Тайна лесного озера

      Что-то заставило его открыть глаза: вокруг — ни души, только ветер шелестел в листве деревьев, и где-то вдали слышался стрёкот сверчков. Его тело корёжилось среди помятой травы, голова покоилась на влажном мху, рука, закинутая куда-то вверх, онемела и больше не чувствовалась своей, рёбра явно были местами переломаны, а ноги — изрезаны торчащими суками поваленных деревьев, через которые он улетел в овраг аккурат с лошади, ставшей на дыбы. Это было последним его воспоминанием, дальше — мрак и тишина.       Захар совершил усилие, чтобы приподнять тело, но боль, не сразу проявившаяся в полную силу, заставила его остаться на месте, сжать зубы и опустить взгляд: кожа горела огнём под порванной рубахой, из рваных ран уже не так стремительно текла алая кровь, окрасив ткань и землю рядом.       Дав себе время немного отдышаться, мужик снова прикрыл глаза, подобрал свободной от онемения рукой остатки ткани и прижал их к ранам.       «Медведь окаянный, откуда взялся… А помереть на охоте — не так и зазорно, — подумал он, — хоть бы Чернушка пришла на зов, до деревни дотащит».       Небо совсем потемнело, только луна позволяла разглядеть очертания деревьев. Лежать больше было нельзя, и Захар снова постарался подняться, так, чтобы понять, куда двигаться. Он не знал, сколько пролежал без сознания, но тело было обессиленным, обескровленным, голова кружилась, изнутри так и лезло желание опустошить желудок. Пришлось опереться на рядом лежавшее сырое бревно, чтобы встать и осмотреться.       Овраг, в который он упал, был донельзя крут и низок, обратно не подняться. Понизу, как по дну воронки, тянулся ручеёк, чей шелест мешался с остальными звуками. Вода была хорошим знаком, но ручьи в этих краях ползли километрами до больших водоёмов.       — Чернушка! — собрав силы, на свой страх крикнул мужик и замер.       Топота копыт слышно не было.       «Не придёт хорошая, забил косолапый, — вздохнул он, понимая, что, раз уж остался жив, то только её жертвой. — Сколько проползу, такой и будет путь, благослови, Господи», — перекрестившись, мужик двинулся в сторону, куда бежал ручей.       Прошёл ли час, два, силы были на исходе. Шёл он и молился, полз и молился, только лучше не становилось, дорога не кончалась. Словно Бог не слышал его молитв и оставил наедине с мучительной болью. Тело засасывало в агонию, смотреть вперёд было всё сложнее и сложнее, тропа плыла перед глазами, сливаясь со сверкающим в лунном свете ручьём. Овраг, казалось, почти поравнялся с землёй, но сил подняться и пройти сквозь лес уже не было. После каждого движения, каждого перебора ладоней и коленей по мокрой земле единственной, помимо молитвы, мыслью было «ещё немного, и я прилягу здесь, ещё немного».       После очередной такой мысли мужик припал грудью к воде и коснулся губами ручья, желая сделать хотя бы пару глотков. Но не успел он набрать в рот воды, как неподалёку что-то хрустнуло, будто птица сорвалась с места и сломала сухой сук дерева. Он замер, прислушиваясь. Раздался ещё один звук, но теперь уже не такой звонкий, такой, как от рыбы, вынырнувшей из воды и тут же нырнувшей обратно.       «Озеро близко», — с облегчением подумал Захар, забыв о жажде.       Он знал: раз озеро рядом, то до деревни дорога найдётся. Если найдутся силы. Сюда деревенские приходили редко из-за слухов о разной нечисти, что появлялась да утаскивала человека-другого раз в год. Никто эту нечисть не видел, никто не мог сказать, кто именно нападал, но место обходили стороной. А уж ночью — и подавно. Но сейчас было не до сомнений, пусть даже ночь обнимала со всех сторон и напускала ужаса.       «Были б силы, ух, любую заразу прибью!»       Дотащившись до высокой травы, обрамлявшей небольшое озерцо, мужик, тяжело дыша, последним усилием воли подполз к краю воды и прилёг набок. Водная гладь двоилась в глазах, всё вокруг куда-то плыло, а вокруг — тишина, то ли оглох совсем, то ли и правда природа замерла, ожидая, какой будет его следующий шаг. Протянув руку, всю в уже засохших кровавых подтёках, к озеру, он опустил ладонь в воду и чуть пошевелил пальцами, чтобы хоть немного смыть с кожи грязь, а затем кое-как обтёр солёное от пота лицо.       Полежав чуть-чуть, Захар придвинулся к воде ещё ближе с желанием омыть раны, но сил уже не хватило: так и замер, свесив в воду с одной стороны ногу и руку, и закрыв глаза.       — Пришёл, — вдруг послышался тихий голос где-то совсем рядом. — Сам пришёл…       Только хотел он открыть рот да крикнуть, как вспомнил слова бабки своей: «Услышишь ночью на воде голоса, не перечь да не кричи, не размыкай глаз, жди. Нет божьей силы там, только черти. Помолись про себя, покрестись, они и уйдут, тебя не тронут». Так и сделал: помолился, свободной рукой едва заметно покрестился и ждал. Надеялся, что показалось. Но вода ощутимо колыхнулась под конечностями, пуская рябь по коже. А следом — руки коснулось что-то холодное, чья-то хрупкая ладонь, пальцами легко проводя вверх, к плечу. Мужик не двигался, продолжал молиться.       — Не помогут молитвы, — теперь женский голос слышался отчётливо, совсем рядом, почти у самого уха, — а я помогу. Только открой глаза.       Он не знал, как быть: молитвы не работали, сил сопротивляться не было, умирать не хотелось. Оставалось только тяжело дышать в ожидании.       — Посмотри на меня, душа. Взгляни мне в глаза.       Его ноздри вздымались хаотично из-за сбитого дыхания, а веки оставались плотно сжатыми. Рука нечисти опустилась на живот, туда, где кожа и плоть были разорваны, и Захар неосознанно дёрнулся от приступа боли, словно пальцами забрались под самые рёбра, внутрь.       — Ну же, не противься, я помочь хочу, — чужая ладонь скользнула от живота к груди, останавливаясь напротив бешено колотящегося под рубахой сердца. — Так и выпрыгнет.       Ни движения рук, ни уговоры не действовали на мужика: он оставался непреклонен и не хотел уступать, боялся. Только и умирать не хотел, хотя понимал, что гибель неминуема. Одно дело — погибнуть от медвежьей лапы, другое — от руки нечестивой.       И эта рука в тот момент проползла выше, к самой голове, укладываясь на лбу. А голос тихо-тихо, словно колыбельную, пропел:       «Стану я ветром ли,       Умчусь на край земли,       Чтобы животный страх       Обратить в прах»       Стоило ей замолчать, как боль, охватывающая голову, немного утихла, словно по волшебству.       — Чувствуешь? Не враг я тебе.       И ладонь отпрянула ото лба, а вода снова колыхнулась, будто нечисть захотела держать дистанцию.       — Твоя какая выгода — мне помогать? — не размыкая век, сквозь зубы процедил Захар.       — Моя выгода — твоя жизнь. Костям и плоти твоим эти воды рады не будут, тебе по земле ещё ходить и ходить.       — А что взамен попросишь?       — Дурак ты, Захар, — она усмехнулась, назвав его по имени, хоть он и не представлялся. — Я пусть и нечистью у вас считаюсь, но спасаю безвозмездно, предназначение моё такое. Просто позволь помочь тебе, перестань обороняться.       — Откуда ты знаешь моё имя? — Захар повернул голову к незнакомке, но глаза по-прежнему держал закрытыми.       — Стоило одной капле твоей крови коснуться воды, и ты как на ладони. Я всё о тебе знаю, — она вздохнула, снова приблизившись и обхватив чужое лицо руками, — кто сыновей твоих будет растить? — юркнула ниже и сжала пальцами плечи, — кто жену будет ласкать? — снова припала к груди, только теперь более настойчиво, причиняя не дюжую боль, — кто коня оседлает?       — Коли про жену известно, чего руки распускаешь?       — Не позволишь мне помочь, так умрёшь здесь, Захар, — она остановилась, — и не будет покоя ни супруге твоей, ни детям. Даже если пустишься к деревне, не дойдёшь, не хватит сил.       И после этих слов, одолеваемый животным испугом, он сдался, не сопротивлялся больше, открыл глаза, перестав дышать, как если бы теперь мог выбирать что-то одно. А перед ним оказалось вовсе не чудище, коими пугали старшины детей в деревне, а хрупкое создание с длинными светлыми волосами, почти прозрачной кожей и тонкими чертами лица. Девушка, чьи холодные руки касались его минутой ранее, смотрела снизу вверх почти не моргая. Глаза её даже в свете луны были настолько ясными и глубокими, что не хотелось отводить взгляда. Она держалась за край берега и едва заметно покачивалась вверх-вниз, будто легонько барахтала под водой ногами.       Захар смотрел на неё, не отрываясь, как зачарованный, и не думал больше о том, что может случиться дальше. Будь то смерть или исцеление, его бы любой исход устроил. Лишь бы чародейка не сводила с него своих прекрасных глаз.       — Послушай меня, душа, — вдруг заговорила девушка, касаясь ран на животе, — я помогу тебе, от слов своих не отказываюсь, но ты мне пообещай: как раны затянутся, больше мне в глаза не смотри, уходи и не оборачивайся. Не приходи никогда сюда больше, даже если захочешь отблагодарить. Твоя благодарность мне — продолжать жить.       — А если обещание дам, но не сдержу?       — Уж постарайся сдержать, душа.       И не успел он ничего ответить, как встрепенулся, ощутив странное движение в ногах и рёбрах, там, где были порезы и переломы. Как будто змеи заползали вокруг ран, стягивая их, заставляя срастись. Боль исчезала стремительно, Захар не знал, как реагировать на такие невероятные изменения в своём теле, но и не сопротивлялся, продолжая неотрывно смотреть на чародейку.       — Кто ты? — только спросил он, страшась, что в любую секунду она исчезнет.       — Твоё спасение, — мягкая улыбка коснулась синюшных губ девушки. Но она видела, что такой ответ мужику не по нраву, — я — фараонка, водная дева. Как хочешь, так и кличь. Ваши обычно зовут нас «полу-баба, полу-рыба».       И Захар вдруг зашёлся хохотом, вспоминая, что в деревне действительно не раз ходили слухи про девиц, что живут в водах лесных и плавают, словно рыба, а говорят человеческим голосом.       — Ну, какая же ты полу-рыба, если… — не дав ему договорить, нечисть прижала палец к его губам и вильнула туловищем в воде, являя на поверхность темно-зелёный чешуйчатый хвост, один в один рыбий, только размеров немалых.       — Самая настоящая, — шепнула фараонка и снова скрыла хвост под толщей воды.       Она лечила его ещё некоторое время, глядя то на раны, то в глаза, и Захар подумал, что зеркало души вправду не врёт. Он чувствовал себя даже лучше, чем перед отправкой на охоту, так, словно вместе с исцелением ран нечисть вернула его на десяток лет назад, когда он был молод и крепок.       В один момент фараонка остановилась и, сжав его ладонь в своей, твёрдо сказала:       — Всё, что могла, я сделала. А теперь уходи и не возвращайся.       После она отпустила его руку и уже хотела было нырнуть под воду, но мужик крепко схватил её за предплечье, останавливая.       — Даже слов благодарности не дождёшься? — он хотел развернуть девушку к себе, но та не поддавалась.       — Говори и уходи, Захар.       — Спасибо тебе, — дёргая руку на себя, мужик заметил, что теперь фараонка отводила взгляд. — Но скажи: что случится, если я вернусь сюда, если сейчас ты посмотришь на меня?       Перестав сопротивляться, она развернулась к нему лицом, подняла его ладонь, до этого крепко удерживающую её, к своим глазам и прижала к ним:       — Ты умрёшь. Я как даю жизнь, так и забираю её. С чем придёшь ко мне, без того и останешься. Придёшь с болью, я боль заберу, а придёшь здоровым, заберу здоровье.       Захар закрывал её глаза рукой и слушал отчётливую речь, словно молитву. Он знал, что стоит уйти, быть благодарным и не перечить, как бы ни хотелось побыть со спасительницей ещё немного.       — Напоследок, — послышался его тяжёлый вздох, — позволь узнать, как звать тебя? И у вас, поди, имена должны быть.       Девушка едва заметно вздрогнула под чужой горячей рукой: за сотню лет никто не спрашивал её имени, хоть и не одной спасённой жизнью числилось житьё здесь.       — Верея.       — Благодарен я тебе, Верея. По гроб жизни в долгу буду.       Чародейка хохотнула и нырнула под воду, выныривая уже поодаль, но всё так же отводя взгляд:       — Ступай, Захар! Живи долго!       Она помахала рукой и скрылась в озере, оставляя мужика наедине с лесной тишиной и новыми силами. Теперь до деревни путь казался и быстрым, и лёгким, а медведи не грозили опасностью.       «Проклятое дитя, а стало ангелом-спасителем, — подумал Захар, ступая по высокой траве, — расскажу кому — не поверят».