Золото и Клевер

Утро после признания на крыше было странным испытанием. Хёнджин проснулся с ощущением, что вчерашний вечер ему приснился — слишком невероятным, слишком идеальным был тот поцелуй под мерцающей гирляндой. Но когда он вышел на кухню и увидел Феликса, стоящего у кофемашины, реальность обрушилась на него с силой цунами. Феликс обернулся на звук шагов. Их взгляды встретились. И в этот момент, среди утреннего шума проснувшегося общежития, среди звяканья чашек и голосов сонных участников, между ними проскочила искра. Никто её не заметил. Только они. — Кофе будешь? — голос Феликса был ровным, но в уголках его губ пряталась едва заметная улыбка. — Буду, — ответил Хёнджин, и это слово прозвучало как клятва. **** Они не обсуждали, что будет дальше. Не строили планов, не устанавливали правил. Интуитивно оба понимали: то, что произошло между ними — слишком хрупкое, чтобы облекать его в слова и графики. Сейчас важнее было просто быть. Рядом. Не требуя, не настаивая, не торопя. Это было и легко, и мучительно. Легко — потому что многолетняя дружба давала им невероятную свободу. Они знали привычки друг друга, могли читать настроения по едва заметным движениям бровей. Мучительно — потому что теперь каждое обыденное касание приобретало новый, пугающий вес. Хёнджин, который всегда был тактильным человеком, вдруг начал замечать, как именно он касается Феликса. Раньше он мог хлопнуть его по плечу, обнять со спины, взлохматить волосы — и не думать об этом. Теперь каждое такое прикосновение отправляло электрические разряды по всему телу. Он чувствовал тепло его кожи, мягкость его футболки, лёгкую дрожь, которая пробегала по спине Феликса, когда пальцы Хёнджина задерживались на секунду дольше, чем следовало. Феликс, в свою очередь, начал замечать запахи. Раньше он воспринимал одеколон Хёнджина как часть его образа — приятный, но фоновый. Теперь он ловил себя на том, что вдыхает этот аромат, когда Хёнджин проходит мимо. Древесный, чуть сладковатый, с нотками цитруса. Он закрывал глаза и представлял, как этот запах смешивается с его собственным. На его подушке. На его коже. Это было безумие. И это было прекрасно. **** Их первое осознанное свидание случилось спонтанно, как всё важное в их жизни. Очередная фотосессия закончилась раньше, чем планировалось, и они оказались в центре Сеула с двумя часами свободного времени. — Пойдём в Инсадон, — вдруг сказал Феликс. — Там есть маленькая галерея традиционного искусства. Я давно хотел туда попасть. Хёнджин удивился. Он всегда считал, что знает Феликса достаточно хорошо, но никогда не слышал о его интересе к традиционному искусству. — Ты любишь старые картины? — спросил он, пока они шли по узкой, мощеной улочке. — Не столько картины, сколько… процесс, — задумчиво ответил Феликс. — Когда художник тратит месяцы на одну работу. Когда каждое движение кисти — результат тысяч часов практики. В этом есть что-то… честное. Не торопливое. Хёнджин посмотрел на него. В мягком свете уличных фонарей лицо Феликса казалось особенно нежным, почти прозрачным. — Ты говоришь так, будто сам художник. — Я? Нет, — Феликс покачал головой. — Я всего лишь пою и танцую. — «Всего лишь», — усмехнулся Хёнджин. — Слышал бы тебя Чан-хён. Он бы зачитал тебе лекцию о ценности искусства на полчаса. Феликс улыбнулся, но в его глазах осталась тень задумчивости. Галерея оказалась именно такой, как он описывал — маленькой, тихой, пропитанной запахом старой бумаги и кипариса. Они бродили между свитками, почти не разговаривая. Хёнджин рассматривал каллиграфию, пытаясь разобрать иероглифы, а Феликс застыл перед картиной с изображением бамбуковой рощи. — Знаешь, что символизирует бамбук? — тихо спросил он. — Гибкость? — предположил Хёнджин, подходя ближе. — И стойкость, — кивнул Феликс. — Он гнётся под ветром, но никогда не ломается. Даже под самым сильным. Он повернулся к Хёнджину. В полумраке галереи его веснушки казались россыпью золотых искр. — Я хочу быть таким, — сказал он. — Гнуться, но не ломаться. Хёнджин смотрел на него. На его глаза, в которых отражались вековые бамбуковые стволы. На его губы, которые только что произнесли невероятно личное признание. — Ты уже такой, — ответил он. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты просто… не замечаешь этого. Феликс моргнул, и в его глазах блеснула влага. — Это самое красивое, что мне кто-либо говорил, — прошептал он. — Это просто правда, — пожал плечами Хёнджин, но его щёки предательски покраснели. Они вышли из галереи, и зимний воздух обжёг лёгкие. Феликс дрожал в своей тонкой куртке. Хёнджин, не говоря ни слова, снял своё пальто и накинул ему на плечи. — Простынешь, — запротестовал Феликс. — А ты замёрзнешь, — парировал Хёнджин. — У тебя иммунитет хуже. — Откуда ты знаешь? — удивился Феликс. — Я всё про тебя знаю, — просто сказал Хёнджин. — Ты болеешь каждый раз, когда резко меняется погода. Ты не любишь холодный кофе, но пьёшь его, чтобы не обижать бариста. Ты улыбаешься, когда тебе грустно, чтобы не беспокоить окружающих. И ты спишь на левом боку, поджав одну ногу. Феликс остановился. Его лицо было трудночитаемым — смесь удивления, смущения и чего-то ещё, очень тёплого. — Ты правда всё это замечаешь? — Я смотрю на тебя, — ответил Хёнджин. — Как ты смотришь на картины. Долго. Внимательно. И нахожу каждый раз что-то новое. Они стояли посреди оживлённой улицы, окружённые толпой, но полностью одни в своём собственном, только что созданном мире. Феликс протянул руку и поправил шарф на шее Хёнджина. Его пальцы задержались на мгновение дольше необходимого. — Спасибо, — тихо сказал он. — За что? — За то, что видишь меня. Настоящего. Хёнджин ничего не ответил. Он просто взял его руку и опустил в карман своего пальто, которое всё ещё было на Феликсе. Их пальцы переплелись. Это было просто. Это было правильно. **** Их тайна жила в этом пространстве между публичным и приватным. На людях они оставались Хёнджином и Феликсом — яркими, громкими, беззаботными. Хёнджин продолжал свои театральные выходки, Феликс — мягко улыбаться и поддерживать любую инициативу. Но теперь в каждом их взаимодействии была вторая, скрытая партия. Когда Хёнджин на камеру обнимал Феликса, его пальцы чуть дольше задерживались на его талии. Когда Феликс поправлял растрёпанные волосы Хёнджина после танцевальной партии, его взгляд на секунду задерживался на линии его челюсти. Это были микро-жесты, почти незаметные постороннему глазу, но для них самих — оглушительные признания. Чан, с его проницательностью, начал что-то подозревать. Несколько раз он ловил их взгляды, обменённые через всю репетиционную студию. Однажды, когда Хёнджин и Феликс, думая, что их никто не видит, стояли в углу коридора и тихо смеялись над чем-то своим, Чан остановился в дверях и прищурился. — Хёнджин~а, Феликс~а, — позвал он. Оба вздрогнули, как школьники, застигнутые за списыванием. — Да, хён? — голос Хёнджина был на октаву выше обычного. — Ничего, — Чан покачал головой, но в его глазах мелькнуло понимание. — Просто… будьте осторожны. Ладно? Он ушёл, не дожидаясь ответа, оставив их в густой, многозначительной тишине. — Он знает, — выдохнул Феликс. — Догадывается, — поправил Хёнджин. — Но он не скажет. — Откуда ты знаешь? — Потому что он Чан. Он всегда на нашей стороне. Даже когда мы сами не знаем, на чьей мы стороне. **** Ночью, когда общежитие уснуло, они встретились в комнате Хёнджина. Это было их новым ритуалом — сидеть в темноте, говорить шёпотом, иногда молчать часами. У них впервые появилось пространство, где можно было не притворяться. Феликс сидел на кровати, поджав ноги, и перебирал струны старой акустической гитары, которую Хёнджин держал для редких моментов вдохновения. Звуки были тихими, почти невесомыми. — Сыграй что-нибудь, — попросил Хёнджин, лёжа на своей кровати и глядя в потолок. — Я не очень хорошо играю, — застеснялся Феликс. — Мне не нужно «хорошо». Мне нужно, чтобы это был ты. Феликс помолчал, потом его пальцы начали медленный, грустный перебор. Мелодия была простой, почти детской, но в ней было столько тихой, щемящей красоты, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Это песня, которую я написал, когда мне было пятнадцать, — тихо сказал Феликс, не переставая играть. — Я переехал в Корею, почти не говорил на языке, и каждую ночь мне снился Сидней. Океан, который я слышал из окна своей спальни. Я пытался воспроизвести этот звук на гитаре. — Получилось, — сказал Хёнджин, закрыв глаза. — Я слышу волны. — Правда? — Правда. И ещё… одиночество. Тоску по дому. Феликс перестал играть. Тишина, наступившая после музыки, была живой, пульсирующей. — А сейчас? — спросил Хёнджин, открывая глаза и поворачиваясь к нему. — Тебе всё ещё снится океан? — Иногда, — признался Феликс. — Но теперь я просыпаюсь и понимаю, что мой дом уже не там. Он здесь. В этой шумной, сумасшедшей, бесконечно уставшей группе людей, которые стали моей семьёй. Он посмотрел на Хёнджина. В темноте его глаза блестели. — И ты. Ты тоже стал моим домом. Самой тёплой его частью.. Хёнджин сел на кровати. Между ними было всего полметра, но это расстояние казалось непреодолимым. — Феликс, — его голос дрожал. — Я не знаю, как это делать. Как быть… этим. У меня нет инструкции. Я всегда всё контролировал, а здесь я ничего не контролирую. Ты просто ворвался в мою жизнь и перевернул всё вверх дном, и я… — И ты? — мягко подтолкнул Феликс. — И я не хочу, чтобы это заканчивалось, — выдохнул Хёнджин. — Никогда. Феликс поставил гитару на пол. Медленно, очень медленно, он придвинулся ближе. Теперь между ними не было расстояния. Только воздух, нагретый их дыханием. — Тогда не заканчивай, — прошептал он. — Просто будь со мной. Сейчас. Здесь. Хёнджин протянул руку и коснулся его лица. Кончиками пальцев провёл по линии скулы, по ямочке на щеке, по краю нижней губы. Феликс закрыл глаза, его дыхание участилось. — Ты прекрасен, — сказал Хёнджин. — Ты знаешь это? — Я знаю, что ты так думаешь, — улыбнулся Феликс. — И этого достаточно. Он наклонился и поцеловал его. Не так, как на крыше — отчаянно, жадно. Этот поцелуй был медленным, исследующим. Хёнджин чувствовал, как губы Феликса изучают его собственные, пробуют на вкус, запоминают. Его руки скользнули в волосы Феликса — мягкие, пахнущие кокосовым шампунем. Феликс отвечал с той же нежностью. Его пальцы гладили шею Хёнджина, спускались к ключицам, очерчивали линию челюсти. Он целовал так, будто у них была вечность. Будто мир за стенами этой комнаты перестал существовать. Когда они разошлись, чтобы перевести дыхание, Хёнджин прижался лбом к его лбу. — Я не хочу торопить события, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал давление. Мы можем двигаться так медленно, как тебе нужно. — А если мне не нужно медленно? — ответил Феликс, и в его голосе прозвучала непривычная, тёмная нотка. — Если я ждал этого слишком долго и больше не хочу ждать? Хёнджин замер. Его сердце колотилось где-то в горле. — Ты уверен? Вместо ответа Феликс взял его руку и прижал к своей груди, прямо над сердцем. Его пульс бился часто и сильно — так же, как у самого Хёнджина. — Я никогда не был так в чём-то уверен, — сказал он. Это было всё, что нужно было услышать. Хёнджин опустился на подушку, увлекая Феликса за собой. Теперь они лежали лицом к лицу, разделённые только тонким слоем одежды. Хёнджин провёл ладонью по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под его прикосновением. Феликс выдохнул ему в губы. — Можно? — спросил Хёнджин, его пальцы замерли на краю его футболки. — Да, — выдохнул Феликс. — Пожалуйста. Хёнджин стянул футболку через его голову. В тусклом свете ночника кожа Феликса казалась фарфоровой — бледная, с редкой россыпью веснушек на плечах. Он был худым, но не хрупким; под гладкой кожей угадывались упругие мышцы танцора. Хёнджин замер, пожирая его взглядом. — Боже, — прошептал он. — Ты как… как произведение искусства. — Не преувеличивай, — смущённо улыбнулся Феликс, но его щёки покраснели. — Я никогда не преувеличиваю. Я просто говорю правду. Хёнджин медленно, с благоговением, протянул руку и коснулся его плеча. Его пальцы дрожали. Он провёл подушечками по гладкой коже, очерчивая линию ключицы, спускаясь к грудине. Феликс вздрогнул, его дыхание стало прерывистым. — Холодно? — спросил Хёнджин, отнимая руку. — Нет, — Феликс поймал его ладонь и снова прижал к своей груди. — Просто… ты так долго не решался. А теперь я не могу поверить, что это наконец происходит. — Я тоже, — признался Хёнджин. — Кажется, я сейчас проснусь, и это окажется сном. — Тогда не просыпайся, — прошептал Феликс. — Останься со мной здесь. Хёнджин наклонился и поцеловал его плечо. Потом ключицу. Потом впадинку у основания шеи, где пульс бился особенно сильно. Феликс выгнулся навстречу его губам, издавая тихие, сдавленные звуки. Хёнджин изучал его тело с терпением коллекционера. Каждая родинка, каждый изгиб, каждая тень становились частью его личной, интимной карты. Он целовал веснушки на его груди, чувствуя, как под губами учащается сердцебиение. Он проводил языком по линии его пресса, наслаждаясь дрожью, пробегающей по телу Феликса. — Ты пахнешь… — выдохнул Хёнджин, уткнувшись носом в изгиб его талии. — Чем? — голос Феликса был хриплым, срывающимся. — Домом, — ответил Хёнджин. — Я не знаю, как объяснить. Но если бы у дома был запах, это был бы твой. Феликс не выдержал. Он притянул Хёнджина к себе и поцеловал с отчаянной, голодной страстью, которая, казалось, копилась годами. Его язык скользнул в рот Хёнджина, требуя, исследуя, заявляя права. Хёнджин отвечал с той же жадностью, его руки впились в бёдра Феликса, притягивая его ближе. — Твоя футболка, — выдохнул Феликс между поцелуями. — Сними. Хёнджин подчинился. Он стянул футболку через голову одним быстрым движением и отбросил её в сторону. Теперь они оба были обнажены по пояс, их кожа соприкасалась в дюжине мест, создавая электрические разряды при каждом движении. Феликс провёл ладонями по его груди, изучая рельеф мышц, задерживаясь на сосках, спускаясь к животу. Хёнджин застонал, запрокинув голову. — Ты даже не представляешь, — прошептал он. — Сколько раз я представлял это. — Сколько? — Феликс поднял на него глаза, и в них горело тёмное, дразнящее пламя. — Сотни, — признался Хёнджин. — Тысячи. Каждую ночь. Феликс медленно, не разрывая зрительного контакта, расстегнул его джинсы. Звук молнии в тишине комнаты прозвучал оглушительно. — Я тоже, — сказал он. — Каждую ночь я засыпал, представляя твои руки на своём теле. И просыпался разочарованным, потому что их там не было. Он стянул джинсы Хёнджина вниз, обнажая его бёдра. Хёнджин приподнялся, помогая ему, и через мгновение остался только в боксерах. Феликс замер, глядя на него. — Ты… — его голос сорвался. — Ты невероятен. — Я обычный, — возразил Хёнджин, но его щёки покраснели. — Это ты тот, на кого невозможно смотреть без желания прикоснуться. — Тогда прикоснись, — выдохнул Феликс. — Пожалуйста. Хёнджин опустил его на спину и навис сверху, опираясь на локти. Их тела соприкасались от груди до бёдер, и каждый сантиметр этого соприкосновения горел. Он целовал его медленно, глубоко, вкладывая в каждое движение всю нежность, на которую был способен. Его правая рука скользнула вниз, поглаживая живот Феликса, очерчивая линии мышц, спускаясь к поясу его пижамных штанов. Феликс выгнулся навстречу его ладони, его дыхание стало прерывистым, сбивчивым. — Можно? — снова спросил Хёнджин, его пальцы замерли на резинке. — Да, — выдохнул Феликс. — Пожалуйста, да. Хёнджин стянул с него штаны вместе с бельём, одним плавным движением. Феликс остался полностью обнажённым перед ним, и в тусклом свете ночника его тело казалось высеченным из слоновой кости — бледным, гладким, совершенным. Его возбуждение уже было очевидным, и при виде этого Хёнджин почувствовал, как кровь приливает к его собственному паху. — Ты… — он не мог подобрать слов. — Ты самое красивое, что я видел в своей жизни. — Хёнджин… — Феликс потянулся к нему, притягивая ближе. — Пожалуйста, не заставляй меня ждать. Хёнджин наклонился и поцеловал его в живот, чуть ниже пупка. Феликс вздрогнул, его пальцы вцепились в волосы Хёнджина. Хёнджин целовал его кожу, медленно спускаясь всё ниже, пока его губы не оказались в нескольких сантиметрах от самого чувствительного места. — Ты уверен? — прошептал он, поднимая глаза. — Да, — Феликс почти умолял. — Пожалуйста. Хёнджин опустил голову и взял член Феликса в рот. Феликс вскрикнул — тихо, сдавленно, закусив губу. Его бёдра дёрнулись, но Хёнджин удержал их, положив ладони ему на живот. Он двигался медленно, изучающе, пробуя на вкус, запоминая каждую реакцию. Это было божественно. Феликс был солоноватым, тёплым, невероятно мягким под его губами. Хёнджин втягивал его глубже, работая языком, создавая ритм, от которого Феликс терял способность дышать. — Хёнджин, — выдохнул он, его пальцы сжимались и разжимались в волосах Хёнджина. — Я не выдержу, если ты будешь продолжать… Хёнджин отпустил его с влажным звуком и поднял голову. Его губы блестели, глаза потемнели от желания. — Не выдержишь чего? — прошептал он. — Этого… этого бесконечного ожидания, — признался Феликс. — Я хочу тебя. Весь. Сейчас. Хёнджин замер, борясь с собственным желанием. — У меня нет… — начал он. — У меня есть, — перебил Феликс, потянувшись к своей сумке, лежащей на полу. — Я подумал… на всякий случай. Он достал маленький флакон и протянул Хёнджину. Его щёки горели, но в глазах не было стыда — только тихая, уверенная правда. Хёнджин не мог сдержать улыбки. — Ты предусмотрительный. — Я надеющийся, — поправил Феликс. — Я надеялся, что этот момент наступит. Каждый день. Хёнджин взял у него флакон и поставил рядом с подушкой. Затем наклонился и поцеловал Феликса — долго, глубоко, обещая всё, что собирался сделать. — Ты точно хочешь? — спросил он в последний раз. — Я никогда ничего не хотел так сильно, — ответил Феликс. — Только тебя. Хёнджин открыл флакон. Запах лубриканта — нейтральный, чуть сладковатый — смешался с их общим запахом, запахом пота и желания. Он выдавил немного на пальцы и замер, глядя в глаза Феликсу. — Скажи, если будет больно, — сказал он. — Скажи, если захочешь остановиться. Не молчи. — Не буду, — пообещал Феликс. Хёнджин опустил руку. Его пальцы коснулись самого интимного места Феликса, и тот вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — раздвинул ноги шире, приглашая, доверяя. Первый палец вошёл медленно, почти невесомо. Хёнджин следил за лицом Феликса, ловя каждую эмоцию — лёгкое напряжение, дискомфорт, постепенное привыкание. — Всё хорошо? — прошептал он. — Да, — выдохнул Феликс. — Продолжай. Хёнджин начал двигать пальцем, осторожно растягивая, подготавливая. Он целовал внутреннюю сторону бедра Феликса, отвлекая, успокаивая, пока его палец работал внутри. Когда он добавил второй палец, Феликс зажмурился, его дыхание стало глубже. Было тесно — чертовски тесно, и Хёнджин чувствовал, как его собственное возбуждение пульсирует в такт каждому движению. — Ты такой узкий, — выдохнул он. — Расслабься, милый. — Я пытаюсь, — простонал Феликс. — Просто… ты первый. Никто никогда… Он не договорил, но Хёнджин понял. И от этого понимания его сердце сжалось с такой силой, что стало трудно дышать. — Я буду осторожен, — пообещал он. — Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Он двигал пальцами медленно, терпеливо, находя ритм, который заставлял Феликса расслабляться. Его большой палец гладил чувствительную кожу вокруг, отвлекая от дискомфорта, пока его пальцы внутри растягивали и готовили. И вдруг Феликс выгнулся, издав совершенно другой звук — не боли, а удовольствия. — Там, — выдохнул он. — Ещё раз. Хёнджин повторил движение, надавив на ту точку внутри, и Феликс вскрикнул, вцепившись в его плечи. — Боже, — простонал он. — Это… я не знал, что так бывает. — Теперь знаешь, — улыбнулся Хёнджин, продолжая массировать это место круговыми движениями. — Теперь ты знаешь, каково это — быть со мной. — Я хочу больше, — выдохнул Феликс. — Я готов. Пожалуйста. Хёнджин медленно убрал пальцы и нанёс лубрикант на себя. Его рука дрожала — не от неуверенности, а от сдерживаемого, мощного желания. Он встал на колени между разведённых ног Феликса, приподнял его бёдра и подложил подушку под поясницу. — Смотри на меня, — попросил он. — Я хочу видеть твои глаза. Феликс посмотрел на него. В его взгляде не было страха — только доверие, абсолютное и безоговорочное. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил этого раньше, потому что боялся. Но я люблю тебя. Уже очень давно. Хёнджин почувствовал, как его глаза защипало. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — И буду любить каждый день до конца своей жизни. Он медленно, невероятно медленно, начал входить. Ощущение было ошеломляющим. Феликс был горячим, тесным, невероятно податливым под его напором. Хёнджин чувствовал каждое мышечное сокращение, каждую дрожь, пробегающую по его телу. Он двигался сантиметр за сантиметром, давая Феликсу время привыкнуть, вжиться в это новое, невероятное ощущение наполненности. Феликс зажмурился, его пальцы впились в плечи Хёнджина, оставляя красные полумесяцы на коже. Он дышал глубоко и часто, прикусив губу. — Больно? — мгновенно замер Хёнджин. — Нет, — выдохнул Феликс, открывая глаза. — Просто… так много. Ты так глубоко. — Я могу остановиться. — Нет! — Феликс обхватил его ногами, притягивая ближе. — Не смей. Я хочу чувствовать тебя. Всё. До конца. Хёнджин послушался. Он вошёл до конца, замер, давая им обоим привыкнуть к этому невероятному, совершенному соединению. Они были единым целым. Два тела, два сердца, одна душа, разделённая на двоих. — Всё хорошо? — прошептал Хёнджин. — Больше чем, — ответил Феликс, и его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал как самая прекрасная музыка. — Ты внутри меня. Мы вместе. Наконец-то. Хёнджин начал двигаться. Сначала медленно, почти робко, боясь причинить боль. Он входил плавно, выходил почти полностью, снова погружался. Каждое движение было осознанным, выверенным, полным благоговения. Феликс отвечал ему, приподнимая бёдра навстречу, впуская глубже. Его дыхание сбилось, стоны стали громче, откровеннее. Он не сдерживал себя — не мог, не хотел. — Быстрее, — выдохнул он. — Пожалуйста. Хёнджин ускорился. Ритм стал более уверенным, более настойчивым. Он чувствовал, как мышцы Феликса сжимаются вокруг него, приветствуя каждое движение. Их тела двигались в совершенной синхронии, как будто они танцевали этот танец тысячи раз — в мечтах, в мыслях, в тишине одиноких ночей. Хёнджин наклонился и поцеловал его. Глубоко, жадно, теряя контроль. Его язык вторил движениям его бёдер, проникая и отступая в том же ритме. Феликс стонал ему в рот, его пальцы впивались в спину Хёнджина, царапая кожу. — Хёнджин, — выдохнул он. — Хёнджин,~Хёнджин, ~Хёнджин…~ Его имя, повторяемое снова и снова, звучало как молитва. Как заклинание. Как единственное слово, которое имело значение во всей вселенной. — Я здесь, — отвечал Хёнджин между поцелуями. — Я с тобой. Всегда. Он изменил угол, и Феликс выгнулся дугой, закричав. — Там! Боже, там! Не останавливайся! Хёнджин не останавливался. Он двигался быстрее, глубже, попадая в ту точку снова и снова, заставляя Феликса терять рассудок от удовольствия. Его собственное тело горело, требуя разрядки, но он сдерживался, желая продлить этот момент, сделать его бесконечным. — Я близко, — выдохнул Феликс, его глаза закатились от наслаждения. — Я сейчас… — Вместе, — прошептал Хёнджин. — Давай вместе. Он опустил руку и обхватил возбуждение Феликса, двигая ладонью в том же ритме, что и бёдрами. Двойная стимуляция стала последней каплей. Феликс кончил с криком, его тело выгнулось в немой, прекрасной судороге. Семя горячими, густыми волнами выплеснулось на живот Хёнджина, на его собственную грудь, и ощущение этого — пульсации, освобождения, абсолютной потери контроля — стало катализатором для Хёнджина. Он вошёл в последний раз, глубоко, до упора, и замер, изливаясь внутрь Феликса. Волна наслаждения накрыла его с головой, лишая способности думать, дышать, существовать отдельно от этого момента. Он слышал собственный стон, смешанный со стоном Феликса, чувствовал, как его тело сотрясают конвульсии оргазма, видел, как мир за пределами этой кровати исчезает, растворяется в белом, ослепительном свете. Они застыли, сплетённые, соединённые, дышащие в унисон. Время остановилось. Вселенная сжалась до размеров этой комнаты, этой кровати, этих двух тел, всё ещё трепещущих в остаточных волнах экстаза. Хёнджин осторожно вышел из него и перевернулся на спину, увлекая Феликса за собой. Тут же, не в силах выносить даже секунду разлуки, он притянул его к себе, прижал спиной к своей груди, обхватил руками. Феликс обмяк в его объятиях, тяжело дыша, его кожа была влажной от пота. — Я люблю тебя, — сказал Хёнджин в тишину. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Но когда они прозвучали, он понял, что не хочет их забирать обратно. Это была правда. Самая чистая, самая простая правда в его жизни. Феликс повернул голову и посмотрел на него. Его глаза блестели. — Я знаю, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю. Так долго, что уже не помню, когда это началось. Хёнджин притянул его ближе, уткнувшись носом в его волосы. Они пахли потом и сексом, и это был самый прекрасный запах в мире. — Что мы теперь будем делать? — спросил он. — То же, что и всегда, — ответил Феликс. — Только теперь вместе. Он прижался спиной к груди Хёнджина, идеально вписываясь в изгиб его тела, как будто всегда был создан для этого места. Хёнджин обнял его крепче, прижал губы к его затылку. — Не уходи, — прошептал он. — Останься на всю ночь. — Я никуда не уйду, — пообещал Феликс. — Ни сегодня, ни завтра, никогда. Они лежали в тишине, и постепенно их дыхание выровнялось. Сердца замедлили бег. Мир за окном продолжал существовать, но здесь, в этой комнате, в этой постели, время текло иначе. Феликс уснул первым — тихо, доверчиво, расслабившись в объятиях Хёнджина с абсолютным, детским спокойствием. Хёнджин ещё долго не мог сомкнуть глаз. Он смотрел на профиль Феликса, освещённый тусклым светом ночника, и не мог поверить, что это реальность. Веснушки на его щеках. Ямочка на подбородке. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Губы, слегка припухшие от поцелуев. Всё это теперь было его. Не для камер, не для публики, не для миллионов фанатов. Только для него. И он обещал себе, что будет беречь это сокровище. Всегда. Он закрыл глаза и, прижимая к себе спящего Феликса, наконец позволил себе провалиться в глубокий, спокойный, счастливый сон. **** Первое, что почувствовал Хёнджин, проснувшись — тепло. Невесомое, обволакивающее тепло чужого тела, прижавшегося к нему. Он открыл глаза и увидел Феликса, который всё ещё спал, уткнувшись носом в его плечо. Солнечный свет просачивался сквозь щель в шторах, рисуя золотые полосы на его веснушчатой коже. Хёнджин не двигался. Он боялся, что любое движение разрушит это волшебство. Просто лежал и смотрел, как поднимается и опускается грудь Феликса, как дрожат его ресницы во сне. — Ты снова смотришь на меня, — пробормотал Феликс, не открывая глаз. — Ты снова прекрасен, — ответил Хёнджин. — Это не моя вина. Феликс улыбнулся, всё ещё с закрытыми глазами. Эта улыбка была сонной, расслабленной, совершенно беззащитной. — Доброе утро, — прошептал он. — Доброе утро, — ответил Хёнджин. Они лежали молча, переплетённые, и тишина между ними была не неловкой, а уютной. Как тёплый плед в холодное утро. — У тебя спина в царапинах, — заметил Феликс, проводя пальцем по его лопатке. — Чьих-то рук дело, — усмехнулся Хёнджин. — Прости, — Феликс покраснел. — Я не хотел… — Не смей извиняться, — перебил Хёнджин. — Это лучшие шрамы в моей жизни. Феликс спрятал лицо в его плече, но Хёнджин чувствовал, как его губы растягиваются в улыбку. — Ты ненормальный, — пробормотал он. — Твой ненормальный, — поправил Хёнджин. Феликс поднял голову и посмотрел на него. В его глазах было столько нежности, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Да, — сказал Феликс. — Мой. И это слово значило больше, чем все признания мира.