Бездна

— Здесь тише не правда ли?

— Тише, чем в Токио.

— Но неприятные вещи случаются и здесь?

— Что ж, в конце концов это тоже часть этого мира.

Рюноске Акутагава

Ичиё казалось, что она находилась под водой. Дрейфовала где-то в бесконечном океане: звуки здесь слышны лишь отдаленным шумом, похожим на шум зависшего телевизора, голоса приглушены, а лица сквозь толщу воды и вовсе не разглядеть. В каких-то голосах сквозила толика, требуемого в этой ситуации, сочувствия, а на лицах наверняка скорбь и уныние. Ичиё не видела этого, лишь какие-то отдельные черты: официальный макияж и подрагивающие под слоем чёрной туши ресницы женщин, сжатые в тонкую линию губы мужчин. Сложить эти урывки во что-то единое она не в состоянии, и уверена, что потом даже не вспомнит ни лиц гостей церемонии, ни священников, ни сотрудников крематория. Их голоса смешались в единую какофонию из бесконечного «сочувствую». Ичиё хотелось то ли плюнуть им в лицо, то ли просто попросить заткнуться. Эта какофония всё нарастала, хотелось заткнуть уши и закричать, ведь казалось, что перепонки в ушах скоро лопнут от такого давления. Пару раз Ичиё даже непроизвольно касалась ушных раковин, чтобы проверить, не сочится ли из них липкая кровь. — Ичиё? Девушка моргнула. Она смотрела на свежую деревянную табличку с каллиграфическими кандзи. Вокруг было тихо. Все ушли, лишь они с сестрой стояли возле свежей могилы, как два призрака. Ичиё снова моргнула, не отводя невидящего взгляда от таблички, имена на которой мозг просто отказывался читать. Ведь это так нереалистично. Так неправильно. Так… Так… Из горла Ичиё вырвался тихий хрипящий звук. Слёз не осталось. Она не помнила, когда они закончились, но глаза сейчас ощущались припухшими и воспаленными. Она продолжала смотреть на табличку. Три дня назад. Три дня назад всё было хорошо. Как бы она сейчас хотела проснуться. Тем утром. Три дня назад. И всё изменить. Почему она не одарённая со способностью перемещения во времени? Она слышала, что такие существуют. Большая редкость. Феномен, даже среди обладателей даров, но всё же ходили слухи о нескольких случаях «путешественников во времени». Правда, после обнаружения дара «путешественников», как правило, вскорости постигала трагическая смерть — или быть может трагичной она была лишь на страницах газет, а в реальности правительство вербовало обладателей столь ценного дара — история вольна быть перекроена хоть тысячу раз до достижения желаемого результата, а никто даже не заметит. Ичиё готова хоть сотню раз перекраивать эту реальность, пока не найдёт ту, где её родные живы. Девушка хотела выдавить из себя смешок в ответ на собственную инфантильность, но вместо этого чувство вины вырвалось из груди рваным хрипом. Это она виновата. Виновата во всём. Три дня назад они всей семьёй должны были поехать в отпуск (который тщательно планировали, ведь родителям не так часто дают выходные на работе, а чтобы они совпали — это вообще восьмое чудо света), но Кунико внезапно заболела — неприятная температура тридцать семь, насморк и саднящее горло. Родители, конечно, сразу же хотели всё отменить, перенести — ничего страшного, спланируют потом заново, но Ичиё их убедила — она останется дома лечить Кунико, а родители пускай едут. В конце концов они заслужили этот отдых. Заслужили. Отдых под холодным камнем и сырой землёй никто не заслуживал. Через час после того, как за мамой и папой захлопнулась дверь квартиры, Ичиё позвонили. Она не помнила, что говорил вежливый голос из трубки, только какие-то отдельные выхваченные из потока слова: «Авария на выезде из города» «В двух машинах все насмерть» «Вы должны приехать в полицию и в морг…» «…уладить некоторые бумажные вопросы». Дальше всё превратилось в белый шум. Ичиё смотрела на мир через какую-то пелену. Не помнила, как звонила Рикки, выдернув ту посреди рабочего дня, чтобы она посидела с Кунико, ведь оставлять ребёнка одного дома нельзя. Не помнила, как подписывала вереницу чертовых бумаг, не знала как вообще их подписала, ведь руки неумолимо тряслись, не в состоянии удержать ручку, наверное, её кандзи выглядели как писанина столетней старухи. Сквозь пелену смотрела на крышки закрытых гробов, на фотографии родителей в рамках: жутко неправильные, непохожие — это не они. Не они. С отсутствующим лицом слушала бесконечные: «Мне так жаль… » «Бедные девочки… » «Остались совсем одни…» «Ты такая молодая…» «Нам жаль» «Жаль» «Жаль» «Жаль» Сквозь пелену смотрела, как ящики помещают в печь в крематории. Два часа простояла приклеенная к стене, не двигаясь и, кажется, даже не моргая. Лишь когда ей сказали, что кремация завершена, она заставила ставшие ватными ноги двигаться. В абсолютной прострации подписывала бумаги, которые вкладывали ей в руки в похоронном бюро. Наверное, когда она опомнится, обнаружит чеки на просто гигантские суммы, ведь в этом мире нужно платить даже за смерть. В такой же пелене она слушала шаблонную речь священника, даже не обратив внимания, какими посмертным именами он нарек её родителей; слушала новую вереницу тошнотворных жаль-жаль-жаль от пришедших на похороны; слушала шелест ветра, так похожий на потусторонние голоса, должно быть, тоже вторившие слова опротивившего сочувствия. С таким же исступленно отсутствующим выражением лица пялилась на эту чёртову табличку, всё ещё не в состоянии прочитать написанные на ней кандзи. — Ичиё? — она почувствовала как её руку сжала маленькая теплая ладошка, словно выдергивая из этого мутного потока. Ичиё вздрогнула и перевела взгляд на сестру: маленькая Кунико нахохлилась, как птичка и смотрела на неё, нет, без этого опротивившего сочувствия и жалости во взгляде, а просто тревожно и грустно. — Ичиё, пошли домой, — девочка шмыгнула носом и старшая сестра вспомнила, что хоть температура у младшей прошла и она выпросилась прийти на могилу родителей, остаточные симптомы болезни ещё давали о себе знать и не стоило их усугублять. — Да, пошли, — кивнула Ичиё и крепче сжав теплую ладошку Кунико направилась к выходу с кладбища. Не удержавшись, Ичиё бросила взгляд через плечо, в этот раз она все- таки смогла прочитать кандзи на надгробии: Таки Хигучи Нориёси Хигучи Неспешным шагом, они вышли за оградку кладбища. Без перчаток ладони Ичиё совсем продрогли, и она спрятала свободную руку в карман. Закоченевшие пальцы нащупали завалявшуюся ириску и сжали хрустящий фантик. Ощущение под пальцами привычной текстуры заземляло. — Ичиё! Постой! — послышался позади знакомый голос. Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать кому он принадлежит, но тем не менее Ичиё остановилась, и в пол-оборота посмотрела на фигуру, которая ошалело размахивала руками с другой стороны улицы и, постоянно поправляя сползающую с плеча шлейку сумки, спешила в её сторону. Волосы, на этот раз насыщенно-красные, цвета спелой вишни, и такой же красный пушистый воротник куртки, выделялись ярким пятном на фоне тусклой, пропахшей выхлопными газами, улицы и холодных камней за оградкой кладбища. Её ослепительная улыбка, цвета неизменной красной помады, ямочки на щеках и озорные, по кошачьи золотистые, глаза словно бросали вызов этому месту — где улыбки были чем-то вроде негласного древнего табу. Леопардовые леггинсы и заношенные кеды, всё того же красного цвета, делали девушку похожей на какого-то шаловливого демона, который явился на кладбище, чтобы навести суету и разворошить тоскливые, совсем заледеневшие души мертвецов. — Рикки… — тихо выдохнула Ичиё, когда подруга оказалась в полуметре от неё, а через секунду её сжали в цепких объятьях: рёбра, кажется, угрожающе хрустнули, а от пьянящего, немного терпкого, запаха парфюма хотелось задохнуться. В отличие от Ичиё, которая робко приобнимала всех за плечи, словно боясь что от её лёгких прикосновений человек разобьётся, подобно хрупкой фарфоровой статуэткуе, Рикки обнимала так, словно за их спиной рушился мир и каждое объятие могло быть последним. Впрочем, сейчас мир Ичиё действительно рушился. — Привет, Рикки… — проронила Ичиё, когда подруга отстранилась. — Привет, Ичиё! Кунико, здравствуй, мой крольчонок! — Рикки наклонилась, обнимая девочку, та тут же крепко обвила руками спину Рикки. — Рикки! Ты всё-таки пришла! — пискнула младшая Хигучи. — Да, пушистик. Умоляю, девочки, простите, что опоздала… Настолько опоздала… — виновато опустила глаза Рикки. — Что ты и… ты не обязана была… — тут же неловко залепетала Ичиё. — Ты ведь два дня подряд была с Кунико и, я понимаю, что тебя не отпустили бы с работы снова… У тебя не будет проблем из-за этого? — она взволнованно взглянула на подругу. — Пффф… — фыркнула Рикки, небрежным взмахом наманекюренной ручки, убирая с лица непослушную прядь. — Я наврала, что у меня скрутило живот от пончиков, которые нам сегодня сплавили на обед. Ты бы видела лица других ребят, бьюсь об заклад после моего представления у них начались ложные симптомы, — хохотнула девушка. Ичиё против воли улыбнулась. — Знаете что, — воодушевленно объявила Рикки. — Тут недалеко открылось новое кафе-кондитерская, пойдёмте! Там просто обалденные пирожные подают! Пальчики оближешь! — Рикки взяла Кунико за руку и бодро зашагала вперёд. — Рикки, постой, я… — попыталась возразить Ичиё. — Я угощаю, — легко слетело с губ Рикки. — А если мы простоим на этом холоде ещё немного — сами превратимся в мертвецов, — хмыкнула девушка, не останавливаясь, так что Ичиё пришлось их догонять. По дороге в кафе Рикки, как ни в чем не бывало, щебетала о том, что рассталась с очередным парнем, в красках высмеивая его недостатки, чтобы отвлечь сестёр от удручающей реальности и тени от могильных плит с кладбища за спиной. — Готова поспорить завтра он приползет к моей двери на коленях и будет вымаливать прощение! Ха! Пусть хоть яхту в подарок предложит, всё равно не соглашусь принять его обратно! — яро воскликнула Рикки. — Хотя… Ладно, насчёт яхты я, может, и подумаю. — Зачем тебе яхта, Рикки? — спросила Кунико. — Как зачем? Прикинь, жить на собственной яхте! Можно спать на палубе и смотреть на звёзды где-то посреди Тихого океана! А когда мне наскучит, можно будет продать яхту и купить виллу где-то во Франции, — мечтательно протянула Рикки. — Да, пожалуй, если он подарит мне яхту, я прощу его. Но только ему стоит поторопиться, вдруг кто-то другой преподнесет мне яхту быстрее! Кунико засмеялась, а Ичиё улыбнулась. Рикки нравилась мальчикам. Ей постоянно дарили цветы и сладости, которые они потом вдвоём уплетали у Ичиё в комнате, обсуждая тех самых мальчиков. Рикки часто приглашали в кафе, парк аттракционов или в кино. Пару раз, ещё в школе, Рикки пыталась устроить им с Ичиё двойное свидание: «Мы с Хару договорились, что он приведёт своего друга, а я сказала, что возьму тебя, будет весело!» «Мы с Кенджи и его друзьями идём в боулинг, пошли с нами, Ичиё! Познакомишься с мальчиками!» «Мы с Нео идём в кафе, где подрабатывает его друг. Он между прочем свободен!» Только вот ничего из этого не клеилось: Ичиё вела себя слишком скованно, постоянно смущаясь, и все мальчики в итоге переключали внимание на раскрепощённую и веселую Рикки. Рикки потом постоянно извинялась за эти неудачные свидания и тащила их на чисто девчачьи посиделки. Ичиё считала, что извиняться тут не за что, скорее… Извиняться должна она за то, что, несмотря на дружбу, немного завидовала Рикки. Рикки легко находила язык со сверстниками. Образ болтушки-хохотушки, которой плевать на установленные взрослыми правила, магнитом притягивал и девушек, и парней. На всех вечеринках и прогулках Рикки всегда была главной заводилой компании, их негласным лидером. Ичиё же всегда плелась где-то в хвосте. Слишком правильная, стереотипная умница-отличница, которую всем приводят в пример. Взрослые никогда не могли понять, почему такая хорошая Ичиё водится с невоспитанной дурнушкой Рикки. Только вот Рикки отнюдь не невоспитанная и совсем не дурнушка. Рикки была бунтаркой, но не дурочкой. Она вполне могла закончить школу с отличием, ведь всегда быстро понимала материал, не тратя бесконечное количество часов на зазубривание новых тем, могла играючи объяснить Ичиё интегралы или пуститься в долгие обсуждения литературы. Но вместо этого Рикки бесчисленное количество раз рисковала вылететь из школы. На дружеские упрёки Ичиё, что нельзя так халатно относиться к собственному образованию, Рикки лишь фыркала, пожимая плечами, и откидывала с глаз челку, которая стабильно меняла свой цвет раз в пару месяцев. «Если я вылечу из этого дурдома раньше положенного — я буду только рада». «Твои родители очень расстроятся». «О нет, Ичиё, они не расстроятся, а разозлятся! И я с удовольствием посмотрю на их перекошенные рожи!» Рикки нравилось злить взрослых. Это доставляло ей какое-то несравнимое удовольствие, словно она, подобно демону получала энергию из их гнева. Раздражение учителей, когда Рикки в очередной раз опаздывала, прогуливала или красила свои волосы в ярко зелёный, вызывало у неё лишь улыбку. Выговор за то, что курила свои любимые крепкие, совсем не девчачьи, сигареты на заднем дворе школы, вызывал у неё лишь смех. Если конфликты с преподавателями у Рикки вошли в привычку, то ссоры с родителями и вовсе были чем-то перманентным. Её отец — уважаемый хирург, мать — примерная домохозяйка. Оба до щепетильности примерные и образцовые граждане. Рикки это бесило. С детства родители хотели воспитать из неё хорошую девочку, которая в будущем станет верной женой и заботливой матерью. Ту, что будет чтить законы, молиться у семейного алтаря, хранить верность супругу, готовить вкусные обеды, одевать ребятишек и читать им сказки на ночь. Но с младших лет Рикки в эти рамки не вписывалась. Дралась с мальчишками, доказывая свою правоту кулаками (большинство из тех мальчиков, с которыми она дралась в детсаду, потом звали её на свидания в средней школе), грубила взрослым, если была не согласна с их мнением, делала всё так, как считала нужным, а не так, как было бы правильно. Отец и мать хватались за головы, пытались читать Рикки нотации, но это лишь больше заводило девочку быть «неправильной». «Я не хочу быть послушной куклой с фарфоровой улыбкой. У меня есть голос», — однажды откровенно призналась Рикки. — «Не хочу жить в их рамках. И я сейчас даже не о родителях. Они лишь одни из многих», — девушка картинно махнула рукой на город. После выпускного, когда они возвращались домой с дипломами в руках, Рикки во всю глотку кричала:"СВОБОДА!» и ей вторили разношерстные голоса одноклассников. Когда все разошлись, они с Ичиё вдвоем пошли на любимую набережную, где с детства могли гулять часами. Они непринужденно болтали и смеялись, вспоминая веселые моменты из их школьной жизни, когда Рикки внезапно сказала: — Ичиё. Я останусь сегодня у тебя. — Да, конечно, тебе ведь долго добираться… — Я не вернусь домой, — внезапно оборвала её Рикки, непривычно тихо. — Утром поссорилась с родителями и отец сказал, чтобы я катилась на все четыре стороны. — Он погорячился, я уверена, он сожалеет о своих словах. — Возможно, — хмыкнула Рикки. — Наверное, они ждут, что я вернусь домой. Всегда возвращалась. Но я не хочу. Они не видят меня настоящую, а быть такой как хотят они — я не могу. Рикки скользнула рукой за пазуху кимоно и достала оттуда сигарету и зажигалку. Вспыхнул маленький огонёк, осветив лицо девушки причудливыми бликами. — Что ты будешь делать дальше? — спросила Ичиё, опираясь на перила набережной. — Жить, — пожала плечами Рикки, делая затяжку. -Я сказала в кафе, что теперь могу брать больше смен, а не как на подработке. Хозяйка даже обрадовалась, — Рикки выпустила дым изо рта. — Одна моя коллега переезжает в Токио на следующей неделе, предложила мне заселиться в её съёмную квартиру. Ты не против, если я поживу пару дней у тебя? — Конечно не против! Оставайся сколько будет нужно, Рикки, — заверила её Ичиё. — Твои родители не будут возражать? — Нет, ты же знаешь, они любят тебя, — Ичиё шутливо толкнула подругу в плечо и она улыбнулась. Сначала родители Ичиё действительно немного беспокоились из-за не лучшей репутации подруги их дочери в школе. Но познакомившись с Рикки лично, они изменили свое мнение. Когда Рикки первый раз обедала у Хигучи, она без труда, к большому удивлению Ичиё, завела душевную беседу со взрослыми: поделилась с мамой рецептом яблочного пирога, а с отцом завела диалог о поэзии романтизма, удивив его своими познаниями в литературе и нестандартным взглядом на вещи. К вечеру они все общались с Рикки, как с членом семьи. «Не нужно слушать, что говорят люди. Рикки — хорошая девочка, а главное — она хороший друг», — сказал отец, когда Рикки ушла. — «Мы всегда будем рады приветствовать её в нашем доме». «Дом…» Место ставшие за эти дни слишком пустым. От воспоминаний глаза предательски защипало. Девушка задрала голову — ей не хотелось снова плакать. Кунико немного отвлеклась на Рикки, а если увидит, что старшая сестра плачет — снова загрустит. — Эй, Ичиё, ты чего там застряла мы уже пришли! — окликнула её Рикки открывая дверь кафе. Девушка тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли и поспешила в открытую дверь. Её моментально окутало тепло, пряный аромат выпечки и приторной сладости. Кафе новенькое, в западном стиле: с мягкими диванчиками и круглыми столиками. Рикки сразу же защебетала слова приветствия продавщице: улыбчивой полной женщине средних лет. — Нам, пожалуйста, три фирменных пирожных, — заказала Рикки. — Девочки, вы просто обязаны их попробовать! — Можно мне ещё горячий шоколад? — Кунико подергала Рикки за рукав. Ичиё в некотором трансе разглядывала меню, но резко опомнилась: — Нет, Куни, тебя нельзя. Аллергия, ты ведь помнишь? — Но ничего ведь не случится от одной чашки… Я пробовала ведь как-то когда была у Айи… — Ага, и потом молила меня дать тебе лекарства и не говорить об этом инциденте маме, — припомнила Ичиё. — Подумаешь живот немного поболел, — повела плечом Кунико. — Немного? — Я могу предложить вам что нибудь без шоколада, — услужливо отозвалась продавщица. — У нас в ассортименте есть несколько молочных коктейлей, они тоже очень вкусные. — Можно банановый? — Кунико в миг перестала изображать обиженку. — Мне пожалуйста клубничный, — попросила Рикки. — Тебе Ичиё? — Кофе. Капучино. Она толком не спала последние трое суток, заправляясь одним мерзким кофе из автоматов. Горький привкус до сих пор отдавал во рту, но пожалуй стоило влить в себя новую порцию кофеина. Горечь всё же успела довольно сильно опротиветь, поэтому вместо эспрессо Ичиё взяла разбавленный молоком капучино. Девушка уловила мимолётный взгляд Рикки в её сторону — Ичиё ведь раньше ненавидела кофе, никогда не заказывала его в кафе, предпочитала милкшейки или соки. Ичиё и сейчас этот напиток не полюбился, просто позволял хоть как-то функционировать. Продавщица, всё так же услужливо улыбаясь, сказала, что принесет заказ к столику и Рикки потащила сестёр к одному из диванчиков. Опустившись на мягкую обивку Ичиё на секунду показалось, что она сейчас отключится. Уют и тепло кафе приятно обволакивали тело, позволяя расслабиться и отдохнуть. Только вот сейчас Ичиё не могла позволить себе отдых. Она выпрямила спину, оторвавшись от такой мягкой спинки дивана. Мимолётно взглянула на большое окно, за которым время от времени сновали прохожие укутанные в разноцветные плащи и куртки. Середина ноября в этом году выдалась на редкость холодной и дождливой, хотя первые дни месяца не предвещали ничего подобного. Ичиё казалось, что она до конца жизни теперь будет ненавидеть это время года: серое, зябкое, забравшее слишком много. Она оторвала взгляд от окна, переводя его на потолок, где горели продолговатые светодиодные лампы, а затем на столешницу, цепляясь за узоры древесины и маленький скол, как раз рядом с Ичиё. Она задумчиво провела пальцем по неровной зазубринке. — Ваш заказ. Приятного аппетита, — перед Ичиё на столик опустились блюдце с пирожным и чашка с округлыми боками почти до краев наполненная ароматным кофе. — Какая прелесть! — пискнула Кунико разглядывая кремовые мордочки зверушек нарисованных на пирожных. Ичиё взглянула на практически беззаботных Кунико и Рикки и ей показалось, что всё снова хорошо. Что вот сейчас в кармане раздастся звонок телефона и мама попросит не гулять допоздна и обязательно пригласит Рикки на ужин. Но только вот звонок не раздастся. Надпись «мама» не высветится на экране. Больше н-и-к-о-г-д-а. На Ичиё опять нахлынула волна опустошения и она с тупым взглядом уставилась в тарелку. Вяло отковыряла ложкой кусочек пористого бисквита, почему-то стараясь не задеть мордочку кремовой зверушки, и отправила его в рот. Вкуса ожидаемо не почувствовала: с таким же успехом она могла жевать капустный лист или грубую ткань шторы. С усилием сглотнула вязкий, смешавшийся со слюной, бисквит. Она чувствовала как кусок медленно сползает вниз по пищеводу. Появилось острое желание побежать в уборную и засунуть два пальца в рот. — Невкусно? — по-своему истолковала её гримасу Рикки. — Переборщили с сахаром, — выдавила из себя Ичиё, силясь удержать внутри себя уже проглоченный бисквит. — Тебе же нравится сладкое, — вскинула брови Рикки. Ичиё действительно обожала сладости. Папа смеялся, что она готова продать за них душу. У неё в карманах всегда лежали ириски в хрустящих разноцветных обертках, а в ящике стола между тетрадей и блокнотов была припрятана шоколадка или упаковка воздушных зефирок. В чай она всегда клала несколько ложек сахара, а любимые блинчики щедро поливала сладким джемом или сиропом. Только вот сейчас сладкого не хотелось. Ничего не хотелось. — Если ты не будешь, я съём твоё, — Кунико потянула ручки к блюдцу Ичиё и передвинула его к себе. — А у тебя ничего не слипнется? — хихикнула Рикки. — Нэа, — возразила девочка, запихивая в рот огромный кусок бисквита. Ичиё облегчённо вздохнула. Хоть у кого-то хороший аппетит.

***

Тепло распрощавшись с Рикки у парадного, Ичиё с Кунико поднялись в квартиру. Когда Ичиё открыла двери на неё дыхнула образовавшаяся там пустота. Куда так быстро исчез пряный запах пышной выпечки, всегда доносившийся с кухни? Пройдя в квартиру Ичиё сразу пожалела, что не позвала Рикки на обед и что вообще, тогда, два года назад не уговорила подругу остаться жить с семьёй Хигучи, ведь тогда здесь было бы не так пусто. Должно быть такие мысли эгоистичны, ведь у Рикки своя жизнь, цели и мечты. Но смех и шутки Рикки снова давали почувствовать себя живой. Сейчас, попрощавшись с подругой Ичиё начало казаться, что себя она оставила там, на кладбище, у могилы родителей. Её душа осталась там, смотреть на проклятую табличку, а домой прибрело лишь безвольное тело. Ичиё тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли. У Кунико явно было приподнятое настроение, переодевшись она сразу побежала в свою комнату и начала копошиться с игрушками. Ичиё улыбнулась — хорошо быть ребёнком, дети абсолютно по другому всё воспринимают и не зацикливаются на плохих событиях. Девушка сняла куртку и направилась к себе в комнату. Она хотела как-то упорядочить то, что творилось у неё в мыслях и составить план на ближайшие несколько дней. Пытаться сделать это в голове — идея провальная, лучше попытаться набросать план в ежедневнике. Ичиё выдвинула ящик, в котором был блокнот и замерла. Поверх ежедневника лежал белый конверт — похожие она получила на похоронах от соболезнующих знакомых и коллег родителей. Но она точно не клала сюда один из них… — Ой, я совсем забыла! — пискнула вошедшая в комнату Кунико. — Рикки вчера ведь просила тебе передать, что она оставила конверт в ящике… Прости, пожалуйста, что я не сказала! — Ничего страшного, — Ичиё ласково потрепала сестрёнку по голове, на что та театрально скривилась. — Что будем на обед? — заискивающе поинтересовалась Кунико. — Ты уже проголодалась? Ты ведь съела два пирожных меньше часа назад, — улыбнулась Ичиё. — Растущему организму нужно много еды! — напыщенно заявила Кунико. — Пфф, хорошо, растущий организм, иди на кухню, достань лапшу из шкафа, сейчас приготовим. Кунико кивнула и умчалась на кухню. Ичиё вскрыла конверт и ошарашенно замерла. Не веря собственным глазам пересчитала в руках купюры… Слишком большая сумма… Нет, не нереальная, но… Где Рикки взяла такую? Подруга никогда не делилась какая у неё зарплата, но Ичиё не думала, что официантам в кафе платят очень много… К тому же Рикки нужно было каждый месяц платить за съем квартиры, не говоря уже про другие бытовые затраты. Вряд-ли такие деньги водятся у неё в кошельке… Неужели Рикки положила в этот конверт свои сбережения? Тогда это…чертовски неправильно. Ичиё схватилась за телефон, быстро набирая номер Рикки, из трубки почти сразу послышалось вальяжное «алло?». — Рикки! Я… Послушай… — О, Кунико вспомнила про конверт? — тут же догадалась подруга. — Да, и я… Чёрт возьми, Рикки не стоило, это ведь… Сколько здесь твоих зарплат? Не нужно было столько… Вообще не нужно было! — смущённо пробормотала Ичиё, это неправильно, что подруга отдаёт ей свои деньги… Даже в такой ситуации… — Ээй, Ичиё так говорить очень невежливо вообще-то! Никто не обсуждает содержимое конвертов! — Рикки изобразила нравоучительный тон. — Да, но… Рикки, ты не обязана была… — Да, не обязана, — прямо подтвердила Рикки. — Но я хочу помочь, Ичиё. И я знаю, что вам сейчас будут нужны деньги — счета не оплатят сами себя, а продукты не появятся сами собой в холодильнике, а чтобы найти работу тебе может понадобиться время. Только не начинай сейчас снова отнекиваться и оправдываться, пожалуйста! Именно это Ичиё и хотела сделать. — Но Рикки… — Мы ведь семья, — мягко оборвала её подруга. — Всегда поможем друг другу, доверимся и всё такое. И если тебе ещё что-то будет нужно, просто скажи, о’кей? Мы тут же это решим! Ну… Или подумаем как решить, — засмеялась Рикки. — Хорошо… Спасибо, Рикки… Правда, спасибо! На другой стороне провода послышался добродушный смешок: — Не за что, Ичиё.

***

— Кунико, пожалуйста, поторопись, а то опоздаешь в первый же день. Кунико что-то неразборчиво пробурчала, ковыряя вилкой омлет. Ичиё знала, что омлет был не очень. Девушка была не сильна в готовке, как бы ни старалась мама научить её этому хитроумному делу, у Ичиё всё равно рагу постоянно подгорало, суп убегал, а тесто на пирог оставалось сырым, даже если проводило в духовке полдня. — Я наелась, — Кунико отодвинула тарелку. Она не съела даже четверти, просто расковыряла омлет на маленькие кусочки, создавая иллюзию, что содержимого в тарелке уменьшилось. Ичиё вздохнула, она не хотела заставлять сестру есть её никудышную стряпню. — Иди пока одевайся. Не забудь шарф. На улице холодно, — пробормотала девушка, забрав со стола тарелку и безжалостно соскребла горелый омлет в мусорное ведро. Засунув тарелку в раковину, Ичиё устало подумала, что помоет её позже и пошла в прихожую. Кунико, пыхтя, пыталась завязать шнурки ботинок. Ичиё взглянула на усердия младшей с измученной улыбкой и сняла с вешалки бежевое пальто. — Ты тоже идёшь? — спросила Кунико, натягивая куртку. — У тебя ведь пары сегодня начинаются к полудню. — Я провожу тебя до школы, — кивнула Ичиё, попав в рукав только с третьего раза. Состояние ни к чёрту, нужно всё-таки нормально поспать. Хотя бы попытаться. Возможно стоит попробовать какой-то успокоительный чай. — Но я всегда ходила сама, школа ведь недалеко, — возразила Кунико, запихивая длинный шнурок внутрь ботинка, у неё так и не получилось их завязать. — Давай я поправлю, — Ичиё наклонилась, завязывая аккуратные бантики на двойной узелок, чтобы точно не развязались пока Кунико в школе. — Не стоит со мной идти, — надулась Кунико. Пока Ичиё запирала дверь квартиры. — Мне нужно поговорить кое о чем с твоим классным руководителем. — Из-за меня? — ойкнула Кунико. — На меня жаловались? — Нет, это… — старшая Хигучи осеклась. — А что, есть на что жаловаться? — Нет, — загадочно улыбнулась девочка. Ичиё улыбнулась в ответ. Сестрёнка явно что-то натворила, но вникать в школьные приключения Кунико у Ичиё сейчас просто не было сил. Оказавшись на улице, Ичиё спрятала руки в карманы пальто — погода так и не наладилась, всё ещё было холодно, сыро и зябко. Это теперь навсегда? Люди в такую погоду видимо избегали выходить на улицу, прятались в теплых домах, офисах и автомобилях, по тротуарам спешили только закутанные в шарфы школьники. — Ичиё, ты идёшь в школу из-за… Из-за родителей? — тихо спросила Кунико, пряча глаза. — Да, — просто кивнула Ичиё. — Нужно поговорить с администрацией, что теперь я твой опекун. Какое-то время они шли молча: Кунико пинала подвернувшийся под ногу камушек, а Ичиё пыталась сосредоточиться на свалившихся на неё делах, но в мысли упрямо лезла лишь мягкая кровать, ждавшая её дома. — Кунико! — раздался рядом восторженный писк и через секунду младшую Хигучи едва не сбила с ног девочка в школьной форме. — Я так соскучилась! — Айя, как ты себя ведёшь! — окликнул девочку, вышедший из подъезда ближайшего дома, мужчина. Ичиё мысленно поморщилась от звука его голоса, но тем не менее выдавила из себя сухое приветствие: — Здравствуйте, господин Кода, Айя. Мужчина ограничился кивком, а девочка защебетала радостное: «Привет, Ичиё». Рохан Кода был коллегой её отца. Высокий и жилистый, с трёхдневной щетиной на землистого цвета лице, но в свежевыглаженной рубашке — господин Кода создавал в глазах Ичиё исключительно неприятное впечатление. Вечно угрюмый и раздражительный он, казалось, мог испортить своим присутствием даже самую теплую и душевную компанию. Ещё ребёнком Ичиё ненавидела те редкие дни, когда этот человек заходил к ним домой занести какие-то бумаги отцу или просто пообедать. Ичиё казалось, что пока господин Кода сидел на кухне, на стенах разрасталась невидимая плесень. А когда он уходил, у девушки было острое желание посыпать солью стул, на котором он сидел, и коврик у двери, на котором мужчина задержался чуть дольше минуты одевая куртку, а посуду, к которой он прикасался, так вообще выбросить. Когда Ичиё поделилась своей неприязнью к господину Коде с мамой, та лишь сказала, что дочь слишком строга и предвзята. «У господина Коды не так давно умерли супруга и старшая дочь. Ему очень тяжело и он всё ещё скорбит», — сказала мама. — «Ты должна с уважением относиться к горю человека и не выдумывать всякие глупости». Как ни странно, после этих слов, никакого сочувствия к господину Коде у Ичиё не появилось. Сочувствия к его почившим жене и дочери — да, подумать только жить под одной крышей с таким…отравленным человеком. Сочувствия к самому господину Коде — ни капли. «Мне, кажется, он сам угробил свою семью», — хмыкнула Рикки, после того как случайно пересеклась с Кодой: тот зашёл аккурат тогда, когда Рикки осталась у семьи Хигучи на обед. Не трудно предположить, что знакомство у этих двоих не заладилось: мужчину знатно перекосило при одном лишь взгляде на шевелюру Рикки — на тот момент ярко-розовую (подруга как раз недавно обновила покраску, поэтому цвет был особенно насыщенным). После этого господин Кода, обычно не особо разговорчивый, прочел всем присутствующим лекцию о традиционных ценностях, нарекая, что нынешние подростки стали слишком развратными и забыли о традициях. Что естественно вызвало бурную реакцию у Рикки, которой палец в рот не клади- дай с кем нибудь поспорить. Особенно, если этот кто-то — взрослый с полярным ей мировоззрением. «Боже, неужели ты думаешь…», — побледнела Ичиё, представляя, как Кода хладнокровно заносит кухонный нож над своей женой или наводит на неё прицел служебного пистолета. «Нет, я не думаю что он зарезал их и закопал трупы в саду или что-то в этом духе», — возразила Рикки. — «Просто дыша с ним одним воздухом можно задохнуться. А его близкие терпели его присутствие больше десяти лет — не удивительно, что они не выдержали». Ичиё не могла не согласиться: живи она под одной крышей с господином Кодой, тоже наверняка бы зачахла от источаемого им яда. Один раз на тренировке в тире, в компании отца и его друзей, после того как Ичиё двенадцать раз подряд попала в десятку, Кода сухо похвалил её. Хотя Ичиё не назвала бы эти слова особо приятными. «Хорошо стреляешь, как для женщины». Звучало как небрежно брошенное оскорбление. Читай между строк: «Ты хорошо стреляешь, как для той, кому место лишь за кухонной плитой и в постели мужчины». Ичиё тогда с радостью бы пустила Коде пулю в голову, вместо благодарности за «похвалу». После похорон родителей Кода был ей особенно противен. На церемонии он предъявил ей претензию, что Кунико не присутствует на прощании. По его словам отсутвие кого-то из родственников — большое неуважение к усопшим. Ичиё тогда вспылила: её сестра лежала дома с температурой под присмотром Рикки. Это Ичиё должна была сейчас остаться с младшей сестрёнкой, а не стоять у закрытых гробов уже мёртвых родителей. Да и не нужно Куни всё это видеть, не нужно, хватит того что Ичиё пережила этот кошмар — эти сочувствующие взгляды и пустые слова за них двоих. Пусть хотя бы сегодня она оградит Кунико от всего этого. Ичиё приготовилась пылко высказать Коде всё, что о нем думает, но у того внезапно сделалось отсутствующее лицо, и он поспешно извинившись, отошёл к кучке коллег. Ичиё тогда не стала вникать в причины странного поведения господина Коды, просто порадовалась, что не нужно больше смотреть на его опротивевшую персону. Но по иронии судьбы: младшая дочь господина Коды — Айя — была одноклассницей и лучшей подругой Кунико. Айя была полной противоположностью своего отца, она немного напоминала уменьшенную версию Рикки. Даже волосы у младшей Коды яркие, как у Рикки — только вот не крашеные, а натурально рыжие. Ичиё могла поклясться, что господин Кода на дух не переносил младшую дочь: начиная от кончиков криво зашнурованных ботинок до макушки ярко-рыжих волос. То, как он смотрел на неё: так не смотрят на своего ребёнка, так смотрят на бракованную вещь, которую по каким-то причинам не могут выбросить и теперь она мозолит глаза своей инаковостью. — У вас сегодня контрольная по математике, не завали её. Я на работу, — сухо сказал Кода дочери и собрался уже уходить, но вдруг повернулся к сестрам Хигучи. — Сочувствую. Мне искренне жаль, что так произошло с вашими родителями. Ваш отец… — Кода почему-то замялся. — Нориёси был очень хорошим человеком, который чтил справедливость и докапывался до правды любой ценой. Ичиё кивнула, открой рот — не удержалась бы от такой несвойственной ей колкости. Ичиё показалось, что Кода хотел сказать ещё что-то, как-то чересчур внимательно всматривался в Ичиё, словно взвешивая, поймет ли она его слова, но в конце концов бросил лишь дежурное: — Мне жаль. «Мне не нужна ваша жалость», — подумала Ичиё, глядя испепеляющим взглядом в спину уходящему Коде.