Золото и Клевер

История Минхо и Хана развивалась параллельно их собственной, иногда пересекаясь, иногда расходясь. Для Хёнджина и Феликса наблюдать за ними было похоже на чтение книги, которая одновременно была их собственным дневником. Минхо и Хан уже прошли стадию отрицания и признаний. Они балансировали на грани между публичным образом и личной правдой, и это равновесие было хрупким, как тонкий лёд. Хёнджин видел, как Хан смотрит на Минхо, когда думает, что никто не видит. В этом взгляде было столько тоски, нежности и страха, что у него самого сжималось сердце. Однажды, во время перерыва на съёмках, Хёнджин застал Хана одного в гримёрке. Тот сидел перед зеркалом, уставившись в одну точку, и не замечал ничего вокруг. — Хан, — осторожно позвал Хёнджин. — Всё в порядке? Хан вздрогнул, обернулся. На его лице на секунду мелькнула паника, потом сменилась привычной маской спокойствия. — Да, всё хорошо. Просто задумался. — О чём? Хан помолчал, потом усмехнулся — горько, без веселья. — О том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я видел его, как просто участника команды, не больше. А теперь… — Он развёл руками. — Теперь я не представляю, как жил без него. Хёнджин сел рядом. В гримёрке было тихо, только гудел кондиционер. — Это страшно, — сказал Джисон, не глядя на него. — Когда это чувство превращается в любовь. Когда не знаешь, где заканчивается одно и начинается другое. Когда каждое утро просыпаешься и боишься, что сегодня он поймёт, что ошибся. — Понимаю, — тихо сказал Хёнджин. Хан повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то — понимание? вопрос? — Да? — спросил он. — Ты понимаешь? — Да, — ответил Хёнджин. — Потому что я чувствую то же самое. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше слов, чем в любом разговоре. Хан медленно кивнул. — Береги его, — сказал он. — Феликс — особенный. Он не показывает, но он очень ранимый. — Знаю, — ответил Хёнджин. — И ты береги Минхо. Он не показывает, но он тоже боится. Хан улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась у него, когда он забывал быть «Ханом-айдолом» и становился просто собой. — Мы все боимся, — сказал он. — Наверное, это нормально. **** — Ты заметил? — спросил Феликс однажды вечером, когда они сидели в тёмном зале после репетиции. — Как они смотрят друг на друга? — Заметил, — кивнул Хёнджин. — Как на единственный источник света в тёмной комнате. — Именно. — Феликс помолчал. — Думаешь, у них получится? — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Но они хотя бы пытаются. Это уже больше, чем многие могут сказать. Он посмотрел на Феликса. В полумраке его профиль казался особенно изящным, почти нереальным — линия лба, изгиб носа, мягкий овал щеки с россыпью веснушек. — У нас тоже получится, — сказал он. — Потому что мы тоже пытаемся. Феликс улыбнулся и взял его за руку. Маленькое, тайное движение под прикрытием темноты. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — спросил он. — Моя невероятная скромность? — предположил Хёнджин с кривой улыбкой. — Твоя способность шутить даже когда страшно, — серьёзно ответил Феликс. — Но не это. Мне нравится, что ты никогда не сдаёшься. Даже когда кажется, что всё против тебя. Ты просто идёшь вперёд. — Я просто не умею отступать, — усмехнулся Хёнджин. — Это не смелость, это упрямство. — Это смелость, — возразил Феликс. — И упрямство. И это прекрасно. **** Их параллели с Минхо и Ханом становились всё более явными. Как и Джисон, Феликс часто сомневался в себе, в своём праве на счастье. Как и Минхо, Хёнджин прятал неуверенность за бравадой и театральностью. Они были зеркалами друг друга — и в то же время абсолютно разными. Однажды, во время ужина всей группой, разговор зашёл о будущем. Чан, как всегда, рассуждал о карьерных перспективах, Хан мрачно шутил о «пенсии в 30 лет», а Минхо молча нарезал мясо в своей тарелке с видом человека, который присутствует здесь только физически, а мыслями где-то далеко. — А ты что думаешь, Хёнджин? — вдруг спросил Хан. — Видишь себя в этой индустрии через десять лет? Вопрос повис в воздухе. Все повернулись к нему. Хёнджин почувствовал, как Феликс под столом сжал его руку. — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Я вижу себя делающим то, что я люблю. С людьми, которых я люблю. Остальное неважно. Короткий взгляд на Феликса. Почти незаметный для посторонних, но полный значения для них двоих. Хан перехватил этот взгляд. Его брови дрогнули, но он ничего не сказал. Только чуть заметно улыбнулся и вернулся к еде. Позже, когда они с Феликсом мыли посуду на кухне (их добровольно-принудительная повинность за проигрыш в Уно), Хан заглянул на кухню. — Помочь? — спросил он, хотя было очевидно, что помощь не требуется. Двое уже управлялись с тарелками, и места у раковины было в обрез. — Справляемся, — ответил Феликс, вытирая тарелку полотенцем. Хан кивнул, но не уходил. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них странным, изучающим взглядом. В этом взгляде не было осуждения — только тихое, внимательное наблюдение. — Вы двое, — наконец сказал он. — Вы знаете, что Минхо и я… у нас тоже всё сложно. И мы не знаем, чем это закончится. Но я понял одну вещь. — Какую? — спросил Хёнджин, перестав тереть сковороду. — Что единственный способ проиграть в этой игре — вообще не начинать, — сказал Хан. — Что страх неизвестности — не причина отказываться от того, что делает тебя счастливым. Потому что неизвестность будет всегда. А счастье — нет. Его нужно ловить здесь и сейчас. Он посмотрел на них с такой пронзительной, понимающей теплотой, что Феликсу показалось, будто стены кухни исчезли и они остались втроём в центре вселенной. — Я не знаю, что у вас, — тихо сказал Хан. — И не спрашиваю. Но если у вас есть что-то… не бойтесь этого. Потому что бояться — пустая трата времени. Поверьте человеку, который потратил его слишком много. Он ушёл так же внезапно, как появился, оставив их в густой, многозначительной тишине, нарушаемой только звуком воды из крана. — Он знает, — выдохнул Феликс, когда шаги Хана затихли в коридоре. — Да, — кивнул Хёнджин. — И, кажется, он на нашей стороне. Это было облегчение — знать, что кто-то из их странной, разношёрстной семьи уже прошёл этот путь и готов протянуть руку. Но это было и дополнительное давление. Потому что теперь они не могли ошибиться. У них были свидетели. И они не хотели разочаровывать тех, кто в них верил. **** Ночью Хёнджин не мог уснуть. Слова Хана эхом отдавались в его голове: «Страх неизвестности — не причина отказываться от того, что делает тебя счастливым». Он смотрел в потолок и думал о Феликсе. О его улыбке, которая могла осветить целый город. О его голосе, который проникал под кожу и оставался там. О его руках, которые касались его так, будто он был самым хрупким и самым драгоценным существом на земле. Он встал с кровати и тихо, стараясь не разбудить соседа (Чанбин спал чутко и мог проснуться от любого шороха), вышел в коридор. Дверь в комнату Феликса была приоткрыта. Он толкнул её и увидел Феликса, сидящего на подоконнике и смотрящего на ночной город. — Ты тоже не спишь? — тихо спросил Хёнджин. — Не могу, — признался Феликс. — Слишком много мыслей. Хёнджин подошёл и сел рядом. Подоконник был узким, им пришлось прижаться друг к другу плечами. Это было идеально. — О чём думаешь? — спросил Хёнджин. — О том, что сказал Хан, — ответил Феликс. — О том, что мы тратим слишком много времени на страх. И что это единственное, о чём мы пожалеем в конце. Он повернулся к Хёнджину. В свете уличных фонарей его глаза блестели — не от слёз, а от той внутренней силы, которую он так редко показывал. — Я не хочу жалеть, — сказал он. — Я хочу помнить каждую секунду с тобой. Даже трудные. Даже болезненные. Потому что это всё — часть нашей истории. Хёнджин взял его лицо в ладони. — Тогда не будем жалеть, — прошептал он. — Будем просто жить. Здесь и сейчас. Он поцеловал его. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не мог сказать вслух. Феликс ответил ему с той же отчаянной нежностью. Ночь обнимала их, тихая и бесконечная. И в этой тишине, под звёздами, которые не видели их, но чувствовали, они начали понимать, что их история — не просто любовная линия в общем сценарии. Это было что-то гораздо большее. Это было начало новой главы в книге, которую они писали вместе. Страница за страницей. День за днём.