Золото и Клевер

После той ночи их мир изменился — не драматично, не со взрывами и фейерверками, а тихо, как меняется течение реки, встречая на своём пути новый приток. Они стали ближе. Не физически — они и так всегда были рядом. Но теперь между ними исчезла последняя, самая тонкая стена. Утро началось с кофе. Хёнджин проснулся первым и долго смотрел на спящего Феликса, разбросавшегося на его узкой кровати. Его лицо было безмятежным, расслабленным. Веснушки на щеках казались россыпью звёзд на бледном небе. Хёнджин задержал дыхание, боясь пошевелиться и разрушить это совершенство. В утреннем свете, просачивающемся сквозь щель в шторах, Феликс выглядел почти нереальным — персонажем из сна, который вот-вот растает, стоит только моргнуть. — Ты смотришь на меня, — пробормотал Феликс, не открывая глаз. Его голос был хриплым со сна, низким и вибрирующим, и от этого звука у Хёнджина каждый раз перехватывало дыхание. — Ты слишком красивый, чтобы не смотреть, — ответил Хёнджин. Феликс открыл глаза. В них была утренняя сонная муть и тёплая, довольная улыбка. Он потянулся, как довольный кот, и его рука сама собой нашла руку Хёнджина под одеялом. — Ты говоришь это всем своим моделям? — Только тебе, — серьёзно сказал Хёнджин. — Потому что ты не модель. Ты — искусство. Феликс фыркнул, но его щёки предательски порозовели. Эта способность краснеть — искренне, по-детски, несмотря на весь его сценический опыт — была одной из тех мелочей, которые Хёнджин обожал в нём больше всего. Они лежали ещё полчаса, не в силах заставить себя встать. Говорили о всякой ерунде — о том, что сегодня на завтрак, о странном сне, который приснился Феликсу (ему снилось, что он летает над Сиднеем на огромной белой птице), о том, как пахнет утро в Сеуле (смесью выхлопных газов и выпечки из круглосуточной пекарни на углу). Это были бессмысленные, пустые разговоры, но именно в них Хёнджин чувствовал себя по-настоящему живым. Потом телефон Хёнджина начал вибрировать с настойчивостью разгневанного менеджера. Новый день начинался. Работа ждала. **** Гравитация — удивительная вещь. Она невидима, но именно она определяет траектории движения планет. Феликс начал замечать, как его личная гравитация неумолимо смещается в сторону Хёнджина. На репетициях он бессознательно выстраивал свою позицию так, чтобы видеть Хёнджина в зеркале. Не потому что следил — просто так было спокойнее. Когда он видел отражение знакомой фигуры, с её идеальной осанкой и текучими, как ртуть, движениями, внутри разливалось тепло. Всё было на своих местах. На общих обедах он садился рядом, даже когда свободных мест было достаточно. Чанбин как-то пошутил, что их можно склеить суперклеем — они всё равно не отлипают друг от друга. Феликс отшутился, но внутри кольнуло: неужели это так заметно? В автобусах и самолётах их места всегда оказывались соседними — никто не планировал этого, это просто случалось. Как будто сама вселенная признавала, что они должны быть рядом. Хёнджин, в свою очередь, начал оставлять маленькие, незаметные следы своего присутствия в жизни Феликса. Бутылка воды, которую Феликс забыл в гримёрке, чудесным образом оказывалась в его сумке. Любимые протеиновые батончики Феликса появлялись в его ящике стола без объяснений. В холодные дни Хёнджин «случайно» оставлял своё пальто на вешалке рядом с курткой Феликса. Однажды Феликс нашёл в кармане своей толстовки маленькую записку, сложенную вчетверо. На ней было написано всего два слова: «Ты прекрасен». Почерк Хёнджина — размашистый, чуть небрежный, но красивый. Феликс спрятал записку в кошельке и перечитывал каждый раз, когда накатывала тревога. Это были мелочи. Никто их не замечал. Но для них самих эти маленькие знаки внимания были громче любых признаний. **** Их первая серьёзная ссора случилась через три недели после той ночи на крыше. Повод был глупым — Хёнджин, по своему обыкновению, начал театрально флиртовать с ведущей развлекательного шоу, на котором они выступали. Это была часть его образа, его публичной персоны. Он делал это сотни раз, не задумываясь. Улыбка на трибуну, игривый взгляд, лёгкое касание — всё это было таким же естественным, как дышать. Но Феликс, сидевший в углу студии, не мог отвести взгляда от экрана монитора, где Хёнджин с ослепительной улыбкой наклонялся к красивой женщине и говорил что-то, отчего она заливалась смехом. Внутри Феликса что-то сжалось — холодной, липкой рукой. Он знал, что это работа. Знал, что Хёнджин просто выполняет свои обязанности. Но знание и чувство — разные вещи. После записи они ехали в машине молча. Хёнджин, увлечённо обсуждавший с Чанбином какой-то новый игровой контроллер, не сразу заметил, что Феликс смотрит в окно и не произносит ни слова. Только когда Чанбин вышел на своей остановке, оставив их вдвоём в такси, Хёнджин почувствовал неладное. — Эй, ты чего? — спросил он, касаясь его плеча. — Ничего, — ответил Феликс, и его голос был ровным, безэмоциональным. — Просто устал. — Феликс. — Хёнджин повернул его к себе за плечи. — Я знаю, когда ты врёшь. Два года вместе в одной группе, я выучил все твои интонации. Что случилось? Феликс поднял на него глаза. В них была боль, которую он так старательно прятал весь вечер. Боль и что-то ещё — стыд за то, что ему больно из-за такой ерунды. — Тебе нравится это, — сказал он. — Когда на тебя смотрят. Когда тобой восхищаются. Когда ты — центр вселенной. — Это моя работа, — нахмурился Хёнджин. — Ты знаешь это. — Я знаю, что это твоя работа. Но мне всё равно больно. — Голос Феликса дрогнул. — Я смотрю, как ты улыбаешься другим, и думаю: а я когда-нибудь получал такую улыбку? Или я просто… удобный? Доступный? Хёнджин отпустил его плечи, как будто обжёгся. — Ты серьёзно? — его голос потерял всю свою обычную лёгкость. — Ты думаешь, что всё, что между нами — это потому, что я не мог найти никого другого? Потому что ты был рядом? — Я не знаю, что я думаю! — выкрикнул Феликс. — Я знаю только, что смотрю на тебя и чувствую столько всего, что иногда мне кажется, я задохнусь. А потом ты выходишь на сцену и даришь эту же улыбку миллиону людей, и я… я теряюсь. Я не знаю, где заканчивается твоя работа и начинаешься ты. Я не знаю, кому из этих Хёнджинов я могу верить. Такси остановилось у их общежития. Они вышли, но ни один не двинулся в сторону входа. Стояли на тротуаре, разделённые пропастью в несколько сантиметров, и ночной воздух между ними, казалось, замерзал. — Ты прав, — тихо сказал Хёнджин. — Я не знаю, где заканчивается моя работа и начинаюсь я. Потому что меня учили, что работа и есть я. Что моя ценность — в том, как меня видят другие. Что я должен нравиться, чтобы существовать. Он провёл рукой по лицу, жестом крайней усталости. В свете уличного фонаря было видно, как дрожат его пальцы. — Моя мать, — продолжил он, и голос его звучал глухо, как из глубокого колодца, — она всегда говорила: «Ты красивый, Хёнджин. Это твой дар. Используй его». Она не имела в виду ничего плохого. Она просто хотела, чтобы я преуспел. Но я вырос с мыслью, что моя внешность — это единственное, что во мне ценно. Что если я перестану быть красивым, если перестану нравиться, меня перестанут замечать. А если меня не замечают — меня нет. Феликс слушал, и гнев в нём таял, сменяясь чем-то другим — пониманием, сочувствием, болью за этого человека, который сейчас стоял перед ним такой уязвимый, такой настоящий. — Но с тобой всё по-другому, — продолжил Хёнджин. — С тобой я не должен играть роль. Ты единственный человек, перед которым я могу быть просто Хёнджином. Тем, кто боится провала. Тем, кто устал притворяться. Тем, кто иногда ненавидит своё отражение в зеркале, потому что не знает, кто там на самом деле. И это чертовски страшно, потому что если ты отвергнешь меня настоящего — мне не на что будет опереться. Мои маски не спасут меня от этой боли. Феликс смотрел на него. В свете фонаря глаза Хёнджина блестели — не то от уличного света, не то от слёз, которые он сдерживал. — Я не отвергну, — сказал Феликс. — Я никогда не отвергну. — Я знаю, — выдохнул Хёнджин. — Но мой страх этого не знает. Ему всё равно. Он просто есть. Он просыпается со мной каждое утро и засыпает каждую ночь. И иногда он говорит громче, чем я. Феликс шагнул вперёд и обнял его. Просто обнял, без слов, без требований. Хёнджин замер на секунду, а потом обвил его руками и уткнулся лицом в его плечо. Его плечи мелко вздрагивали. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел делать тебе больно. Я даже не думал, что это может ранить тебя. Для меня это просто… автоматизм. Как дышать. — Я знаю, — ответил Феликс, гладя его по спине, чувствуя, как постепенно расслабляются напряжённые мышцы. — И ты не сделал. Я просто… я тоже боюсь. Что однажды ты поймёшь, что я недостаточно хорош для тебя. Что ты заслуживаешь кого-то более яркого, более заметного, более… достойного твоей улыбки. Хёнджин отстранился и посмотрел на него. Его глаза были красными, но в них горела решимость. — Слушай меня внимательно, — сказал он, беря лицо Феликса в ладони. — Ты — самый лучший человек, которого я когда-либо встречал. Ты добрый, ты талантливый, ты невероятно красивый. И если я когда-нибудь сделаю или скажу что-то, что заставит тебя усомниться в этом — напомни мне. Хорошо? Ударь меня, если потребуется. Но никогда, слышишь, никогда не думай, что ты недостаточно хорош. Феликс улыбнулся. Слабо, но искренне. — Договорились. — И ещё, — добавил Хёнджин. — Та улыбка на шоу? Это была работа. Я даже не помню, о чём мы говорили. А вот это — нет. Он улыбнулся. Не той ослепительной, отрепетированной улыбкой, которую дарил камерам. А мягкой, чуть смущённой, предназначенной только для Феликса. В этой улыбке не было ни капли игры — только тёплая, уютная правда. — Это я, — сказал он. — Только твой. Феликс почувствовал, как внутри него разливается тепло. Страх, сомнения, ревность — всё это отступило, смытое этой улыбкой, этими словами, этим человеком. — Иди сюда, — прошептал он и снова притянул Хёнджина к себе. Они стояли в пустом дворе, обнявшись, и мир постепенно становился на свои места. Где-то лаяла собака, в соседнем доме горел свет в чьём-то окне, жизнь продолжалась. Но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, было тихо и правильно. — Знаешь, что я понял? — тихо сказал Феликс, когда они наконец оторвались друг от друга и направились к подъезду. — Что? — Что ссориться с тобой страшно. Но мириться — лучшее, что есть в отношениях. Хёнджин рассмеялся — искренне, облегчённо. — Тогда давай ссориться почаще, — предложил он, открывая дверь. — Нет уж, — фыркнул Феликс. — Давай просто научимся не доводить до ссор. Я слышал, это называется «здоровые отношения». — Звучит скучно, — усмехнулся Хёнджин. — С тобой скучно не бывает, — ответил Феликс, и это было чистой правдой. **** В ту ночь они не спали до трёх. Сидели на кухне, пили чай и говорили. Обо всём и ни о чём. О страхах, о мечтах, о том, каким будет их будущее. Хёнджин признался, что иногда боится, что его карьера закончится, когда он перестанет быть «достаточно красивым». Феликс признался, что до сих пор вздрагивает, когда слышит свой голос в записи. — Но знаешь, что странно? — сказал Феликс, размешивая сахар в остывшем чае. — Когда я слышу твой голос, он мне нравится. А свой — нет. — Потому что ты слышишь себя чужим, — ответил Хёнджин. — А я слышу тебя таким, какой ты есть. И для меня твой голос — самый красивый звук на свете. Феликс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Хёнджин взял его руку и переплёл пальцы. — Твой голос — это часть тебя. А я люблю всё, что составляет тебя. Даже то, что ты сам в себе не принимаешь. Это было больше, чем просто слова. Это было обещание. И Феликс принял его. **** Та ночь стала для них новой точкой отсчёта. Они поняли, что их отношения — не только нежность и страсть, но и работа. Трудная, ежедневная, требующая честности и смелости. Учиться говорить о своей боли. Учиться слышать чужую. Учиться не убегать, когда становится страшно. Это было тяжело. Но это было их. И они оба знали, что справятся. Потому что теперь у них было то, чего не было раньше: кто-то, кто поймает, если они упадут.