Стань моим героем

      Зайдя утром в школу, сразу ощущаю десятки колючих взглядов. Несколько девчонок у дверей тут же начинают шептаться. Кто-то скользнул по моему лицу взглядом полным жалости. Не снижая громкость музыки в наушниках, я шагаю дальше. Я знаю, что сегодня выгляжу ужасно уставшей и поникшей, потому что почти не спала. И уверена: все принимают мое состояние за ночные страдания по Марку.       На самом деле я почти не сомкнула глаз из-за мыслей о Роме.       Не буду врать: какая-то темная частичка меня верещала от гениального плана и идеи возмездия вместе с Катей. Было что-то в этом дьявольски притягательное. И Рома отлично подходил для этой роли. Даже слишком.       Рома был ходячим напоминанием для Марка о его собственной ничтожности.       Весной Марк задержался у школьного поля и вдруг просился поиграть в футбол к Роме и другим парням. Я стояла в сторонке, доедая шоколадный батончик, и ясно видела одно: он жаждал признания. Отчетливо помню, как расцвела гордость на лице Марка, когда Рома после его удачного паса крикнул на бегу: «Неплохо». Ему оставалось только завилять хвостом от внимания Акимова и позже возненавидеть себя за это.       Все, чего он так отчаянно хотел — легкость, право на неидеальность, искренняя дружба, смелость сказать «нет» даже Ярику — все это было у Ромы. Он просто был собой. Жил без фальши и давления, не пытался что-то доказывать другим. И эта естественность, ледяное спокойствие и уверенность — были для Марка заветной свободой.       Марк ненавидел его именно за это. Тут попадание в яблочко для совершения сладкой мести.       Втягивать Акимова в авантюру Кати мне не хотелось. Использовать его ради мести казалось мне подлым. Поэтому я закопала в себе эту глупую затею вместе со вчерашней злостью. Переживу. Главное — продержаться этот последний год и не наломать дров.       Подхожу к кабинету математики, сматывая провода наушников. Как только толкаю дверь — разговоры одноклассников смолкают, и на меня обрушиваются их оценивающие взгляды. Заметив на последней парте у окна Ангелину, а рядом — Марка, мои пальцы леденеют. Я резко торможу у первой же свободной парты и опускаюсь на стул. Спокойно достаю тетрадь и ручку, чувствуя, как все следят за каждым моим движением. Какая дикость.       Появление Оксаны Алексеевны переключает всеобщее внимание, и я наконец могу выдохнуть. Слушаю ее вдохновенную речь о важности выпускного года, которая звучит как заезженная пластинка. После чего начинается урок. Я впиваюсь взглядом в учебник и сосредоточиваюсь на повторении материала. Учеба — отличный вариант избавиться от сомнительных мыслей и спастись от самой себя. Направлю всю свою энергию в чертовы уравнения и больше не наделаю глупостей.       На уроке истории чувствую накатывающую сонливость. Все мое рвение к учебе моментально растворяется под монотонный голос нашего пожилого учителя. Едва не падаю лицом на парту, как вибрирует мой телефон. Катя: Ты подумала насчет Ромы?       Я думала насчет Ромы всю ночь, но признаться в этом Кате — подлить масла в ее и без того пылающий энтузиазм.

Я:

Да, это плохая идея.

Катя: Значит, мало думала! Подумай еще!       Беззвучно усмехаюсь ее словам и блокирую экран.       Следующий урок — литература, который приносит долгожданное облегчение и возможность сделать передышку. Я позволяю себе расслабиться. Во-первых, литература и русский язык — мои любимые предметы, и я знаю, что экзамены по ним — моя сильная сторона. Во-вторых, наша молодая учительница — Евгения Дмитриевна.       Если часть педагогов относилась ко мне нейтрально, а другая — безуспешно пыталась скрыть отвращение, то Евгения Дмитриевна предпочитала делать выводы самостоятельно. И ее мнение было беспристрастным. Она просто видела во мне ученицу.       Прежде всего я ценила ее за непоколебимую справедливость. Евгению Дмитриевну совершенно не волновало: сидит ли перед ней звезда школы или племянник завуча. Она здраво оценивала способности каждого и всегда давала возможность любому желающему исправить оценку в конце четверти.       Я не была образцовой ученицей и могла не сделать несколько домашних заданий, но на ее уроки являлась неизменно подготовленной. В ее кабинете мой голос что-то значил.       — Сегодня наш первый урок, поэтому давайте проведем его в расслабленном темпе и пообсуждаем прочитанные книги, — произносит Евгения Дмитриевна с мягкой, ободряющей улыбкой. Она заправляет выбившуюся из пучка темную прядку, небрежно опирается бедром о стол и, скрестив руки на груди, обводит взглядом класс. — Кто хотел бы начать?       Оля робко тянет руку, и учительница жестом разрешает ей говорить.       — Меня больше всего впечатлила повесть «Олеся» Куприна, — произносит тихо Морозова. — Это история про барина Ивана Тимофеевича и молодой девушки Олеси, которую считали ведьмой.       — Прекрасный выбор, —в глазах Евгении Дмитриевной загорается интерес. — Мне самой очень нравится эта повесть. Чем она тебя зацепила?       — Своей… историей про трагичную любовь.       — Бесспорно, — кивает учительница. — Трагичная любовная линия — основа этой повести. На что еще обратили внимание?       — Мне нравится главная мысль, что у каждого — своя роль, — уверенно вклинивается Ангелина. — Олеся выбрала жизнь вне общества. А общество должно защищать свои границы.       — Интересное мнение, Ангелина, — хмыкает задумчиво Евгения Дмитриевна. — Продолжим. Что бы вы еще отметили?       — Я бы сказала, что основа повести — столкновение двух миров, — не выдерживаю я.       Класс затихает.       — Как банально, — язвит Ангелина.       — Ангелина, — предостерегающе, но спокойно произносит Евгения Дмитриевна, а затем переводит взгляд на меня. — Продолжай мысль.       — Естественность против жестокости, — говорю я, разворачиваясь к Ангелине вполоборота. Наши глаза сталкиваются, и я выдерживаю ее прищуренный взгляд. — Девушка против толпы. Общество не защищало свои границы, а просто набросилось на Олесю.       Я снова поворачиваюсь к доске, игнорируя ее, но чувствую, как у меня пересохло в горле.       — Как ты считаешь, Кристина, толпа идет против Олеси из-за суеверий? — спрашивает меня учительница.       Простой вопрос виснет в воздухе, становясь тяжелым грузом. Я напрягаюсь всем телом, делаю глубокий вдох.       — Я бы сказала из-за страха. Они боятся того, чего не хотят понять. Им проще обвинить ее в колдовстве и уничтожить, чем принять. Общество не готово к тем, кто, как она не живет по их шаблону.       В классе кто-то ехидно фыркает. Следом проносится прерывистый шепот. Евгения Дмитриевна поднимает бровь, глядя на остальных, а потом снова смотрит на меня.       — Интересно, — тихо говорит она. — А Иван Тимофеевич? Почему не спас?       Опустив глаза на парту, я какое-то время молчу. В голове проносится вчерашний разговор с Марком и его растерянное выражение лица.       — Он испугался, — наконец вырывается у меня. — Испугался, что его самого затравит эта же толпа. Что его удобная жизнь рухнет. Он был слаб и нерешителен.       В классе становится так тихо, что я отчетливо слышу собственное гулкое сердцебиение.       — Слабой была именно Олеся, — лениво и громко произносит Ярик. — Лесная дикарка против целой деревни. Тут развязка очевидна, — я слышу ухмылку в его голосе, отчего меня бросает в жгучую ярость. — Иван был здравомыслящим, а не трусливым. В жизни так и есть — либо ты со всеми, либо ты враг.       Евгения Дмитриевна хранит молчание и непроницаемо смотрит на Тихонова.       — Ну, объективно, она сама нарвалась, — он разводит руки в стороны и откидывается на спинку стула. — Нечего было лезть. Толпа всегда сильнее человека. Особенно, если речь о лесной дикарке.       Его слова звучат как плевок. Чувствую, как желудок скручивается в узел, а на лбу выступает холодный пот. Мне сейчас при всех объявляют войну, правильно понимаю? Это уже выходит за рамки обсуждения книги.       Сжимаю руки так, что костяшки белеют. Меня разрывает на части: хочется разрыдаться здесь и сейчас и в то же время перевернуть его парту. Держать лицо перед Катей и Марком — это одно, а делать это в одиночку приравнивается к какой-то пытке. Учитывая, что один из них принял окончательное решение и пошел против меня. Я оголена, как провод под напряжением, и все это видят. Катя ошибалась. Этот год будет адским.       — Да! — Ангелина звонко восклицает, поддерживая Ярика. — Она же просто невоспитанная дикарка, которая не знает правил! Конечно, общество должно защищать себя от таких. Иван правильно сделал, что уехал. Связываться — только себе дороже.       Эти двое, словно срываются с цепи и открыто атакуют, жаждут моей крови. Они с новым, свирепым азартом набрасываются на меня, и та крошечная частичка чего-то, что еще связывала меня с Марком, испаряется без следа. Это уже не просто шепот за спиной. Это демонстративная угроза.       Евгения Дмитриевна смотрит на них, и на ее лице впервые мелькает что-то похожее на брезгливость.       — Поразительно, — произносит она. — Агрессия как единственный ответ?       — Евгения Дмитриевна, неспроста существуют система и определенные порядки, — вновь самоуверенно говорит Тихонов. — Чтобы быть в обществе нужна гибкость. И тогда никакой агрессии не будет.       — И кому нужно такое общество? — не выдержав, я вскакиваю с места и обращаюсь к нему.       Он, судя по вспыхнувшему неприятному блеску в глазах, только этого и ждал. Чертов провокатор.       — Кристина! — голос Евгении Дмитриевны звучит резко, в нем слышится и понимание, и явное неодобрение.       Меня трясет от злости, и я не способна утихомирить этот сшибающих с ног шторм эмоций.       — Они кичатся своим благочестием, считают себя лучше других, ходят в церковь, — выпаливаю я, глядя прямо на Ярика, — и при этом пытают и издеваются над себе подобными! Это ты называешь «порядками общества»?       Все внимание одноклассников приковано к нему. Он молчит, лишь рассматривает меня таким взглядом, будто ищет новое, еще более уязвимое место, куда можно нанести следующий удар. Да побольней.       — Кристина, сядь. Сейчас же, — говорит Евгения Дмитриевна холодно и уже без тени снисхождения.       Я покорно опускаюсь на стул, но продолжаю ждать ответа от Ярика. Смотрю на него с вызовом.       Тихонов медленно, со скрипом наклоняется вперед. Кладет локти на парту, сцепляет пальцы и, не сводя с меня глаз, обращается к Марку:       — Марк, дружище, а что думаешь ты?       Тот вздрагивает, будто его хлестнули по лицу. Он бледнеет. Взгляд Марка прикован к собственным рукам. Ангелина не сдерживает едкой ухмылки.       Дружище? Ни один друг не перекинул бы так ответственность.       — Я… — он сглатывает. — Она… Олеся была другой. Их миры оказались слишком разными. Он просто понял, что не может дать того мира, где ей будет безопасно. Иногда отпустить — это и есть проявление чувств.       Какое жалкое зрелище.       Пустые, ничего не стоящие слова. «Отпустить — проявление чувств»? Своим предательством он прикрывается «проявлением чувств»? Его трусость, его самооправдание лишает меня дара речи. Он даже не осмеливается посмотреть в мою сторону.       Противный, визгливый треск звонка разрывает тишину. И он звучит, как приговор к казни.       Я не слышу, что говорит Евгения Дмитриевна в завершение. Вижу, как Ярик, хлопнув Марка по плечу, выходит, бросив на меня торжествующий взгляд. А Марк, не поднимая глаз, судорожно сгребает вещи в рюкзак, пока Ангелина что-то довольно верещит ему в лицо. Замечаю, как Оля исподтишка смотрит на меня с сочувствием.       Они устроили суд.       И вынесли свой вердикт: Олеся сама виновата.       Общество выигрывает.       Поднявшись с места, я с неестественным спокойствием складываю вещи в рюкзак. Чувствую на себе беспокойный взгляд Евгении Дмитриевны. Она даже протягивает руку, будто пытаясь остановить, но я делаю вид, что не замечаю. Мои ватные ноги сами несут меня прочь. Не хочу оправдываться, не хочу ничего слышать и обсуждать — я просто не выдержу.       В коридоре вижу впереди идущих Ярика во главе своей компании. Он что-то говорит Марку, корча жалкие гримасы и активно жестикулируя. Ангелина виснет на руке Марка с другой стороны. Оля плетется позади, отчаянно стараясь протиснуться к своей подружке. Влад с сияющими глазами ловит каждое слово Тихонова и радостно поддакивает. Леша сосредоточенно глядит под ноги, словно его ничего больше не интересует.       Их неприятный хохот глухо разносится, отдаваясь в висках. Ощущение, будто я тону в этом звуке.       Марк, словно почувствовав мое присутствие, оборачивается через плечо. И в эту секунду я его совершенно не узнаю. Его лицо искажает змеиная, самодовольная улыбка. Затем он нарочито громко, на весь коридор, бросает, глядя прямо на меня:       — Точно! Вы были правы, что она тянула меня вниз и только портила.       — Друзья и нужны для того, чтобы вовремя открыть глаза и не позволить совершить очевидную ошибку, — подхватывает также громко Ярик, поняв, что я стою позади и все слышу.       Вот как.       Тянула его вниз. Испортила.       Эти слова не ранят. Они выжигают во мне все дотла. Все теплые воспоминания — его признания, прогулки, когда он слушал про мою семью, его тайные мечты о музыке, наш первый, неловкий поцелуй у подъезда — все это рассыпается в прах в одно мгновение. Ни обиды, ни жалости. Только звенящая пустота, а за ней — нарастающая злость.       Мой взгляд скользит дальше и натыкается на две высокие фигуры, проходящие мимо их компании. Рома и Тимур.       Поравнявшись с ними, Ярик и его свита на секунду притихают. Авдеев ерошит свои темные, короткостриженые волосы, что-то оживленно рассказывая другу. Рома идет, слегка ссутулившись, руки в карманах серой джинсовки, накинутой поверх рубашки. Его взгляд привычно отстраненный. Я не двигаюсь с места, застыв, словно у края обрыва. И чего-то жду. Знака? Спасения? Решимости на безумный шаг? Я не знаю.       Наши взгляды встречаются.       Если раньше мы, сталкиваясь глазами, тут же отводили их, то сейчас оба замираем. Эти несколько секунд становятся такими долгими.       И тут он делает это. Краешек его губ приподнимается.       Моя ответная улыбка выходит кривой и вымученной, хотя внутри меня бушует пламя, готовое спалить всю эту школу дотла.       Замечаю легкое, почти невидимое замешательство в лице Ромы, когда я твердым, решительным шагом направляюсь к нему. Теперь на меня смотрит и Тимур, запоздало осознав происходящее.       — Герой, в чем дело? — Акимов прищуривается, в его голосе слышна настороженность. Он видит меня насквозь.       Герою нужно оружие.       — Привет, — оказываюсь прямо перед Ромой, но поворачиваюсь к Тимуру. Мой голос звучит до нелепости звонко. — Извини, что врываюсь. У меня срочное дело к Роме.       Тимур бросает быстрый, вопросительный взгляд на друга, его брови ползут вверх. Он собирается что-то сказать, но я действую быстрее.       Хватаюсь за джинсовку Ромы, встаю на цыпочки и резко, со всей силой отчаяния, притягиваю его к себе и впиваюсь в губы.       Он не успевает среагировать и застывает. В моем поцелуе кричащая неестественность, мольба и вызов. Мне становится не по себе от осознания своей же глупости. Я действую на каком-то инстинкте. Чувствую холодный аромат мяты на его коже. Сосредотачиваюсь на запахе, чтобы успокоиться и приглушить угрызения совести. Я поступаю эгоистично и плохо по отношению к Роме.       В коридоре повисает абсолютная, оглушительная тишина. Ни единого звука.       И тут я ощущаю тепло рук — его пальцы слабо обхватывают мои запястья. Он останавливает этот неловкий и странный поцелуй на публике. Мягко отстраняется от меня.       Я поднимаю на него взгляд. Сердце в волнении грохочет, а ноги словно приросли к полу.       В его прозрачных глазах орудует снежная буря. Он смотрит с такой смесью эмоций, что я едва сдерживаю вопль.       Тимур таращится на нас с открытым ртом, а потом радостно, разряжая напряжение, свистит. Кто-то в толпе даже подхватывает.       Мы стоим, продолжая смотреть друг на друга. И наш немой диалог громче этой бурной реакции публики.       — Не знаю, что на тебя нашло, — Рома наклоняется так, что его губы почти касаются моего уха. Его голос низкий и тихий. — Но в следующий раз хотя бы предупреди.       Он отдаляется, и его лицо снова оказывается передо мной. И теперь я вижу в его ледяном взгляде на секунду вспыхнувшее пламя.       — Мы договорились, герой? — говорит он мягко, но настойчиво.       Я вздрагиваю, не в силах вымолвить ни слова. На деревянных ногах разворачиваюсь и иду прочь под провожающие взгляды толпы.       — Эй, а что ты, собственно, сделал-то? — доносится сзади взбудораженный голос Тимура.       — Ничего, — без какой-либо интонации отвечает Рома.       — Ничего?! Да ты издеваешься!       Вот же черт.