полетела прямиком в мусорку под раздражённое ворчание Димы. – Тебе чё надо от меня вообще?       Антон, как будто издеваясь, промолчал. Он поднял голову вверх и посмотрел не то в небо, не то на одно из общажных окон.       «На наше», – пронеслось у Димы в голове и тут же пропало.       Не особо это было Побрацкому интересно, куда там Антон пялит. Даже стало немного жалко недокуренную сигарету в урне: с таким кайфом бы сейчас Дима затянулся, а новую доставать не хотелось. Наверное, стоило сейчас просто плюнуть на него и домой пойти. Побрацкий уже успел сделать пару шагов к двери.       – Луны сегодня не видно, – голос Антона вдруг оказался слишком громким после продолжительного молчания.       – Чё? – Дима не оценил такого продолжения диалога. Он и продолжать-то его не горел желанием, а тут совсем как-то неловко.       – Ночь тёмная такая, – Антону было, видимо, совершенно побоку на то, что с ним не хотят говорить. Взгляд его всё ещё был устремлён вверх. – Слышал, это к снегу.       Дима моргнул, надеясь, что это какое-то наваждение, которое пройдёт, если сильно захотеть. Не прошло. Антон всё так же стоял, запрокинув голову наверх, а Дима стоял и пялил на него, как на идиота. Он серьёзно хочет о погоде поговорить?       – Ты серьёзно хочешь о погоде поговорить? – решил-таки уточнить Побрацкий. – Со мной?       – А я не могу с тобой поговорить? – золотые глаза вдруг уставились на Диму, закрывая все пути к отступлению.       – Ну знаешь… – Побрацкий даже немного опешил. – Мы с тобой вроде не то что не друзья, даже не общаемся особо.       – Может, я решил сделать шаг навстречу.       – Ты же понимаешь, что это пиздец как подозрительно?       Раздражённо фыркнув, Антон закатил глаза, и Дима почувствовал, как их золото отпустило его. Можно было идти, но почему-то Побрацкий не спешил. Пришла мысль, или чуйка подсказывала, что Антон снова его так просто не оставит. Дима успел только подумать о том, что это всё какая-то странная херня, как Звёздочкин снова выдал:       – Дмитрий.       Побрацкий проглотил фирменную рифму, решаясь всё же дослушать поток сознания не слишком желанного собеседника. Привычно юркнув в карман, пальцами шарясь в пачке сигарет, Дима с досадой выдохнул – последняя. Придётся на свежую голову вникать в дифирамбы Антона, а ведь Побрацкий даже и представить сейчас не мог, что ходячий пафос хочет донести.       – Я хотел тебя поблагодарить, – Дима аж опешил от такого заявления; Антон продолжал тупо пялиться вверх, как будто бы не выдал сейчас непонятно что.       – Чё?       – Другие слова тебе не известны, так? – Звёздочкин провёл ладонью по лицу, но, не успел Дима возмутиться, тот продолжил: – Не обольщайся, это банальная вежливость.       Но дальше Антон почему-то ничего не говорил. Передумал, что ли? Побрацкий ковырнул носком кроссовка бетон под собой и почесал подбородок. После этого, странно, тоже ничего не поменялось. Звёздочкин молчал и, видимо, говорить не собирался.       – Так за что благодаришь-то? – не стерпел Дима.       Хоть Антон вёл себя, мягко говоря, странно, но слова его, кажется, были искренними. Тем более Побрацкому действительно стало интересно, что же он такого успел сделать, чтобы заслужить благодарность самого Антона Звёздочкина. Тот вдруг глянул на Диму.       – За то, что… Что на небе такого, что стоит того, Чтобы рухнуть на камни тебе или мне?       – Погодь, – Дима даже вздрогнул, когда наушники внезапно ожили, глуша все звуки вокруг. – Ща-ща.       Антон продолжал что-то говорить, но для Побрацкого, что судорожно пытался вырубить музыку, это выглядело как неудачный липсинг.       – Да погоди ты! – в голову наконец пришла здравая мысль, и Дима выдернул один наушник. – Я ж говорю, нихрена не слышу.       Антон смотрел на него не то раздражённо, не то устало – истинную эмоцию в золотых глазах Дима разгадать не смог. Музыка вновь перестала играть посреди припева. Нужно точно менять оператора.       – Спасибо, что облегчил мне работу, – взгляд Звёздочкина вновь метнулся вверх, а руки – в карманы.       – Чё? – предвидев подкол Антона, Дима быстро заговорил: – Я не догнал просто, чем я тебе работу облегчил, – он хмыкнул и скрестил руки на груди. – Или это прикол какой-то?       Звёздочкин посмотрел на Диму как на идиота, то есть как обычно он на него посмотрел. Тут уже Побрацкий точно решил прекратить это изысканное унижение, на которое способен только этот конкретный человек, стоящий напротив него. Дима отмахнулся и развернулся к двери.       – Я про то, что, если бы не ты, мне бы самому пришлось на квартирнике отжигать, – раздалось за спиной. – Так что, несмотря на то, что ты это делаешь из чувства долга и собственной выгоды, – спасибо.       Повернув голову, Дима прищурил глаза, чтобы понять, угарает над ним Звёздочкин или что-то ещё хуже. Антон больше не смотрел на него, опять устремив глаза куда-то вверх. Понять, хотел ли он что-то высмотреть или просто желал казаться загадочным, не представлялось Диме возможным. Уже не думая о том, что и зачем он делает, Побрацкий вновь приблизился к источнику всех своих проблем.       – Я б посмотрел, как ты отжигаешь, – хохотнул Дима. – Уверен, поёшь ты хреново, – подстебнуть Звёздочкина было, конечно, необходимо. – Должно же у тебя хоть что-то быть хреновым.       Губы Антона тронула усмешка, но взгляд даже на секунду не переключился на Диму.      Да чё там такого интересного-то?       Побрацкий даже сам задрал голову, но увидел лишь привычную сетку из тёмных и горящих окон. Не, ну, может, Дима долбоёб, конечно, и не видит того великого, куда так старательно пялил Звёздочкин.       – А во всём остальном я, значит, идеальный? – выдал великий смотрящий, заставив Диму до боли закатить глаза. – Конечно, я в себе ни капли не сомневаюсь, – видимо, что-то наконец углядев, Антон сделал несколько шагов к Диме. – Но не думал, что ты такого мнения о моей персоне.       Теперь они стояли так, словно старые друзья, которые никак не могут попрощаться до конца. Слишком близко для людей, которые на дух друг друга не переносят, но недостаточно для того, чтобы это казалось неловким. Дима поборол в себе желание отступить, лишь немного отшатнулся, презрительно фыркнув.       – Не надумывай себе, Звёздочкин, – плевок тут же оказался на бетоне вместе с треклятой фамилией. – Ты прекрасно знаешь, какого я о тебе мнения.       Антон молчал, видимо, обрабатывая Димины слова или придумывая ответную колкость. Разговор явно исчерпал себя ещё минут двадцать назад. Вот только Дима не мог двинуться с места, продолжая играть в гляделки с наглым, чуть прищуренным взглядом Антона. Он что, ресницы красит? Или наращивает? Иначе почему они у него такие длинные? Побрацкий бы не удивился, будь это правда – более метросексуальным, чем Звёздочкин, был, может, только Николай Басков. Или Сергей Зверев.       Как Дима ни старался, прочитать мысли Антона не получалось, сколько он ни вглядывался в его глаза. Лучше бы Антон дальше пялился на небо или хрен знает на что в небе. Мысль отвести взгляд и послать Звёздочкина к чертям собачьим всё никак не могла укрепиться в голове, поэтому приходилось просто стоять и пялить на Антона, пока он так же пялил на Диму. Становилось уже неловко.       Ночной воздух вдруг стал каким-то тяжёлым и едва мог напитать лёгкие достаточным количеством кислорода. Звёздочкин тоже не спешил отступать, словно гляделки с Димой были главным соревнованием в его жизни. В глазах напротив Побрацкий мог бы что-то прочитать, если бы умел, но ему казалось, что взгляд Звёздочкина проникает куда-то в мозг или даже дальше, цепляясь за рваные мысли. Стало вдруг жутко.       В темноте переулка кто-то громко выругался. Моргнув, Антон отстранился как ни в чём не бывало, и Дима рвано вдохнул. Воздух наполнился звуками из открытых окон, запахами мерзкой ноябрьской погоды. Это всё существовало, хотя буквально мгновение назад казалось, что нет.       – Спокойной ночи, Дмитрий, – Побрацкий успел лишь моргнуть, и Антон уже оказался к нему спиной на несколько шагов дальше.       Слова, не успевшие вылететь из открытого рта Димы, остались внутри, пока тот смотрел Антону в спину. Последнее, что хотел сказать Звёздочкин, повернув голову, заглушила музыка, проснувшаяся в наушниках. Одинокая птица, ты летаешь высоко. И лишь безумец был способен…       Дима наконец вырубил неугомонного Бутусова. В тишине он бездумно простоял несколько секунд, тупо пялясь на поворот, за которым только что исчез Антон.       – Пошёл ты, Звёздочкин, – осталось неуслышанным, и Дима смог всё-таки зайти в родные общажные двери.

***

      За дверью 213 комнаты, которая была открыта почти бесшумно, крадущегося Диму встретил недоумённый взгляд Олежи.       – Чего крадёшься? – он сидел за компьютером и совсем не был похож на человека, который спал или хотя бы готовился ко сну.       – Я думал, ты в отрубе, – почувствовав себя идиотом, Дима хлопнул дверью и громко свалился на кровать. – Свет не горел.       Олежа покачал головой, вернувшись к делам. У Димы дела тоже были, но лежать на кровати в уличной одежде было предпочтительнее. Ещё предпочтительнее было закрыть глаза и уйти в сонный режим, потому что рубить Диму стало нещадно. Видимо, несколько ночей, проведённых за конспектами, давали о себе знать. Побрацкий повернул голову и стал внимательно рассматривать Олежу, чтобы не уснуть, но с кровати так и не встал. Интересно, чем они с Антоном сегодня так долго занимались.       – А чё он так долго делал тут? – выдал Дима, прежде чем понял, что абсолютно не хочет об этом знать.       – Дим, – укоризненный тон Олежи быстро заставил того пожалеть о своём бескостном языке. – Тебя вообще никто отсюда не выгоняет, и ты сам…       – Да знаю я.       – А что тогда за вопросы?       – Да ничё. Просто.       На этом разговор и закончился, приведя только к тому, что Олежа теперь сидел хмурый, а Дима с виноватым видом пялил в потолок. Как он ни старался, в голову лезли мысли, которые он отгонял в самый дальний угол. Нет, то, что Олежка, скорее всего, гей, не вызывало у Димы каких-то отталкивающих чувств. Как человека Душного он буквально боготворил; ну, говоря по фактам, лучше друга у Побрацкого никогда и не было. А то, что он по парням, вообще никак его не смущало. Как говорится, любовь идёт под разными флагами; Дима вообще не понимал, зачем разбираться в том, кому там кто нравится. Не его же дело.       В любом случае конспекты сами себя не напишут.

***

      – Ну что вам сказать, Дмитрий Сергеевич, – СанСеич, поправив очки, пролистал внушительных размеров тетрадь, практически полностью исписанную не слишком аккуратным почерком. – У меня культурный шок, – действительно удивлённый взгляд из-под очков обратился на Диму. – Ты серьёзно столько настрочил?       Побрацкий, моргнув, тупо уставился на свою тетрадь.       – Так вы ж сказали… – Дима даже немного расстроился, что его стараниям не особо благоволили. – Я это, честно, сам.       – Да верю я, – СанСеич хмыкнул, закрывая конспект. – Вот уж не думал, что ты правда сдюжишь такое. Я ж вообще в шутку сказал про все конспекты, – у Побрацкого внутри начало медленно разгораться пламя раздражения: то есть он на тройку строчил это, а ему такое в ответ. СанСеич продолжал: – Где ты вообще эти конспекты надыбал? Я ж такого не прошу никогда, их никто, кроме каких-нибудь сверхлюдей, не пишет.       – Знаю просто одного такого, – проворчал Дима.       – Ладно, Побрацкий, – преподаватель глянул в раскрытую Димину зачётку. – Раз ты так старался, считай, и на всех занятиях моих был, так? – он лукаво глянул на Диму, тому оставалось только кивнуть. – Отлично я тебе ставлю, Побрацкий, нравишься ты мне.       – Спасибо! – раздражение вмиг испарилось, как будто его и не было. Вместо него в груди расцвела удивлённая искренняя радость. – СанСеич, вы даже не представляете.       – Всё, помолчи, – перебил его мужчина. – Я ж щас опять название дисциплины спрошу.       – Понял.       Гордо шествуя с зачёткой по коридору, Дима уже раздумывал о том, как похвастается зачётом Олеже. И, конечно, поблагодарит его за всё, что он для него, балбеса, делает. Оля тоже будет рада, что Диму не отчислили. Радоваться, конечно, было рано: это был лишь один зачёт из многих, а ведь впереди ещё были экзамены. Но это было хотя бы что-то светлое в данный момент.       Репетиция квартирника начиналась где-то минут через пять, но Дима не особо спешил. Он двигался по коридору, лениво переставляя ноги. Один раз даже остановился возле какой-то курсовой архитекторской работы, выставленной на всеобщее обозрение. Он рассматривал её так внимательно, будто это действительно было что-то интересное.       – Ты опоздал, – рассерженный взгляд из-под очков встретил Диму в актовом зале. – Опять.       – Я зачёт сдавал, – и эта причина даже не была придумана, как последние несколько. – Прошу прощения, – прозвучало не совсем искренне, но Дима и не старался.       Настя раздражённо отвернулась обратно к сцене, где два первокурсника, стесняясь и сжимаясь, мялись и что-то бурчали. Вроде как они читали стихи, но Дима в подробности сценария не вдавался. В зале ещё было достаточно большое количество человек. Кто-то, так же как Побрацкий, выступал, кто-то участвовал в постановке.       – Побрацкий! – писклявый голос Занозиной заставил Диму резко замереть. – Раз опоздал, последний репетируешь, – она растянула губы в злобной, полной власти улыбке. – Тут большая очередь; те, кто пришли вовремя, не виноваты, что у тебя есть причины задерживаться.       – Принято, – Дима натянуто улыбнулся в ответ и плюхнулся на задний ряд, бурча под нос: – И сколько мне ещё тут сидеть?       После чтецов на сцену вышла миловидная девушка. Ей сначала долго вытаскивали синтезатор из-за кулис, потом ещё дольше подключали, потом она вроде как настраивалась, а потом Дима уже не смотрел на сцену. Казалось, эта Настя специально держала каждого на сцене как можно дольше, лишь бы вывести Побрацкого из себя.       Вскоре прошло достаточно времени, чтобы кресло согрелось, удобно промялось, словно это не кресло в актовом, а дорогой ортопедический матрас. Всё это вело к тому, что Дима стал сначала клевать носом под чьи-то странные завывания, а после сполз ниже и совсем задремал, уронив подбородок на грудь. Стало удобно и тепло, легко можно было подумать, что подготовки к квартирнику не существует, а он весело сдал зачёт, пришёл в общагу, захавал дошик и с чистой совестью завалился на мягкую…       – Побрацкий! – чуть не подпрыгнув от разъярённого голоса Занозиной, Дима тупо заморгал, приходя в чувства. – А скажи мне, пожалуйста, – Настя вылупила на него и без того округлые глаза, – ты как вообще собираешься гитару подключать?       Дима, наконец раздуплившись, посмотрел на старосту как на идиотку.       – К усилителю.       – А где он, позволь спросить?       Взъерошив волосы рукой, Побрацкий процедил сквозь зубы:       – Там же, где я его оставлял в прошлый раз, – издевательский тон неприкрыто демонстрировал Димино отношение к собеседнице. – За ку…       – А вот за кулисами его и нет! – Настя улыбнулась так мерзко и злорадно, словно разговор был заведён только ради этой фразы. Дима бы не удивился, будь оно так. – Его из зала вытащили, – продолжала староста. – Вчера ещё. Мог бы хоть посмотреть, на месте ли твоё оборудование.       Кулаки сжались сами по себе. Нужно было оставаться спокойным, даже если очень хотелось вмазать человеку напротив. А ещё мама всегда учила, что девочек бить нельзя. А кто Дима такой, чтобы маму не слушать?       – Что же ты тогда, – натянутая, больше раздражённая улыбка появилась на лице Побрацкого, – соорганизатор мероприятия, не сказала, что он тут нужен?       – Тебя спросить забыла, – Настя закатила глаза.       Резкий выдох и неконфликтный характер помогли Диме остаться спокойным. Он встал, не дослушивая тираду старосты, и двинулся к выходу из зала.       – Побрацкий, ты…       – У тебя всё равно там ещё пятьсот человек передо мной, – перебил он, не оборачиваясь.       Выйдя из актового зала, Дима даже выдохнул. Он начал понимать, почему Антон не появляется на репетициях. Побыть в одном помещении с Занозиной – уже испытание, а каково было с ней работать, Побрацкий и представлять не хотел. Он подумал, что Антону впору было бы поставить памятник, но быстро спохватился. Самомнение Звёздочкина и так нигде не помещается.       – По сторонам смотри, утырок, – задумавшись, Дима и не заметил, как произошло случайное столкновение с плечом другого человека. – Сильно широкий?       Отвечать Побрацкий не стал – всё-таки коридор универа не слишком подходит для гопницких разборок. Но взглянуть на такого ровного пацана было интересно. Странно: лысой башки, трёх полосок или хотя бы кепки из своих стереотипных ожиданий Дима не увидел.       – Я не понял, ты получить хочешь или чё?!       На него кривился смазливый паренёк в дорогих шмотках с ярко выраженными брендовыми бирками, будто специально выпяченными напоказ. Хотя почему «будто» – скорее всего, так и было. Миловидное лицо парня исказила гримаса гнева, словно Дима не просто задел его плечом, а как минимум плюнул под ноги, как максимум – мать оскорбил.       – Сорян, – бросил Дима, спеша покинуть зону взрыва.       Ну и придурок неуравновешенный. Побрацкий мотнул головой, возвращая мысли к первоначальной цели – найти усилитель. Куда его могли деть?       Когда Дима играл в группе, инструменты хранились в лаборантской бывшей аудитории для биологов. Есть вариант, что по старой памяти туда его и определили. Быстро найдя нужную дверь, которая, благо, была на том же этаже, Дима прошёл по уже почти тёмной аудитории, подсвечивая себе экраном телефона. Искать, где врубается свет, было лень, да и до лаборантской дорогу Побрацкий знал наизусть.       В каморке свет уже пришлось включить – хлама было столько, что разобрать что-то в темноте не представлялось возможным.       – Пиздец, – другие комментарии явно были излишни.       Вряд ли усилитель засунули куда-то глубоко, если его принесли только вчера. В процессе поисков Дима успел уронить себе на голову что-то похожее на микроскоп и сломать пару старых кассет. Он засунул их поглубже в кучу хлама.       После, кажется, минут двадцати поисков было уже очевидно, что усилителя здесь нет. Делать нечего. Играть без усилителя было невозможно, идти позориться перед Занозиной – невыносимо. Оставалось только одно – послать всё нахуй и идти домой. И хуй с ним, с Антоном и его квартирником. Пусть своей соорганизаторше говорит «спасибо». Одна пропущенная репа погоды не сделает.       Дима решительно шагнул к двери, как вдруг свет в каморке погас. Фильмы ужасов учили, что ничего хорошего после таких событий не следует, вот только Диме не давало покоя одно «но», что не давало бежать, сверкая пятками, – в аудитории кто-то был. Побрацкий рефлекторно повернул замок на ручке двери. Понять это можно было по сильному хлопку старой двери. Глухие шаги послышались вдалеке, а после – щелчок выключателя. Безуспешно – свет в аудитории, который Дима смог бы увидеть через щель под дверью, не появился. Послышался ещё один щелчок, потом ещё, потом выключателем пощёлкали так, словно свет работает от энергии нажатия. Эффект был тот же.       – Чё за хуйня?! – раздалось из-за закрытой двери, позволив Диме узнать голос. Это был тот самый парень из коридора. И раздосадован он был не меньше Димы. – Это какой-то прикол или что?!       Выходить Побрацкий не спешил – попасться под руку ненормальному пацанёнку не хотелось. Да и в любом случае, если он тут ничего не найдёт, а, судя по всему, уже не нашёл, то уйдёт. Так ведь? Ручку двери в аудиторию дёрнули несколько раз, а после забарабанили по ней кулаками. Не уйдёт, видимо.       – Эй, пидоры конченые, – голос стал громче и разъярённее, как и избиение несчастной двери, которая, спасибо советскому качеству, не поддавалась.       – Как думаешь, почему ты здесь оказался, Васильев?       Дима вздрогнул. Совершенно новый, как будто искусственно созданный голос раздался по кабинету. В каморке его было слышно тоже отчётливо, как отовсюду. Стало не по себе и даже жутковато.       – Ты кто? – судя по всему, парень, которого Дима встретил в коридоре и что был сейчас за дверью кладовки, был небезызвестным Ильёй Васильевым. – Выходи, бля, или я тебя сам найду.       Шум за дверью стал громче; видимо, неадекват стал рыскать по кабинету, словно голодный медведь, переворачивая всё на пути. Грохот стоял такой, что Дима еле слышал другой вездесущий голос.       – Бесполезно, ты не найдёшь меня, – ощущение зловещей долины не покидало Побрацкого, когда тот говорил. – Я прячусь в тёмных углах… слежу за тобой из те…ней, наблюдаю из… мрака.       Слова сбивались белым шумом и каким-то расщеплением, словно звуки с неисправного картриджа старой приставки. От этого вся ситуация становилась всё более жуткой и сюрреалистичной. Грохот за дверью не утихал, неумолимо приближаясь к лаборантской. Так, ну в запертую дверь он же не будет ломиться?       – Успокойся… И-и-илья, здесь нечего бо…яться.       Тут бы Дима поспорил. Стоя в кромешной темноте, ощущая неизбежную встречу с разъярённым гопником, когда в голову вдалбливается жуткий голос-терминатор, было до усрачки страшно. А вот если бы не Гандон Звёздочкин со своим квартирником – сидел бы дома.       – Ты попизди тут, – крик Васильева был почти под дверью. – Я тебя найду, сука, забудешь, как языком шевелить.       – Я… предлагаю тебе успокоиться, – голос вдруг стабилизировался, теряя нотки восьмибитного расщепления, но не становясь менее жутким. – В твоих интересах делать то, что я скажу.       – С какого…       – Предвосхищая твоё удивление, – Диме показалось, что обладатель голоса усмехается. – Скажу, что я располагаю вещами, которые тебе не хотелось бы вспоминать.       Грохот прекратился так резко, что Побрацкий еле пересилил любопытство открыть дверь и посмотреть, не помер ли там Васильев. Пока не увидел слабую полоску света, пробивающегося из-под щели внизу. Кто-то включил проектор? Вдруг Дима услышал тихое бормотание поверх уже привычного белого шума. Наигранно высокий голос, звучащий так, будто мужчина пытается изобразить женский, заполнил комнату.       «Посмотрите, какая красивая девочка, – примерзко прозвучало из-за двери, Дима инстинктивно скривился. – А как мне идёт эта юбочка и чулочки».       Хотелось заткнуть уши и не слушать остальную речь, которую выдавал подозрительно знакомый голос. Что-то про то, как сидит блузка, какое надето нижнее бельё. Как будто кто-то нашёл странную порнуху для фетишистов-извращенцев и запустил её в аудитории. И почему именно Побрацкому везёт оказываться в таких ситуациях? Он бессильно опустился на пол, опёршись на стену. Сколько тут ещё сидеть?       – Выруби, – сначала тихо проговорил Васильев, но в голосе уже звучал металл. – Уёбок, выруби это, блять! – громкий крик сопровождался звуком разбивающихся о пол предметов. – Я тебя найду, и ты пожалеешь, что на свет родился.       Так, стоп. Белый шум, кромешная темнота, странный потусторонний голос, внезапно включающаяся техника – всё как в классических ужастиках. И Илья Васильев в главной роли. Всё было настолько очевидно, что Дима внутренне успел поругать себя за тупость и невнимательность. Это была определённо работа Морока. Побрацкий сейчас буквально по чистой случайности (или великому божественному вмешательству) оказался в гуще событий. Из неприятного стечения обстоятельств ситуация превратилась в предел Диминых мечтаний.       Увидеть, как работает Морок, как влияет на мысли людей. Если это, конечно, можно было рассмотреть из тёмной закрытой каморки. С другой стороны, Дима не мог и подумать, что он хоть краем уха услышит то, что происходит сейчас. В Диминой груди разрасталось детское благоговение, похожее на то, что чувствуют дети, увидев аниматора в костюме Человека-Паука. Дима будто сидел на первом ряду в театре, смотрел кино в 5D, находился прямо…       – Здесь! – нечеловеческий крик раздался прямо за дверью, ручка бешено задёргалась. – Открывай, сука! – дверь прогнулась под первым ударом. – Пизда тебе.       Второй удар советское качество не выдержало. Дима успел только на ноги подскочить, прежде чем взгляд Васильева нашёл его.       – Чувак, давай погов… – беседовать у разъярённого первокурсника в планы не входило. Дима еле успел увернуться от летящего в него кулака, перед этим увидев на экране Васильева в женской одежде. Пиздец.       Васильев полетел в сторону старых коробок, с треском смяв их под своим весом. В моменте Побрацкий смог оказаться спиной к дверному проёму. Васильев дёрнулся вверх, оказался напротив, схватил Диму за грудки. Тот только вцепился в запястья ненормального, держа дистанцию.       – Паскуда, я тебя убью! – первокурсник брызгал слюной, скалился как бешеная собака.       – Да успокойся ты! – пара шагов назад, и, сцепленные, они оказались в разгромленной аудитории. – Ты конченый, что ли?!       Васильев толкнул Диму прямо на поваленную парту. Голова упала на деревянную столешницу, перед глазами Побрацкого побелело от боли, пальцы отпустили нападавшего. Следующий удар пришёлся по скуле, хотя предназначался носу, но Дима успел повернуть голову. Смешалось всё: бешеные глаза, шум колонок, тусклый свет проектора и боль. Внутри клокотало раздражение.       Дима же не додик, он и в ответ ёбнуть может. Если бы башкой не ударился, если бы не упал так тупо, он бы врезал, точно врезал бы Васильеву по лицу. Вот только сделанного не вернуть – обосрался он перед кумиром знатно.       – Побрацкий?       Не было понятно, послышалось ли Диме или из колонок правда раздалась его фамилия.       Свет в аудитории внезапно зажёгся. Проектор не работал, голос из колонок пропал. Васильев замер, занеся кулак для очередного удара. Воспользовавшись моментом, Дима скинул тушу первокурсника с себя, поднимаясь на ноги. В ушах звенело, голова кружилась, а тело немного вело. Но на ногах Дима держался крепко.       – А ну-ка пояснили, что тут происходит? – Антон Звёздочкин, как всегда, находил лучшие моменты, чтобы внезапно появиться. – И почему вы избиваете друг друга в пустой аудитории? – взгляд его метался от Димы к Илье. – Васильев, тебе мало комиссии с ректором сегодня? Побрацкий… Ты вообще чё тут забыл?       Дима тупо уставился на Антона, думая, что по дороге из актового он точно приложился где-то головой и валяется сейчас в коридоре без сознания. Потому что всё произошедшее просто не может быть правдой. Так можно было объяснить и то, что башка раскалывалась, и… всё.       – А тебя вообще не спрашивали, – Васильев подал голос, продолжая тяжело дышать. – Тут…       Первокурсник быстро закрыл рот. Даже с разбитой головой Побрацкий мог понять, что объяснить произошедшее здесь Антону, который пропустил всё самое интересное, первокурсник не мог. Дима бы хотел послушать эти предъявы: «А Побрацкий видел, что я люблю переодеваться в женскую одежду и говорить, что я милашка». От таких мыслей Диму пробило на хи-хи.       – Чё ты ржёшь?! – Васильев кинулся на Диму так резко, что Побрацкий не успел даже среагировать.       А Антон успел. Он резко одёрнул первокурсника, развернул к себе и сделал то, от чего у Димы чуть челюсть не отпала. От удара Антона, которого не ожидал никто, Васильева даже пошатнуло. Он схватился за нос, яростно заматерившись.       Нет. Это точно был сон. Кошмар, не иначе.       – Успокойся, Васильев, – Звёздочкин поморщился, вытирая руку о пиджак. – Завтра я иду к ректору и всё ему выдаю.       – Только попробуй, шестёрка ректорская, – гнусаво прорычал тот в ответ.       – И тебя исключают к чертям собачьим отсюда, – Дима даже поёжился от металлических ноток в голосе Антона.       Домой надо было валить. Дима сделал пару шагов к двери, надеясь, что никто не заметит его исчезновения.       – А ты на месте стой, Дмитрий.       Ладно, свалить не получится.       Васильев стряхнул кровь с руки и подошёл вплотную к Антону. Дима напрягся. Нет, ему, конечно, в радость раскрасить Звёздочкину рожу, но он сам хотел это сделать. Васильеву хватит на сегодня.       – Если ты хоть что-то вякнешь, падла, – с каждым словом Ильи Дима натягивался как струна, готовясь оттаскивать бешеного от Антона. – Ты пожалеешь, что притронулся ко мне и что лезешь не в своё дело, – Васильев метнул взгляд на Диму. – А с тобой мы позже поговорим.       Первокурсник развернулся и скрылся за дверью. Громкие шаги ещё некоторое время были слышны в акустике пустых коридоров универа. Побрацкий не удержался и ущипнул себя. Больно – не сон, значит.       – Ты реально ему вмазал, – констатация факта, который вслух звучал ещё нереальнее.       – Он получил то, что должен был, – тон Антона сгладился, но выражение лица всё ещё было суровым. – Сколько раз на него жаловались.       Дима наконец оглядел кабинет. Парты повсюду были перевёрнуты, та же участь постигла стулья и несколько мелких вещей. Что-то не пережило атаки Васильева и валялось по всему полу по частям – несколько ваз и цветочных горшков.       – Дмитрий, – Звёздочкин тоже оглядывал последствия бури. – А может, расскажешь, что тут произошло?       – Ну, ты же знаешь, – Дима быстро пожал плечами, переводя тему. – Про Васильева все говорят: проблемы с гневом, неуравновешенность. Ему бы к мозгоправу.       – А ты-то как в этом замешан? – по взгляду Антона можно было понять, что это не то, что он хотел услышать.       Дима посмотрел в ответ. По его глазам можно было прочитать, что он тут ни при чём и вообще всё само как-то случилось, не спрашивай. По крайней мере, Дима пытался вложить во взгляд именно эту эмоцию. Антон тяжело вздохнул, видимо, получив послание Побрацкого.       – Помоги тут прибраться, а то я домой вообще не попаду сегодня.       – А ты чё вообще тут делаешь так поздно? – Дима только сейчас почувствовал, как сильно саднит ушиб на затылке. Шишка будет гарантированно.       – Работал.       – Ясно.       Дима, наклонившись, попытался поднять стул и пошатнулся. Аудитория завертелась.       – Всё нормально? – голос Антона вдруг зазвучал как из-под воды. – Дмитрий?       – Ага, – резко подняв стул, Побрацкий вдруг увидел, что пол меняется местами с потолком. – А нет, хуёво.       И свет вновь погас.