Тайна лесного озера

      — Дядь Захар, оставь меня, я больше не выдержу, — юноша на повозке подал протяжный стон.       — Терпи, малец, дядька знает, что делает, — Захар старался изо всех сил не гнать коня, хоть и знал, что приехать стоило побыстрее.       Все колдобины да ухабы на дороге отдавались повозке, а та, хоть и была застлана соломой и ветошью, тормошила юнца, корёжившегося от непрекращающейся боли.       Ехали они больше часа, а кромка леса не стремилась приближаться быстрее, оставаясь на отдалении. Захар вспомнил, что той ночью, когда едва не помер, но чудом был исцелён, плутал по лесу почти до самого утра, хоть потом и оказалось, что выход к озеру был аккурат недалеко от тропы, пересекающей чащу и ведущей в сторону города.       — Дядь Захар, помилуй, у меня счас сердце остановится.       — Не гунди, кому говорю, — обернувшись к повозке, гаркнул мужик, — я тебе в няньки не делался, потерпи по-мужицки!       Подъехав к лесной полосе, Захар спрыгнул с лошади и оставил её у дерева, дал яблоко с ладони и привязал покрепче. Из повозки не доносилось ни звука, словно юнец уснул, но мужик знал, что тот боялся вызвать чужой гнев, хоть и мучался.       — Давай, герой, отсюда пешком.       Парнишка приподнялся на локте, морщась от боли, и позволил стащить себя с повозки. На команду «хватайся» он закинул руки через чужие плечи и ухватился за грудки на рубахе. Захар поднял его под колени и, удобнее, насколько это было возможно, устроив на спине, двинулся вглубь леса, к воде.       — А если не поможет? — над ухом пробормотал парень.       — Цыц. Я деревенским бабкам тебя придушить во сне не позволю. Мне помогла, чем ты хуже?       Солнечные лучи пробирались сквозь ветви и листья деревьев, освещая всё вокруг. В дневном свете лес выглядел совсем приветливым, добрым и ничуть не пугал загадочностью. Поодаль что-то сверкнуло, и оба путника сразу поняли, что озеро рядом.       — Ты мне рукой глаза прикрой так, чтоб я только ноги свои видел, — наказал Захар.       Юнец не сразу понял, но сделал, как велели, и накрыл чужие веки ладонью.       — Повыше, повыше, а то мы так до вечера не дойдём, — ладонь переместилась выше, открывая глазам вид лишь на сапоги да небольшой островок под ними, — как останется три локтя до берега, тормоши.       Шёл Захар почти наощупь, радуясь только, что до озера было рукой подать. Малец за спиной пыхтел, но держался крепко и руки от глаз не отрывал. И отчего-то защемило в груди у мужика, что такому парню такая судьба привалила.       — Три локтя, дядь, — скомандовал попутчик, заставляя Захара остановиться на месте.       Он немного перевёл дух, вдохнул поглубже да как крикнет нараспев:       — Верея! — но в ответ прозвучала только тишина. — Вереюшка-кудесница, покажись, хорошая!       И снова тишина. Захар старался не дышать слишком громко, чтобы уловить любой звук, идущий с воды. А юнец выглядывал из-за спины как птенец, с глазами, полными надежды.       — Это я, Захар, помощи просить пришёл, окажи милость, — не успокаивался мужик, чувствуя, как каменеют руки под тяжестью веса юношеского тела.       — Не уймёшься же? — из высокой травы у берега послышался знакомый голос, а следом показалась светлая макушка. — Настырный ты, Захар. И обещаний не держишь.       Захар улыбнулся, услышав отклик Вереи, но головы в сторону звука не повернул, ещё и зажмурившись на всякий случай под ладонью юнца. А тот дернулся от женского голоса и уставился на появившуюся над водой голову. Он молчал, сердце в груди пустилось в пляс: то ли от страха, то ли от радости.       — Ты прости меня, но не для себя за помощью пришёл, — продолжил Захар. — За этого ребёнка боюсь, несчастье с ним приключилось, мучается.       — Всю деревню ко мне лечиться приводить теперь будешь? — Верея подплыла ближе, сдерживая улыбку от картины перед ней: стоящий у кромки воды взмокший мужик держал на спине молодого хрупкого парнишку, а тот, имея немало напуганный вид, закрывал ему глаза, словно не хотел делиться видом.       — Не сочти бессовестным, рыбонька, так ведь он мне как сын. Не позволит совесть его так оставить. А молитвы не помогают.       — Опусти его ко мне.       И он не стал перечить, медленно опустился на колени, отпустил сначала одну обездвиженную ногу, затем вторую, убрал ладонь юнца с глаз и аккуратно перевернул его так, чтобы ступни касались воды. Верея протянула руку к мальчику, не сводя с него глаз, и медленно кивнула. Тот дышал урывками, глаза бегали от бледного лица к мокрым волосам, затем к плечам и снова наверх, схватиться за чужую руку было страшно.       Фараонка чувствовала его страх, такой же, какой одолевал Захара, когда они впервые встретились, поэтому осторожно обхватила босые ступни и потянула на себя, утаскивая юное тело в воду целиком.       — Боишься, Елисей? — почти шёпотом спросила Верея, но в ответ получила только ещё более широко раскрытые глаза и ходящую верх-вниз беспокойную грудь. — Что случилось с тобой, расскажи?       Елисей молчал, словно набрал в рот воды: девушка перед ним была настолько прекрасной и пугающей, что слова клубились внутри бессмыслицей, не выходя наружу. Она аккуратно касалась его ног поверх мокрой ткани портков, но он ничего не чувствовал.       — С коня он упал, — выдержав паузу, всё-таки ответил Захар, хоть и знал, что Верея сама всё успела понять, стоило Елисею оказаться в озере. — Нога в стремени застряла, а конь буйный — далеко его по земле тащил, пока на бревно не напоролся. Спину мальчишке повредил, болит теперь всё время, ноги отнялись.       — Обузой для деревенских стал? — фараонка поднырнула под чужое тело так, чтобы поясница оказалась аккурат у неё на хвосте, а руками она обхватила юнца за бока, заставляя сжать зубы и застонать от боли.       — Мы и лечили его, и отпаивали, и замаливали, из города врачей привозили, никто помочь не смог. А деревенским лишний рот — то ещё бремя. Хороший он парень, добрый, рукастый.       — Тебе ведь больно, — продолжая давить на бока, сказала Верея, — отчего не кричишь?       Елисей покачивался на воде, ощущая, как чужие руки мучают его, а из уголков глаз текут слёзы боли. Он привык к тому, что нет телу покоя, агония не прекращается ни на минуту, но сейчас его словно били и топтали, а крик всё никак не вырывался из груди, только тихие стенания.       — Морили голодом… — наконец прощебетал юнец. Верея склонилась ближе к лицу, словно желая услышать подробности: — Кричал много, меня без еды оставили, сказали, мол, не закрою рот, помру с голоду. С тех пор не кричу.       Захар оживился, наощупь находя чужое плечо и сжимая его:       — Кто посмел? Елисей, говори, кто посмел такое сделать?       — Не скажу, — потряс головой Елисей, смахивая слезы. — Бог им судья.       — И правда, — Верея легонько коснулась деревянного крестика на юношеской груди, — добрый.       Она укачивала мальчика на руках, поддерживая под спину, как старшая сестра или мать, стараясь успокоить его дрожь. Елисей смотрел на лицо девушки, полное задумчивости и строгости, но такое тонкое и маленькое, будто она была младше его. Её светлые длинные волосы подсохли на воздухе и начали едва пушиться, образовывая лёгкие мелкие волны, смягчая образ. Кожа чуть блестела в лучах солнца, уже не будучи такой бледной. Верея качала его едва-едва, как в люльке, вода совсем не была холодной, агония уходила на второй план.       — Твоя боль уже срослась с тобой, — сказала Верея, вздохнув, — мне нужно время, чтобы забрать её.       Елисей коротко кивнул в знак согласия.       — Пойду-ка я проверю лошадь, — Захар поднялся с земли, чтобы уйти и быть поодаль. Он боялся помешать и с тем же страшно хотел увидеть, что происходит.       Юнец замер в нерешительности, не зная, стоит ли сказать что-то. Верея осмотрела его тело, погладила по волосам и снова тихонько прошептала, совсем мягко и ласково:       — Не бойся, душа. Я не желаю тебе зла, — в ответ она снова получила кивок, — если хочешь что-то спросить или сказать, говори.       После недолгого молчания Елисей всё же подал голос:       — Как ты делаешь это? Как лечишь?       Верея сопроводила свои слова какой-то грустной улыбкой:       — Знаешь ли ты, почему Захар просил глаза ему закрыть, почему не смотрел на меня? — он отрицательно помотал головой. — Я бы забрала его жизнь, подари он мне свой взор. Я не лечу, душа, а забираю. Не кудесница, воровка.       — Не говори так! Ты дядьке жизнь спасла!       — Я украла его боль.       — Но он позволил тебе это сделать.       — Юн ты ещё, Елисей, чтоб так словами распаляться, — фараонка продолжала покачиваться, чувствуя, как чужой недуг перебирается к ней, обретая форму, словно самые удивительные яства. — Как поправишься и домой вернёшься, сюда больше ни ногой. А не сдержишь слово и придёшь — пеняй на себя.       Захар угостил лошадь ещё одним яблоком и пропустил пальцы сквозь гриву. Он страшился смотреть в сторону озера даже издалека, хотя знал, что в безопасности здесь. Постояв немного рядом с телегой, решил неспешно возвращаться к берегу. Шаг за шагом, шёл мужик осторожно, заглядываясь вперёд, но видел только светлую макушку Вереи над поверхностью воды, повернутую к нему затылком. Он не помнил в деталях её лица, ночь сделала своё дело, и знал, что сейчас увидеть его не представится, но почему-то желал, чтобы она обернулась, хотя тотчас бы закрыл глаза. Чем ближе становился, тем меньше хотел двигаться. И оставшись на отдалении, уселся на траву, стал ждать.       Время шло, солнце медленно склонялось к закату, цепляясь за макушки деревьев и стекая по стволам. Елисей, баюканный Вереей, сам не заметил, как провалился в сон, впервые за долгое время сладкий и тягучий. Он не слышал ничего вокруг себя, ему снилось, что боли нет, но даже во сне поверить в это не получалось.       Прошло несколько часов с того момента, как путники приехали за исцелением, Захар снова вернулся к повозке и, вынув кулёк, оторвал от буханки кусок хлеба. Он подумал о том, что юнец тоже уже должен был проголодаться, если, конечно, Верея не забирала его голод вместе с болью. Жуя хлеб, мужик смотрел в сторону озера и теперь точно собирался вернуться к нему. Он глотнул воды из фляги, вернул кулёк на место и отправился к воде.       Лес заливал теперь редкий ярко-жёлтый свет, совсем как куриный желток, птицы перестали щебетать, появилось первое комарьё. Захар шёл уже по протоптанной дорожке и в один момент понял, что ориентира в виде чужой светлой головушки больше нет. Сердце его пропустило удар, а ноги перешли на бег: он дюже испугался, не приключилось ли чего плохого.       Но всё было спокойно: Елисей мирно посапывал, лёжа на траве возле воды, такой расслабленный, полностью окутанный пьянящей негой дрёмы. Захар оглядел озеро ещё раз, но поверхность его была гладкой, как зеркало. Значит, Верея уплыла, не дав мальцу открыть глаз и проститься.       — Ба-а-а… — протянул Захар, присаживаясь рядом с Елисеем. — И будить-то жалко.       На этих словах юноша сам разомкнул веки, резко повернув голову к источнику звука и подрываясь с места:       — Где она? — также резко прозвучал вопрос.       — Уплыла, — мужик осторожно, но крепко прихватил плечо юнца. — А ну-ка, герой, похвастай, поднимись, пора возвращаться домой.       Елисей приобрёл потерянный вид, как ребёнок, которому что-то было в новинку. Он осмотрел себя, свои ноги, осознавая, что её не было. Боли не было совсем, ни капельки. Ему казалось, что это по-прежнему сон, что всё нереально, и вот он проснётся в своей постели, в деревенском доме, и снова не сможет подняться, будет ворочаться и корчиться от немощи.       Он медленно, очень осторожно согнул одну ногу в колене и понял, что двигается без каких-либо препятствий. Лицо его озарила улыбка, хотя веры в происходящее до сих пор не было. Вторую ногу Елисей согнул уже значительно увереннее, а затем поднялся без помощи Захара, встал крепко, как будто и не падал с лошади вовсе, а недуга и не существовало. Он не выздоровел, он заново родился.       — Верея! — крикнул юноша, надеясь на возвращение спасительницы.       — Не кричи, не придёт она, — Захар тоже поднялся и похлопал парня по спине.       — Но почему она уплыла, не разбудив меня?       — Знала, поди, что не уйдёшь, не отпустишь её.       — Я-то? — глаза Елисея округлились в удивлении.       — У тебя так сердце клокотало, что не мудрено.       — Это от страха.       Захар зашёлся утробным смехом и снова хлопнул молодого по спине:       — Пойдём, малец, а то хватятся нас деревенские. А дорогу сюда им знать нельзя.       И мужик побрёл к лошади, не оборачиваясь. Понимал, что юнцу нужно время. Он верил ему настолько, что знал, что вытаскивать из озера не придётся, но всё же не ускорял шага.       Стоя на краю воды, Елисей смотрел на то место, где добрых несколько минут назад качался на руках прекрасного создания. Он и впрямь не хотел уходить, в груди щемило от мысли о том, что Верею больше не увидит.       Постояв так немного, юноша опустился на землю и коснулся воды ладонью, а затем прошептал:       — Спасибо тебе за всё. Не воровка. Кудесница, — и он вздохнул, поднялся, последовал за дядькой.       Верея осторожно, тихо показала голову над водой, глядя на удаляющиеся фигурки, и ответно прошептала:       — Живи долго, душа.       Взгляд фараонки впервые за продолжительное время наполнился тяжёлой грустью. Грустью о потере, об уходящем. Она смотрела, как удаляется прежде слабый телом, а теперь наполненный силой юнец, который заставил почувствовать её то, что нельзя было. То чувство не представлялось возможным описать словами, выразить языком, оно просто возникло мимолётно и так же быстро испарилось. Это было чувство жизни.