le meilleur ange

      Когда на следующее утро Тэхён поднялся с постели, в его чертах едва ли можно было разглядеть черты счастливого жениха. В глазах Чонгука он предстал человеком, внезапно повзрослевшим на несколько лет; его лицо утратило ту мальчишескую мягкость и безотчетную нежность, которые отныне уже никогда не вернутся к нему в прежнем блеске. Он был немногословен, совершая свои приготовления с отрешенным, механическим видом, выдававшим предельную сосредоточенность на чем-то внутреннем. Чонгук молча помогал ему, а когда всё было закончено, подвел его к зеркалу.              — Вот! — произнес он. — Взгляни на общий эффект; полагаю, ничего более не требуется.              — Я сам на себя не похож, — отозвался Тэхён после беглого и равнодушного осмотра своего отражения.              — На всех свадьбах, что мне довелось видеть, — заметил Чонгук, — женихи были бледны и суровы, а невесты — пунцовы и трепетны. Ты не станешь исключением из правил. И всё же это событие столь торжественно и роково, что я… не пойми меня превратно, Тэхён… я почти желаю, чтобы венчание не состоялось сегодня.              — Чонгук! — воскликнул Тэхён. — Позволь мне верить сейчас, хотя бы в это последнее мгновение, что всё к лучшему! Если бы ты только знал, какой тесной, ограниченной и скованной была моя жизнь, и сколь долгожданное освобождение уже пришло вместе с этой… этой любовью! Быть может, мой брак — это дерзкий риск, но это риск, который я обязан принять. И никакие последствия этого шага никогда не встанут между нами!              — Верно. И мне не следовало произносить ни слова, способного посеять сомнение. Возможно, твое освобождение, как ты верно его называешь, может быть достигнуто только этим путем. Моя жизнь была настолько иной, что я бессознательно ставлю себя на твое место, вместо того чтобы попытаться взглянуть на мир твоими глазами. В мой следующий приезд в Ковентри я обязательно навещу тебя; надеюсь, твоя Ери будет так же готова принять во мне друга, как я готов обрести его в ней. Смотри, экипаж уже у дверей. Тебе лучше прибыть немного раньше назначенного часа. Возьми с собой лишь мои добрые пожелания и молитвы о твоем счастье. А теперь — да благословит тебя Бог, Тэхён!              Экипаж тронулся. Тэхён, облаченный в парадный свадебный костюм, болезненно ощущал на себе любопытные взгляды прохожих и в какой-то момент порывисто задернул шторки. Но тут же, в порыве нетерпеливого самобичевания, он отдернул их назад, опустил окно и подставил разгоряченные щеки свежему воздуху. Вскоре он достиг цели; нанятый для торжества официант впустил его в дом прежде, чем тот успел более пяти секунд пробыть под прицелом глаз, следивших за ним из окон соседних домов.              В гостиную, шелестя пурпурными атласами, вплыла Элиза. Она была столь искусно принаряжена, что казалась едва ли старше собственного портрета. Быстрым взором она оценила его облик и, оставшись довольной, приблизилась; в противном случае он вряд ли удостоился бы того скупого, сухого поцелуя, которым она его одарила.              — До срока еще полчаса, — произнесла она, — но вам присуще обычное нетерпение жениха. Я к этому привыкла. Господин Блессинг всё еще у себя; он только приступил к повязыванию кембрикового галстука, а это дело небыстрое. Он не может забыть, что в юности славился безупречным умением завязывать узлы. Клементина, — обратилась она к вошедшей в комнату дочери, — невеста полностью готова?              — Остались только перчатки, — ответила Клементина, протягивая Тэхёну три четверти своей ладони для формального рукопожатия. — И еще она никак не решит, какие серьги надеть.              — Полагаю, мы могли бы рискнуть, — заметила Элиза, — поскольку в данном случае строгих правил не существует, и позволить господину Киму увидеть свою невесту. Возможно, его вкус поможет ей сделать окончательный выбор.              Вслед за тем она повела Тэхёна вверх по лестнице и после недолгого, заговорщицкого шепота за дверью, впустила его в комнату. И он, и Ери замерли в обоюдном изумлении от того, сколь разительная перемена произошла в их облике: он казался старше, бледнее, облеченный в броню суровой и чинной осанки; она же — моложе, ярче, словно налитая весенними соками, свежая, с прелестнейшим розовым румянцем, расцветшим на щеках. Сияние её волос спорило с блеском белого атласа, который окутывал её стан, придавая грацию каждой линии; её шея и плечи были тонки, но едва ли кто-то осмелился бы назвать их костлявыми. Даже природная узость её губ теперь терялась за их живым коралловым цветом и той нервной, трепетной жизнью, что теплилась в их уголках. В это мгновение она была воистину прекрасна, и любой незнакомец, не колеблясь, счел бы её совсем юной.              Она взглянула Тэхёну в лицо с улыбкой, в которой еще сквозила призрачная тень девичьей робости. Более искушенный жених мгновенно разгадал бы этот немой призыв и воскликнул: «О, как ты дивно хороша!» Тэхён, по правде сказать, тоже ощутил некое облегчение, но он не понимал его природы и не смог бы облечь его в слова, даже если бы от этого зависела его жизнь. Он лишь неотрывно следил за ней взглядом, и Ери, казалось, была вполне удовлетворена такой формой признания.              Элиза тем временем изучала подвенечный наряд суровым, критическим взором профессионального ценителя, то расправляя складку, то разглаживая кружево, пока не убедилась, что придраться более не к чему. Затем, когда украшение жертвы было завершено, она опустилась на стул и предалась умеренному плачу.              — О, мама, попытайся взять себя в руки! — воскликнула Ери, и в её голосе промелькнула едва уловимая нотка нетерпения. — Ведь всё еще только начинается.              Внизу раздался дверной звонок.              — Это, должно быть, твоя тетя, — произнесла Элиза, осушая глаза. — Моя сестра, — пояснила она, поворачиваясь к Тэхёну, — госпожа Уоллиш, с господином Уоллишем, двумя их сыновьями и дочерью. Он занят в… скажем так, в кожевенном ремесле, что забросило их в совершенно иной круг общения; но, поскольку в этом городе у нас нет более близких родственников, они будут присутствовать на церемонии. Говорят, он сказочно богат. Я не имею возможности это проверить, но, судя по его свадебному дару для Ери, верится в это с трудом.              — Мама, ну к чему об этом упоминать?              — Я лишь желаю просветить господина Кима. Шесть пар обуви! — и, разумеется, все по одному образцу; а ведь мода может перемениться уже через год!              — В деревне обувь не подвластна капризам моды, — вставил Тэхён, пытаясь сгладить неловкость.              — Вот именно! — подхватила Ери. — Подарок дяди Уоллиша кажется мне на редкость практичным.              Элиза лишь выразительно посмотрела на дочь, предпочтя хранить молчание.              В комнату вошел господин Блессинг — лицо его багровело, но кембрик вокруг шеи сиял торжеством. Он тщетно пытался втиснуть свои пухлые ладони в перчатки девятого размера. Вместе с ним в помещение ворвался густой, удушливый запах скипидара или бензина.              — Элиза, — прохрипел он, — тебе нужно срочно найти мне одеколон. Этот амбре, оставшийся от моего… моего средства от ревматизма, всё еще слишком ощутим. Пожалуй, пачули подошли бы лучше, если бы не были столь излюбленным ароматом парвеню.              Вошла Клементина, чтобы доложить: экипаж священника только что причалил к дверям. Господина Блессинга поспешно спровадили вниз; по пути он усердно окроплял жидким благоуханием свои перчатки и воротник сюртука. Вскоре за ним последовали Элиза и Клементина.              — Ери, — негромко произнес Тэхён, когда они остались наедине в звенящей тишине комнаты, — думала ли ты о том, что это — на всю жизнь?              Она вскинула на него взгляд, озаренный нежной улыбкой, но нечто в его лице заставило этот свет замереть на её губах.              — До этого момента я жил в неведении, — заговорил он, и голос его звучал глухо, словно пробиваясь сквозь пласты долгого молчания. — В невинности и полном неведении. Отныне я изменюсь куда сильнее, чем ты, и спустя годы перед тобой может предстать совсем иной Тэхён, нежели тот, чье имя ты примешь сегодня. Если ты любишь меня той любовью, на которую я притязаю, — любовью, что крепнет и прирастает каждым новым знанием и крупицей опыта, — в нашей жизни не будет места раздору. Нам обоим должно быть милосердными и чуткими друг к другу; мы знакомы лишь миг, и нам еще слишком многое предстоит постичь.              — О, Тэхён! — прошептала она с оттенком мягкого упрека. — Я разгадала твою суть в то самое мгновение, когда впервые тебя увидела.              — Искренне надеюсь на это, — серьезно отозвался он, — ибо тогда ты сумеешь разглядеть её нужды и поможешь мне их восполнить. Но, Ери, между нами не должно лечь ни тени сокрытого: ничего нельзя оставлять про запас. Я не признаю любви без безраздельного доверия. Я должен становиться ближе к тебе, а ты — ко мне, беспрестанно, иначе…              Он осекся; время было не слишком подходящее, чтобы облекать в слова ту мрачную мысль, что зародилась в его сознании. Ери бесшумно скользнула к нему, обвила руками его талию и прильнула головой к его плечу. В этом молчаливом жесте было больше красноречия, чем в любых клятвах: он дышал покорностью, преданностью и готовностью вверить свою судьбу в его руки. И ни один мужчина на его месте не истолковал бы это иначе. Нежность, та самая, которой до сих пор словно недоставало его чувству, вкрадчиво окутала его сердце, и затаившаяся в глубине тревога начала медленно таять.              На лестнице послышался шелест тканей; в дверях возникли Клементина и мисс Уоллиш.              — Господин Боуг прибыл, — прошептала сестра, — и мама считает, что вам пора спускаться. Вы окончательно готовы? Не думаю, что тебе понадобится нюхательная соль, Ери, но флакон лучше держать в левой руке: от невест ждут некоторой нервозности.              Она издала легкий смешок, подобный журчанию ручья, но Тэхён невольно содрогнулся от этого звука, почувствовав внутренний холод.              — Что ж, пойдем? Фанни и я (простите: господин Ким — мисс Уоллиш) пойдем впереди. Мы встанем чуть поодаль, раз уж шаферов нет. Помни — в самый конец комнаты!              Они плавно поплыли вниз, шурша юбками, а венчающаяся чета последовала за ними. Священник, господин Боуг, внезапно прервал свое велеречивое замечание о погоде и, встав в центре комнаты, приготовился их встретить. Прочие члены обеих семей сидели на своих местах, погруженные в глубокое молчание.              Тэхён слушал вступительные слова, обряд и заключительное благословение словно в бреду. Его губы раскрывались механически, и чей-то голос, не вполне похожий на его собственный, произнес роковое «Да» в положенное время; однако, воссоздавая эти мгновения позже, он так и не смог припомнить ни одной отчетливой мысли или надежды, промелькнувшей в тот миг в его уме. С того момента, как он переступил порог комнаты, и до того, как его руку неистово затряс господин Блессинг, в его памяти зияла пустота.              Конечно, не обошлось без слез, но сквозь них сияли лучи поздравлений, и ничья душа не омрачилась печалью. Мисс Фанни Уоллиш звучным шепотом заверила новобрачных, что никогда не видела более милой свадьбы, а её мать, дородная и простодушная женщина, подтвердила: «Да, вы оба держались чудесно!» Затем было предъявлено и подписано свидетельство о браке, и гости принялись за вино и угощения, дабы набраться сил перед официальным приемом.              Пока не прибыли первые гости, госпожа Блессинг беспокойно сновала по залу, а взгляд её то и дело приковывался к окну. Внезапно три или четыре экипажа с грохотом подкатили к дому, и Тэхён услышал, как она шепнула мужу: «Вот и они! Это будет успех!» Вскоре крохотная комната наполнилась невыносимой теснотой, и представления посыпались столь стремительно, что Тэхён окончательно потерял нить происходящего. Ери же знала каждого и приветствовала всех с пленительной грацией, принимая поцелуи разряженных девиц и комплименты юношей со слабовольными ртами и скошенными подбородками.              В разгаре этого праздничного столпотворения господин Блессинг с величественным взмахом руки, словно дирижер, управляющий оркестром тщеславия, представил «господина коллектора Твайнинга», «господина инспектора Нобба» и «господина оценщика Герриша». Каждый из них приветствовал Тэхёна с той елейной, почти приторной сердечностью, которая так часто служит маской для холодного безразличия. Двери столовой распахнулись, и эта триада высокопоставленных сановников препроводила новобрачных к столу. Слуги с лихорадочной быстротой извлекали бутылки шампанского из ведер со льдом, а господин Блессинг с видом алхимика принялся помешивать и пробовать на вкус содержимое огромной чаши с пуншем.              Коллектор Твайнинг произнес отточенную, изящную речь, провозгласив тост за здоровье молодых, сдобрив его каламбуром на девичье имя невесты; шутка была встречена с таким восторгом, будто её слышали впервые в истории человечества. Окрыленный успехом коллеги, господин инспектор Нобб счел своим долгом повторить тот же каламбур, когда пришел черед пить за родителей новобрачной. Поскольку энтузиазм собрания не утихал, господин оценщик Герриш извлек из той же игры слов третью вариацию, предлагая тост «За дам». Наконец, господин Блессинг, чьи чувства в этот миг якобы взяли над ним верх — так что ему пришлось прибегнуть к помощи платка, благоухающего одновременно бензином и одеколоном, — разразился ответным словом. Он вплел имена коллектора и инспектора в свою тираду с такой находчивостью, которую присутствующие сочли не иначе как озарением гения.              Его финал вызвал особое восхищение.              — В этот счастливый час, — провозгласил он, — здесь представлены сами столпы национального могущества и процветания. Мой зять, господин Ким, — благородный образец нашего земледельческого сословия, вольный американский йомен; моя дочь же, если мне будет позволено сказать это в окружении стольких лучистых глаз и цветущих лиц, — истинное дитя города, этого воплощения энергии и предприимчивости нации. Союз этих двух начал есть само движение нашей жизни. Город отдает деревне так, как океан посылает облака к горным истокам; деревня же возвращает долг городу так, как реки стремятся обратно в океан. («Восхитительно!» — воскликнул господин коллектор). И высшая честь для нас — присутствие здесь стражей той политической системы, под сенью которой одинаково процветают и город, и долы. Крылья нашего орла должны сегодня простереться над этим благословенным домом, ибо здесь собрались те могучие Когти, что хранят и оберегают его сокровища!              За здоровье «Когтей» выпили с неистовым воодушевлением. Господина Блессинга осыпали поздравлениями за его красноречие; молодые люди почитали за честь коснуться своими бокалами его бокала, и каждое такое касание требовало немедленного восполнения содержимого. К моменту отбытия гостей дно чаши с пуншем было уже почти обнажено.              Когда Тэхён спустился вниз в дорожном костюме, он застал гостиную опустевшей; лишь увядшие листья, лепестки цветов, крошки торта и смятые визитные карточки, рассыпанные по ковру, напоминали о недавнем вихре суеты. В столовой господин Блессинг с ослабленным галстуком курил сигару у открытого окна.              — Иди же сюда, зять! — крикнул он. — Хлебни еще пунша перед дорогой.              Тэхён вежливо отказался, сославшись на то, что не привык к подобным напиткам.              — Всё прошло как по маслу! — продолжал Блессинг. — Коллектор был в восторге. Кстати, когда прибудете сегодня вечером в Нью-Йорк, поезжайте прямиком в «Сент-Джером». Он телеграфировал, чтобы для вас зарезервировали лучшие апартаменты для новобрачных. Скажи Ери, она не забудет. У этой девчонки чертовски острый ум. Если ты позволишь ей направлять себя в твоих операциях…              — Папа, что это ты такое говоришь обо мне? — спросила Ери, стремительно входя в комнату.              — Только то, что ты дьявольски умна, и сегодняшний день — тому доказательство. Ким теперь один из нас, и я могу поведать ему о его удаче. Он глуповато подмигнул и рассмеялся; Тэхён перехватил умоляющий взгляд жены и послушно вышел к теще в гостиную.              Ери легко и быстро прикрыла дверь.              — Папа, — прошептала она с резкой, гневной интонацией, — если ты не в состоянии связно изъясняться, лучше держи язык за зубами. Что Тэхён подумает о мне, слушая тебя?              — То, что он всё равно подумает через какое-то время, — угрюмо огрызнулся он. — Ери, ты вела тонкую игру и вела её мастерски, но ты еще плохо знаешь мужчин. Он не всегда будет тем невинным, кротким агнцем, каким кажется сейчас, пощипывая цветочки из твоих рук. Погоди, когда он потребует корма покрепче, — посмотрим тогда, пойдет ли он за тобой!              Она стояла, потупив взор, бледная и суровая. Внезапно одна из её перчаток лопнула на тыльной стороне ладони.              — Папа, — произнесла она наконец, — как жестоко говорить мне такие вещи сейчас, когда я покидаю твой дом.              — И то правда! — воскликнул он, мгновенно впадая в слезливое раскаяние. — Я чудовище! Они так хвалили мою речь… коллектор был так впечатлен мною… наговорили столько приятностей, что… я не совсем твердо стою на ногах. Не забудь про «Сент-Джером»; покои заказаны, и я прослежу, чтобы Мумм тиснул хвалебную заметку в «Вечернем Меркурии». Ах, если бы ты была рядом и запомнила мою речь за меня… О, как мне будет тебя не хватать! Как будет не хватать!              С этими словами господин Блессинг, нежно обняв дочь, увлек её к остальным домочадцам. Экипаж уже замер у порога, и возница был поглощен хлопотами с тяжелыми дорожными сундуками. Повсюду сновали люди, собирая ридикюли и бесчисленные свертки — Тэхёну казалось, что их набралось какое-то невероятное, почти пугающее количество, — и наконец прозвучали последние прощальные слова.              Когда они мерно покатили по улицам в сторону вокзала, Ери склонила голову на плечо мужа. Издав долгий, протяжный вздох, в котором слышалось облегчение измученного путника, она произнесла:              — Наконец-то все наши обязательства перед светом исполнены, и мы можем ненадолго обрести покой. Впервые в жизни я чувствую себя свободной… и этим освобождением я обязана тебе!              Тэхён отвечал ей словами, исполненными ликования и нежности; он и сам был безмерно признателен судьбе за то, что этот изнурительный, лихорадочный день подошел к концу. Однако, пока поезд уносил их прочь от города сквозь золотистое марево октябрьских пейзажей, в его памяти то и дело всплывали серьезные, темно-карие глаза Чон Чонгука, сиявшие теплом, что было куда глубже и жарче простой братской привязанности. И Тэхён всем своим существом ощущал, как верные мысли Чонгука следуют за ним по пятам в эту новую, неизведанную жизнь.       

***

             Бывают такие дни, когда солнце восходит медленно, еще до своего появления наполняя туманный воздух рассеянным, призрачным светом; когда земля становится светящейся в тишине широкого, безветренного утра; когда ближние предметы сияют и искрятся, а дали тают в тусклом фиолете и золоте. В такие часы флюгер неизменно указывает на юго-запад, а кровь человека не чувствует ни жара, ни холода — лишь первозданную свежесть той совершенной температуры, в которой стираются границы плоти, и пульс отдельной жизни начинает биться в унисон со всем живым миром. Но вскоре мгла, вместо того чтобы истончиться и превратиться в лазурь, начинает постепенно густеть, наливаясь свинцовой серостью; флюгер ползет к югу, замирая на юго-востоке при резких, коротких порывах ветра; горизонт темнеет. И освобожденный дух, еще недавно паривший в вышине, вновь уползает в свою старую келью одиночества, лишенный безрассудного восторга и уже предчувствующий ту безнадежную тоску, что всегда приходит вместе с восточным ветром и зябким дождем.              Нечто подобное — некая метаморфоза атмосферных влияний — сопровождало и свадебное путешествие Тэхёна. Мягкое, магическое сияние его новой жизни тускнело день за днем; синева его небес становилась всё холоднее и безжизненнее. И всё же он не мог сказать, что его жена изменилась: она неизменно была готова одарить его улыбкой, нежной фразой или очередным заверением в своей жажде тишины, покоя и простой, естественной жизни, вдали от условностей и притязаний Света. Однако, вглядываясь в бледный, желтовато-коричневый омут её глаз, он не видел там никакой глубины под твердой, прозрачной поверхностью. То же самое происходило и с её натурой. Тэхён мучительно пытался проникнуть за фасад её слов, повторение которых становилось всё труднее не находить утомительным; он жаждал нащупать живой источник её характера или чувств, но не находил ничего. Было бесполезно напоминать себе, что до свадьбы он вполне довольствовался этими фразами, наделяя их собственной страстной интерпретацией, не зависящей от её воли. Долг перед ней оставался прежним — ведь она его не обманывала.              С другой стороны, Ери была столь нежна и ласкова, насколько он мог только пожелать. Порой он даже предпочел бы менее бесхитростное проявление её чувств; однако она игриво настаивала на том, чтобы на каждой остановке им предоставляли лучшие покои на правах новобрачных, и порой проявляла капризную досаду, если ей казалось, что им оказано недостаточно почтения. Тэхён с радостью избежал бы этой исключительности, предпочитая смешаться с прозаической толпой, но она не позволяла ему даже надеяться на это.              — Молодоженов всегда узнают, — говорила она, — и над ними только смеются, когда они пытаются разыгрывать из себя старую чету. Почему бы не быть честными и искренними, почему бы не пойти навстречу тому сочувствию, которое, я уверена, каждый испытывает к нам?              На это ему нечего было возразить, кроме того, что требовать к себе особого внимания — вещь малоприятная.              — Но это наше право! — таков был её неизменный ответ.              В какой бы вагон поезда они ни входили, Ери умудрялась в кратчайшие сроки дать понять остальным пассажирам, в чем заключается цель их поездки. Но делалось это с такой кажущейся бессознательностью, с такими невинными, импульсивными проявлениями своего счастья рядом с ним, что он в глубине души не мог обвинить её в намеренном создании того дискомфорта, который он испытывал под пристальным взором любопытных глаз. Тэхён мог бы приучить себя терпеть это внимание, будь оно неизбежным; но подозрение, что он обязан этим именно ей, превращало его в нарастающее раздражение. И всё же, когда дневной путь подходил к концу и они оставались вдвоем в своих покоях, она придвигала скамеечку к его ногам, клала голову ему на колено и говорила:              — Теперь мы можем болтать о чем угодно — никто не смотрит и не слушает.              В такие мгновения он терялся в догадках: не было ли это болезненным отголоском его прежней, почти патологической застенчивости, сделавшей его чрезмерно восприимчивым к её манерам? Это сомнение даровало ему дополнительную силу самообладания; он твердо решил быть более скупым и осторожным в своих суждениях, пообещав себе впредь изучать людей с той пристальностью, к которой прежде не привык. Ери же не имела ни малейшего подозрения о том, какие бури бушуют в его душе: она принимала как нечто само собой разумеющееся, что его натура осталась такой же мелководной и прозрачной, какой показалась ей при их первом знакомстве.              Спустя почти две недели эта призрачная, кочевая жизнь подошла к концу. Они вернулись в город на один день, прежде чем окончательно отправиться в тихую гавань фермы. Особняк Блессингов встретил их с распростертыми объятиями, однако, вопреки радушию, в самом воздухе дома чувствовалось нечто гнетущее. Лицо Элизы казалось испитым и изможденным от забот, Клементина выглядела откровенно недовольной, а господин Блессинг пребывал в настолько меланхоличном расположении духа, насколько это вообще было возможно для столь непотопляемого политика.              — Что стряслось? Надеюсь, папа не лишился своего места? — вполголоса осведомилась Ери у матери.              — Лишился места! — громко воскликнул господин Блессинг, чей слух в подобных вопросах был обострен. — Посмотрел бы я, как пойдет сбор таможенных пошлин без моего участия. Но человек может сохранить свое кресло и при этом потерять и дом, и кров.              Клементина мгновенно исчезла, Элиза последовала за ней, прижимая платок к глазам, а Ери поспешила вдогонку с криками: «Мама! Дорогая мама!»              — Это всё только из-за них, — произнес господин Блессинг, указывая пальцем на дверь и обращаясь к Тэхёну. — Мужчина с характером никогда не падает духом, сэр; но женщины, как вы со временем убедитесь, приходят в смятение при малейшем ударе судьбы.              — Могу ли я спросить, что именно произошло?              — Деликатное отношение к вам, — ответил Блессинг, — советовало бы мне скрыть это, но мой долг вашего тестя не оставляет мне иного выбора. Наши человеческие чувства побуждают нас показывать лишь светлую сторону жизни тем, кого мы любим; однако принцип — совесть — велит нам не замалчивать тени. Я лишь один из многих миллионов жертв ошибочного суждения. Дело обстоит просто; я опущу некоторые юридические тонкости, касающиеся распоряжения имуществом, которые могут быть вам не знакомы, и изложу факты в самой доступной форме. Ценные бумаги, которые я оставил в качестве залога под ссуду — сумма, надо сказать, весьма незначительная — крайне неожиданно обесценились. Но это временно, о чем знает весь рынок! Если я буду вынужден продать их в такой злосчастный момент, я потеряю львиную долю своих и без того скромных средств; если же я сохраню их, они со временем неизбежно вернут свою полную стоимость.              — Тогда почему бы не сохранить их? — спросил Тэхён.              — Сумма, выданная под залог, должна быть возвращена, а случилось так — рынок сейчас крайне стеснен в средствах — что ни у кого из моих друзей нет свободных денег. Разумеется, когда их собственные векселя вовсю гуляют по улицам, я не могу просить их поддержать мои еще на три месяца, а это — всё, что мне необходимо. Хорошее поручительство — вот и вся моя нужда; ведь любому, кто знаком с ликом рынка, ясно, что до истечения трех месяцев наступит великий подъем.              — Если это не слишком большая сумма… — начал было Тэхён.              — Всего тысяча! Я знаю, что вы хотели сказать, это совершенно естественно, и я глубоко это ценю, ибо, поменяйся мы местами, я поступил бы точно так же. Но, хотя это лишь пустая формальность, временная фикция, имеющая, впрочем, силу реальности — и потому, что касается лично вас, я был бы совершенно спокоен — всё же это может навлечь на меня бесчестные подозрения! Могут сказать, что я воспользовался вашим вхождением в мою семью, дабы завлечь вас в денежные сети. Сумму могут преувеличить, обстоятельства — исказить… нет, нет! Уж лучше я приму этот удар как мужчина! Я уже не молод, это правда; но сознание того, что я стою на страже принципа, придаст мне сил для труда.              — С другой стороны, господин Блессинг, — возразил Тэхён, — весьма нелестные вещи могут сказать и обо мне, если я позволю вам понести столь серьезный убыток, когда моя помощь могла бы его предотвратить.              — Не стану отрицать. Из простого, хоть и досадного затруднения вы сотворили настоящую дилемму, у которой оба рога одинаково остры. О, если бы я только нашел в себе силы похоронить эту тайну в собственной груди! Признаюсь, искушение велико, ведь всё, что мне требуется — это лишь право воспользоваться вашим именем на какие-то несколько месяцев. За это время либо ценные бумаги вернутся к своей истинной стоимости, либо кто-то из капиталистов, с которыми я веду дела, окажется в состоянии пойти мне навстречу. Мне не раз доводилось проводить свое судно сквозь подобные рифы и мели финансового течения; они знакомы даже самым искусным дельцам — мореплавателям, если позволите продолжить метафору, — и сейчас как раз тот случай, когда лишний дюйм воды спасет меня от крушения и вынесет на гребень прилива. Вопрос лишь в том, вправе ли я позволить принципам, которые считаю справедливыми, и естественному чувству деликатности встать между моей крайней нуждой и вашим великодушным порывом помочь?              — Ваша семья… — начал было Тэхён.              — Знаю! О, я всё знаю! — воскликнул господин Блессинг, в отчаянии роняя голову на руки. — В этом моё уязвимое место, моя ахиллесова пята! У меня не останется иного выбора — лучше продать этот дом, чем допустить бесчестие моих векселей! К тому же, я чувствую: сейчас решается моя судьба. Если я сумею протиснуться сквозь это узкое ущелье, впереди меня ждет ровная дорога. На кону не просто сумма, но будущие возможности, в которые она должна прорасти. Разве должен я раздавить семя в миг его прорастания? Должен ли я вырвать с корнем юное древо, когда на каждой его ветви уже набухают плодовые почки? Вы видите, какие соображения терзают меня; и если вы не заберете назад свое щедрое предложение, что мне остается, кроме как сдаться и принять его?              — У меня нет ни малейшего намерения брать свои слова назад, — ответил Тэхён, принимая всё сказанное за чистую монету. — Я предложил помощь искренне и по своей воле. Если сейчас нужно лишь мое поручительство, я готов дать его немедленно.              Господин Блессинг судорожно сжал его руку, несколько раз усиленно моргнул и, не в силах вымолвить ни слова, отвернулся. Затем он извлек из-за пазухи массивный кожаный бумажник, раскрыл его и вытащил печатный бланк долгового обязательства.              — Мы укажем местом платежа ваш окружной банк, — деловито проговорил он, — там ваше имя хорошо известно, и после акцепта — на что уйдет не более двух дней — деньги будут получены здесь. Пожалуй, лучше назначить срок в четыре месяца, чтобы предусмотреть любые случайности.              Он подошел к небольшому секретеру в дальнем углу комнаты и заполнил пробелы в векселе, который Тэхён тут же подписал. Когда бумага благополучно перекочевала в нагрудный карман тестя, тот добавил:              — Пусть это останется нашей маленькой тайной. Жена моя, признаюсь вам по секрету, натура крайне гордая и чувствительная — хотя де л’Отели (ныне Дулиттлы) никогда не стояли вровень с де Бельсенами; но женщины видят вещи в ином свете. Им не дано постичь удобство взаимных услуг, они воображают, будто это несет в себе некое унижение, словно человек взывает о милостыне.              Он рассмеялся и довольно потер ладони.              — Вскоре я сам буду в состоянии оказать вам ответную услугу. Мой долгий опыт и, рискну добавить, глубокое знание финансовой нивы позволяют мне предвидеть блестящие возможности. Сейчас намечаются некие движения, еще не различимые на поверхности. Помяните мое слово! Скоро нас ждет небывалое оживление, и холодная, искушенная голова в такие времена — это целое состояние.              — В деревне, — возразил Тэхён, — мы учимся лишь тому, как выплачивать долги и вкладывать заработанное. Мы привыкли двигаться медленно и с оглядкой. Возможно, мы упускаем шансы, но раз мы их не замечаем, то остаемся столь же довольны жизнью, как если бы их и вовсе не существовало. Того, что у меня есть, вполне хватает для комфорта, и я стараюсь быть удовлетворенным.              — Унаследованные идеи! Они плоть от плоти того общества, в котором вы живете. Но разве вы довольны тем, как живут и мыслят ваши соседи? Я не хочу их принижать, но неужели у вас нет желания подняться над их уровнем? Деньги — как я однажды выразился на обеде в честь одного выдающегося железнодорожника, — деньги есть локомотив, влекущий личность вверх по самым крутым склонам социальной лестницы; это смазочное масло, благодаря которому колеса жизни вращаются без скрипа; это спасительный тормоз, делающий столкновения и крушения невозможными! Я давно привык рассматривать их как власть, а не как собственность, и я делю людей на разряды в зависимости от того, какой из этих взглядов они разделяют. Последние — скряги; но первые, сударь, — истинные философы!              Тэхён едва ли нашелся бы с ответом на этот внезапный фонтан красноречия, но нужды в том не возникло: в ту самую секунду в комнату вошли дамы. Каждая из них, в своей неповторимой манере, скользнула по мужчинам стремительным, зондирующим взглядом. Лицо Элизы тотчас утратило печать изнуряющего горя, в то время как по губам Клементины пробежала тень злорадного удовлетворения.              На следующий день, когда поезд уже уносил их прочь от городского шума к тихим пажитям, Ери внезапно прервала молчание:              — Я совершенно уверена, Тэхён, что папа воспользовался твоим великодушием. Прошу тебя, не вздумай отпираться!              В её голосе просквозила едва заметная жесткость, которую он истолковал как досаду на то, что он не доверился ей сразу.              — У меня нет намерения что-либо скрывать от тебя, Ери, — ответил он. — Тут не потребовалось особого великодушия; это было лишь то, что твой отец называет «дружеской услугой».              — Я понимаю. Сколько?              — Поручительство по его векселю на тысячу долларов. Это сущая безделица, если она убережет его от утраты ценных бумаг.              Ери замолчала — на долгих десять минут, которые показались Тэхёну вечностью. Затем, обернувшись к нему с суровостью, которую она тщетно пыталась задрапировать дежурной, «сплетенной» из вежливости улыбкой, она произнесла: — В будущем, Тэхён, я надеюсь, ты всегда будешь советоваться со мной в любых денежных предприятиях. Быть может, я мало что смыслю в подобных материях, но мой долг — научиться. Мне волей-неволей пришлось наслушаться финансовых рассуждений папы и его друзей, и я не могла не уловить некоторых вещей, которые, думаю, смогу применить к твоей выгоде. Мы ведь не должны иметь секретов друг от друга, не так ли?              Его собственные слова! В сущности, она была права и справедлива, и он не мог объяснить себе, почему это замечание вызвало у него укол раздражения. Быть может, он подсознательно ждал искреннего восторга от той готовности, с которой он пришел на помощь её семье; но с какой стати ему подозревать, что его поступок был ей неприятен? Он гнал от себя это чувство, пытался похоронить его под спудом самобичевания и стыда, но оно липло к нему, словно навязчивая осенняя изморозь.              Впрочем, всё забылось в ту минуту, когда они пересели в экипаж и покатили от станции к родному порогу. На полях лежала печаль увядающей осени, но изумрудные всходы озимой пшеницы уже шептали: «Я иду!». Дома выглядели теплыми и уютными за своими заслонами из пушистых елей; на лугах еще бродил скот, а на кукурузных полях всё еще виднелись фигуры работающих крестьян. Солнце золотило суровые краски пейзажа, и глазам Тэхёна долина казалась прекрасной как никогда прежде. Ери же лишь глубже закуталась в шали и пожаловалась на холодный ветер.              — Смотри! — воскликнул Тэхён, когда перед ними открылась панорама долины, где река блестела, точно стальной клинок, между нагими платанами. — Вот она, родная земля! Ты знаешь, где искать наш дом?              Ери сделала над собой усилие, подалась вперед и, улыбнувшись, молча указала рукой через плечо восточного холма.              — Неужели ты думал, что я могла забыть? — промурлыкала она.              Ким Союн ждала их у самых ворот, и не успела Ери сойти на землю, как бросилась в её объятия.              — Дорогая тетушка Союн! — воскликнула она. — Отныне вы должны заменить мне мать; мне столькому нужно у вас научиться! Теперь это вдвойне дом, раз здесь вы. Чувствую, мы все будем бесконечно счастливы вместе!              Последовали поцелуи, в которых Тэхён получил свою законную долю, и первый вечер прошел в полнейшей гармонии. Всё казалось чудесным: и комната, и мебель, и трапеза, и даже гул ветра в сумеречных кронах деревьев. Пока Ери отдыхала в мягком кресле-качалке, Ким Союн давала племяннику отчет о делах на ферме, но Тэхён отвечал ей лишь поверхностно. Под ровным течением беседы в нем пульсировала глубокая, тяжелая мысль: «Ты жаждал независимости и простора для роста души; ты вообразил, что они придут именно в таком обличии. Что ж, гляди! Вот условия, которые ты сам пожелал установить; с этого часа начинается та новая жизнь, о которой ты грезил. Поступил ли ты мудро или опрометчиво — теперь ничего не изменить. Ты ограничен, как и прежде, хоть круг и стал иным. Ты можешь исходить его до самого края, но все уроки, что ты успел усвоить, велят тебе находить удовлетворение внутри него».       

***

             Осень незаметно перетекла в зиму, и обитатели фермы Кимов начали остро ощущать тоскливое затворничество, навязанное временем года. Череда приветственных визитов от ближайших соседей и друзей подошла к концу, сменившись ответными поездками и приглашениями, которые Ери принимала с подчеркнутой охотой. Она была само изящество и любезность, всячески стремясь закрепить то благоприятное впечатление, которое, как она знала, произвела еще летом. Все наперебой отмечали, как она похорошела: её шея и плечи округлились, налившись мягкостью, а цвет лица стал непривычно ярким и свежим. Она рассыпалась в благодарностях, используя такие изысканные обороты, к каким местный слух не привык, величая их радушный прием не иначе как «принятием в лоно своей семьи». Однако позже, за закрытыми дверями дома, она предавалась язвительной критике их манер и привычек, которая далеко не всегда была безобидной. И хотя эти колкости подавались в легком, игривом тоне, так что порой было невозможно не улыбнуться, Ким Союн неизменно чувствовала себя не в своей тарелке, становясь свидетельницей подобных излияний.              Затем потянулись тихие, однообразные дни. Ери, утомленная праздностью, внезапно вознамерилась постичь все тонкости домоводства. Она обследовала всё пространство от чердака до погреба, дотошно инспектируя содержимое каждого шкафа и кладовой, то и дело удивляясь, порой порицая и лишь изредка хваля — и то лишь тогда, когда замечала, что Ким Союн начинает уставать и проявлять раздражительность. Хотя она не вносила радикальных новшеств, вскоре стало очевидно, что по многим вопросам у неё имеются весьма твердые, не терпящие возражений убеждения, а также явная склонность к тому, что деревенские жители называют «прижимистостью». Капля за каплей она подтачивала тот дух щедрого, широкого гостеприимства и довольства, который испокон веков царил в этом доме. Нельзя было сказать, что в чем-то насущном ощущался недостаток, и Ким Союн вряд ли нашла бы повод для открытого недовольства, если бы не чувствовала, что эти нововведения были скрытым упреком её прежнему укладу.              В то же время в некоторых вопросах Ери проявляла прямо противоположную черту, склоняя Тэхёна к тратам, которые соседи считали вопиющим расточительством. Когда выпал снег, его новые элегантные сани с волчьей полостью, сбруя с серебряным набором и малиновый звон серебряных бубенцов стали предметом жгучей зависти молодежи и истинным проклятием в глазах стариков. Это была роскошь, которую он вполне мог себе позволить, и Тэхён не жалел денег ради её удовольствия; и всё же это словно воздвигло невидимую преграду между ним и соседями, некоторые из которых не стеснялись намекать на то, что чувствуют эту перемену. Трудно было бы объяснить, почему они столь болезненно воспринимали любое малейшее отступление от своих вековых канонов, но таков уж был их неизменный обычай.              Спустя несколько дней снег сошел, и наступила изнурительная пора дождей и оттепелей. Юго-восточные ветры, дувшие с Атлантики через прибрежные низменности, катили над холмами бесконечные серые массы тумана, стирая контуры долины. Мокнущие деревья, пропитанные влагой луга и прелая листва были единственными объектами, которые вырывались из общего серого небытия перед взором тех немногих, кто отваживался пускаться в путь по глубоким, развезшим дорогам. Соседское общение само собой сошло на нет, как бы велика ни была в нем потребность; та малая часть главного шоссе, что была видна из окон, казалась вымершей.              Ери, исчерпав все домашние развлечения, настояла на том, чтобы досконально изучить амбары и всё фермерское хозяйство. Смеясь, она заявляла, что её образование как жены фермера всё еще оставляет желать лучшего; ей было необходимо знать объем урожая, цены на зерно, стоимость скота, порядок работ и всё прочее, что подобало её положению. Несмотря на милые оплошности, было очевидно, что её ум необычайно хваток и что всё усвоенное запечатлевается в нем так, словно готовится для некоего будущего употребления. Она никогда не уставала от самых ничтожных подробностей, в то время как Тэхён, напротив, часто был бы рад сократить эти уроки. Его душа пребывала в странном смятении: с одной стороны, он хотел быть польщенным её любопытством, с другой — сама жадная, вязкая настойчивость этого интереса заставляла его чувствовать себя крайне неуютно.              Когда невинная, доверчивая натура начинает подозревать, что её доверие было обмануто, первым делом она с нечеловеческим упрямством принимается отрицать очевидное. Яснейшие впечатления отвергаются или полусознательно истолковываются превратно — с той последней силой иллюзии, которая уже предвидит собственный крах. Тэхён отчаянно цеплялся за каждый взгляд, слово или поступок, которые подтверждали его ускользающую веру в милый и простой характер жены. Он гнал прочь свидетельства её холодности и эгоизма, хотя глубокий инстинкт шептал ему, что настанет день, когда их придется признать. И всё же, даже яростно доказывая собственному сердцу, что у него есть все основания быть счастливым, он сгорал от тайной лихорадки беспокойства, сомнений и немого, лишенного формы страха.              Рога растущего месяца все еще были безнадежно обращены долу, и холодные, тоскливые дожди продолжали безжалостно омывать землю. Терпение Ери в подобных обстоятельствах могло бы показаться поразительным, будь известна вся правда о её натуре, однако она и сама сознавала: обоим необходима какая-то перемена, какой-то сдвиг в этом застоявшемся воздухе. И она предложила — не то, чего жаждала всем сердцем, но то, что диктовали ей обстоятельства: визит сестры, Клементины. Тэхён счел эту просьбу вполне естественной; для него это было сродни неизбежной каре, которую он, впрочем, давно предвидел. Согласовав время в письмах, он вывел экипаж и отправился к станции навстречу поезду, идущему из города на запад.              Клементина сошла на платформу, столь плотно окутанная плащом и капюшоном, что он узнал её лишь по нарочитой, выверенной грации движений. Она протянула ему руку, одарив его ладонь сердечным пожатием, истинный смысл которого тут же разъяснился: в руку Тэхёна перекочевали медные багажные жетоны.              — Я подожду в дамской комнате, — бросила она, и это было всё, что она сочла нужным произнести.              В то же мгновение кто-то крепко перехватил руку Тэхёна.              — Какая удача! — воскликнул Чонгук. Внезапно оборвав приветствие, он приподнял шляпу и отвесил поклон Клементине; та лишь едва заметно кивнула, проходя мимо него в здание вокзала.              — Дай-ка я на тебя посмотрю! — возобновил Чонгук, по-хозяйски положив руки на плечи Тэхёна. Их взгляды встретились и замерли. Тэхён почувствовал, как кровь приливает к лицу, когда взор Чонгука, проникая в самые сокровенные тайники его сердца, казалось, коснулся дна его затаенной тревоги. Но мгновение спустя Чонгук улыбнулся:              — Я и сам не сознавал до этой минуты, Тэхён, как сильно мне тебя не хватало!              — Ты приехал насовсем? — спросил Тэхён.              — Думаю, да. Ветка железной дороги вниз по долине, та самая, о которой ты слышал, будет строиться немедленно; но есть и другие причины, по которым печи должны начать работу. Если всё сложится, дело — а вместе с ним и мое окончательное здесь устройство — начнется без дальнейших проволочек. Неужели она — твой первый семейный визит? — он указал в сторону станции.              — Она пробудет у нас две недели. Но ты ведь придешь к нам, Чонгук?              — Еще бы! — отозвался тот. — Я едва разглядел её лицо сквозь вуаль, но её кивок словно прошептал мне: «Более тесное сближение не возбраняется». Охотно верю, мисс Блессинг! Но только со всеми подобающими условностями, если вам будет угодно!              В смехе, сопровождавшем эти слова, слышалась горечь и неприкрытая ирония. Тэхён воззрился на него с явным недоумением.              — Тебе стоит узнать об этом сейчас, — зашептал Чонгук, склонившись к нему. — Когда я был двадцатилетним восторженным юнцом, я почти вообразил себя влюбленным в мисс Клементину Блессинг. И она весьма искусно взращивала мою незрелость, пока та не поперла в рост, как бамбук или тыквенная лоза. Разумеется, я уже давно поздравил себя с тем, что она выкорчевала меня со всеми корнями и ветвями в тот самый миг, когда наше семейное состояние пошло прахом. Так что неловкость в нашем общении — это исключительно её прерогатива. Неужели она всё еще верит в силу своих чар и мою былую юность? Видит бог, это был бы очаровательный финал для комедии!              Расставаясь, Тэхён лишь неловко поддержал этот смех. Времени на раздумья не оставалось. Клементина, тем не менее, предстала перед его глазами в новом свете; и пока он вез её в сторону поместья, он не мог не связывать её с Чонгуком в своих мыслях. Она и сама была явно поглощена этой встречей, ибо имя Чон Чонгука вскоре само собой всплыло на поверхность их разговора.              — Я жду его в гости в ближайшее время, — заметил Тэхён. Заметив её молчание, он отважился добавить: — Полагаю, вы не станете возражать против встречи с ним?              — Господин Чон, насколько мне известно, всё еще остается джентльменом, — отрезала Клементина и тут же переменила тему.              Ери бросилась к сестре с распростертыми объятиями, осыпая её избыточными, лихорадочными поцелуями. Клементина же принимала этот порыв с невозмутимым спокойствием, лишь произнеся, едва к ней вернулось дыхание: «Боже мой, Ери, я тебя едва узнаю! Ты так… опошлилась этой своей деревенщиной».              Ким Союн, несмотря на весь свой женский опыт и недавние потрясения, пребывала в полнейшем замешательстве перед этим новым видением. Медлительные, выверенные движения Клементины и её ровный, мелодичный голос внушали невольное почтение; однако те качества характера, на которые намекал этот тон, никогда не проявлялись в действительности. Напротив, те же самые слова, сорвись они с любых других губ, часто звучали бы как неприкрытая злоба или бессердечие. Порой Союн слышала, как её собственные бесхитростные фразы повторяются гостьей с какой-то безотчетной, лишенной цели имитацией. Если бы Ери при этом хоть раз улыбнулась или выказала раздражение, подозрения Союн обрели бы почву; но всё оставалось по-прежнему, и она продолжала мучиться в догадках.              Лишь однажды, на краткий миг, маски были приподняты. За обедом Клементина, переведя разговор на тему дней рождения, внезапно обратилась к Тэхёну:              — Кстати, господин Ким, а Ери призналась вам, сколько ей лет?              Ери едва заметно вздрогнула, но тут же вскинула голову, придав лицу выражение притворной невинности.              — Я знал это еще до нашей свадьбы, — спокойно ответил Тэхён.              Клементина прикусила губу. Ери, скрывая изумление, метнула в сестру торжествующий взгляд, а затем одарила Тэхёна взором, полным нежности, и проговорила:              — Мы оставим старые дни рождения в прошлом; отныне у нас будет одна общая годовщина на двоих!              Тэхён почувствовал — скорее каким-то природным магнетизмом своей натуры, чем по явным признакам, — что Клементина с острым, почти хирургическим любопытством следит за каждым нюансом их отношений с женой. Он не боялся, что она обнаружит те сомнения, в которых он еще не признался самому себе, но в её присутствии инстинктивно уходил в глухую оборону.              Спустя несколько дней нанес визит Чонгук. Ери встретила его радушно, как друга своего мужа, тогда как Клементина лишь холодно кивнула, даже не поднявшись с места. Чонгук, однако, пересек комнату и протянул ей руку, бодро заметив:              — Мы ведь старые друзья, мисс Блессинг. Вы ведь не забыли меня?              — Мы не можем забыть того, о чем нас столь убедительно просили, — пропела она.              Чонгук придвинул стул.              — Восемь лет! — сказал он. — Похоже, я единственный, кто изменился за это время.              Ери взглянула на сестру, но та была всецело поглощена сравнением оттенков шерсти для вышивания.              — Колесо фортуны! — воскликнул он. — Разве можно что-то предвидеть? Тогда я был невежественным, избалованным юным аристократом, наследником миллионов; а посмотрите на меня теперь — тружусь среди шахтеров и кузнецов! Грубая смена декораций, но полезная. Поверите ли, госпожа, я совершенно забыл, как танцевать мазурку!              — А я и вовсе хочу о ней забыть, — отозвалась Ери. — Маслобойня для меня теперь важнее, чем плавильная печь для вас.              — Вы видели Хоптонов в последнее время? — внезапно спросила Клементина.              Тэхён заметил, как тень легла на лицо Чонгука; тот словно колебался секунду, прежде чем ответить:              — Слышал, следующим летом они станут моими соседями. Господин Хоптон заинтересован в новой ветке дороги и приобрел старое поместье Калвертов под загородную резиденцию.              — Вот как? Значит, вы будете часто видеться.              — Надеюсь на это, они весьма приятные люди. Впрочем, у меня будет и свое маленькое гнездо: ко мне, вероятно, переедет сестра.              — Неужели Чон Джуа?! — воскликнула Ери.              — Именно Джуа, — ответил Чонгук. — Это было её давним желанием, как и моим. Ты ведь знаешь тот маленький коттедж на холме в Ковентри, Тэхён? Я снял его на год.              — О, здесь соберется целое городское общество, — промурлыкала Клементина своим самым сладким тоном. — Тебе не придется скучать, Ери. Если, конечно, деревенские жители не успеют превратить всех вас в свое подобие. Госпожа Хоптон наверняка произведет фурор. Говорят, она чрезвычайно расточительна, господин Чон?              — Я никогда не заглядывал в банковские счета её мужа, — сухо отрезал Чонгук.              Вскоре он поднялся, и Тэхён проводил его до развилки. Чонгук, перекинув поводья через руку, медлил садиться в седло. Они обменялись теми машинальными, банальными фразами, которые всегда нелепо срываются с губ, когда сердце занято куда более тяжкими думами. Тэхён скорее чувствовал, чем видел, что Чонгук чем-то глубоко встревожен.              Наконец тот произнес:              — Нечто надвигается на нас обоих… нет, не между нами, а на каждого из нас. Я думал рассказать тебе больше, но, пожалуй, еще слишком рано. Если я верно догадываюсь, ни один из нас пока не готов. Одно лишь, Тэхён: давай видеть друг в друге опору и поддержку.              — Я так и делаю, Чонгук, — ответил Тэхён. — Я чувствую некое влияние, которого не понимаю, но не спешу его разгадать. Что до меня самого — кажется, я не знаю о себе ровным счетом ничего; но ты можешь судить сам… ты видишь всё, что есть на поверхности.              Произнося эти слова, Тэхён ощутил их фальшь и почти ожидал увидеть упрек в глазах друга. Но нет: взгляд Чонгука смягчился, наполнившись щемящей, сострадательной нежностью. В этот миг Тэхён понял — те сомнения, которым он сопротивлялся всей силой своего существа, для Чонгука были ясны как день.              Они обменялись рукопожатием и расстались в молчании. Тэхён, глядя на серую, бездонную пустоту небес, спросил себя: «Неужели это всё? Неужели моя жизнь уже приняла свое окончательное, неизменное клеймо?»       

***

             Клементина отбыла в город, так и не совершив ни одного мало-мальски стоящего открытия. Ввиду этого её прощание было исполнено безупречной, трафаретной нежности: она даже поблагодарила Тэхёна за гостеприимство и попыталась придать своим словам толику естественной весомости, выражая надежду на новую встречу летом.              В период её пребывания Тэхёну казалось, будто первоначальная гармония в доме чудесным образом восстановилась. Ери была столь кротка и любезна, что, оглядываясь назад, он готов был уверовать, будто виной всем переменам — лишь одиночество её новой жизни. Но стоило Клементине уехать, как сомнения пробудились вновь, приняв еще более угрожающее обличие. Он не мог и вообразить, сколь мучительным бывает трение вечно улыбающейся маски; сколь невыносима уздечка, которая обязана не только скрывать свое присутствие, но и имитировать свободу; каково это — для натуры ограниченной, холодной и эгоистичной — облачаться в добродетели, которые она втайне презирает. Тэхён не предвидел, что мягкость, почти вернувшая ему веру в жену, исчезнет так же внезапно, как луч солнца в зимнем тумане.              К Ери вернулось это жесткое, настороженное выражение лица; полуопущенные веки больше не создавали фиктивной глубины в её плоских янтарных зрачках; бархатистые нотки в голосе всё чаще сменялись резкостью, а под привычкой картинно уступать и спрашивать совета всё отчетливее проступало неуемное желание навязывать свою волю в каждой мелочи.              Она продолжила методично вникать во все тонкости фермерского дела. Как только в начале весны дороги просохли, она настояла на том, чтобы ездить в деревню в одиночестве. Вскоре Тэхён обнаружил, что эти поездки она использовала для сбора сведений о социальном и финансовом положении всех окрестных семей. Она заводила разговоры с фермерами, механиками, гуртовщиками; она выучила все капризы цен на зерно и скот; она до копейки узнала стоимость любого вида батрацкого труда. Неделя за неделей почва под её ногами становилась всё тверже.              Тэхён не удивился, заметив, что участие его тетушки в управлении домом постепенно сходит на нет. По правде говоря, он едва ли обратил бы на это внимание, если бы не растущее молчание Ким Союн и печать тревоги, не сходившая с её лица. С виду домашний лад оставался безупречным, и если Союн испытывала естественную горечь от того, что ей приходится делить власть, Тэхён полагал, что в такие материи мужчине лучше не вмешиваться. Однако однажды она огорошила его просьбой:              — Тэхён, ты не мог бы отвезти или отправить меня завтра в Магнолию?              — Разумеется, тетушка! — отозвался он. — Полагаю, ты хочешь навестить кузину Фиби; ты не видела её с прошлого лета.              — И это тоже… — Она на мгновение запнулась, а затем добавила тверже: — Она всегда звала меня к себе насовсем, но я и помыслить не могла о переезде, пока чувствовала, что нужна здесь. Теперь же мне кажется, что нужды во мне нет.              — Что вы, тетушка Союн! — воскликнул Тэхён. — Я всегда считал, что это ваш дом в той же мере, что и мой! Конечно, вы нужны — пусть не для того, чтобы тянуть на себе всё, как прежде, но как неотъемлемая часть семьи. Это ваше право.              — Я всё понимаю, Тэхён. Но говорят, молодая жена должна сама во всё вникать, и Ери, я уверена, не нуждается ни в моей помощи, ни в советах.              Лицо Тэхёна стало пепельно-серым.              — Неужели она… неужели она что-то сказала? — запнувшись, выдавил он.              — Нет, — отрезала Союн, — на словах она ничего такого не говорила. У каждого своя повадка. Она хваткая, о, на редкость хваткая! И способная. А ты ведь знаешь: я не умею сидеть сложа руки и просто наблюдать. Да и когда тобой понукают — тоже несладко. Я вроде как прикипела к этому месту, ко всему здесь… но бывают времена, когда то, как человеку надлежит поступить, становится ясно и без слов.              Пытаясь лавировать между велениями совести и трепетным нежеланием ранить чувства племянника, Ким Союн лишь сильнее запутывала и тревожила его. В её словах, вопреки всем стараниям, предательски проступали контуры той горькой правды, которую она жаждала утаить. В её душе кипела смесь гнева и унижения; то робкое сопротивление, которое она пыталась оказать домашним новшествам Ери, оказалось бессильным против изощренной тактики последней. Оно пало, точно тростниковая преграда под напором бури, и было презрительно растоптано. Союн видела себя загнанной в угол, лишенной влияния и, в конечном счете, бесцеремонно отстраненной той жизнерадостной ловкостью управления, которая ускользала от захвата всякий раз, когда тетка пыталась выразить протест. Конкретные поступки, на которых она могла бы основать свое возмущение, словно стирались из памяти, но сама атмосфера дома стала для неё губительной. Она чувствовала это всем существом, пока говорила, и одновременно понимала: Тэхёна нужно пощадить.              — Тетушка Союн, — заговорил он, — я знаю, что Ери очень хочет постичь всё, что, по её мнению, подобает хозяйке дома… возможно, она делает даже чуть больше, чем того требует необходимость. У неё, понимаете ли, натура восторженная. Может быть, вы еще просто не до конца узнали друг друга; может, вы в чем-то превратно её поняли… мне бы очень хотелось в это верить.              — Это правда, Тэхён, что мы разные — слишком разные. И я не утверждаю, что правда всегда на моей стороне. Вполне вероятно, что у любой молодой жены и старой домоправительницы вроде меня найдутся свои несовпадения в привычках. Но там, где может быть лишь одна голова, место этой головы — за женой. Ери не требовала этого от меня, но это её право. Не скрою также, что мне не помешали бы отдых и перемена мест, да и перед Фиби я чувствую себя обязанной. Посмотри на это дело в истинном свете, — продолжала она, видя, что Тэхён хранит тягостное молчание, — и ты поймешь, что всё это лишь естественный ход вещей.              — Надеюсь, что так, — вымолвил он наконец, подавляя тяжелый вздох. — Всё меняется.              — Ну что же мы можем поделать? — вопрошала Ери тем же вечером, когда он передал ей решение тетки. — Было бы так чудесно, если бы она осталась, и всё же у меня было предчувствие, что она покинет нас — надеюсь, лишь на время. Дорогая, добрая тетушка Союн! Я не могла не заметить, как трудно ей давалось малейшее изменение в заведенном ею порядке. Она была бы абсолютно счастлива, если бы я целый день сидела сложа руки и позволяла ей загонять себя до смерти. Но разве я могу так поступить, Тэхён? У двух женщин никогда не бывает в точности одинаковых повадок. Я старалась сделать её жизнь приятной: если бы она только могла оставить многие мелочи целиком на меня или хотя бы не думать о них… но боюсь, это выше её сил. По доброте душевной она умудряется подмечать малейший мой шаг и втайне из-за него терзаться. Почему женщины не могут вести хозяйство на паях, как мужчины ведут дела в бизнесе? Наверное, мы слишком придирчивы; возможно, я в этом ничуть не уступаю тетушке. Не сомневаюсь, она думает обо мне с некоторой суровостью, и потому перемена пойдет ей на пользу — мы снова станем ближе, когда отдохнем друг от друга. Если она всё же уедет, Тэхён, она должна унести с собой уверенность, что наш дом — всегда её дом, стоит ей только пожелать.              Ери склонилась над креслом Тэхёна, запечатлела на его лбу мимолетный поцелуй и упорхнула заключать мир с тетушкой. Когда обе женщины вышли к вечернему чаю, у Союн был потерянный, почти ошеломленный вид, в то время как веки Ери покраснели — то ли от слез, то ли от усердного растирания.              Две недели спустя Ким Союн покинула ферму, перебравшись к своей овдовевшей племяннице в Магнолию.              На следующий день после её отъезда Тэхёна ждало новое потрясение в лице его тестя. Господин Блессинг прибыл со станции на наемном экипаже. Его лицо, раскрасневшееся и сияющее от мартовских ветров — а возможно, и от некоего тайного источника удовлетворения, — было настолько лучезарным, что его внезапное появление никак нельзя было принять за дурное предзнаменование. Он пожал руку ирландцу-груму, правившему лошадьми, одарил его щедрыми чаевыми сверх платы за наем, извлек из-под сиденья элегантный дорожный саквояж и встретил Тэхёна у калитки бурным всплеском чувств:              — Храни тебя Бог, зять! Сердце радуется видеть тебя снова! И вот, наконец, мне выпала честь узреть твое родовое гнездо; право слово, это выглядит весьма… весьма по-манориальному!              В этот миг из дома с громким криком «О, папа!» выбежала Ери.              — Боже правый, как диковато и свежо выглядит это дитя! — воскликнул господин Блессинг, едва разомкнув объятия. — Вы только посмотрите на эти деревенские розы на её щеках! Право слово, она почти слишком юна и лучезарна для леди Ким из поместья Кимов, а? Как говаривал Драйден: «Счастливая, счастливая, счастливая чета!» Глядя на вас, я и сам возвращаюсь в те дни, когда был веселым и бесшабашным юнцом… но мне стоит поостеречься, чтобы не выставить себя старым дураком. Пойдемте же в дом, утихомиримся и настроимся на серьезный лад; я, право, готов и смеяться, и плакать одновременно.              Когда они расположились в уютной гостиной, господин Блессинг первым же делом отпер свой саквояж и извлек оттуда внушительную флягу в кожаном чехле. Ери, судя по всему, давно привыкла к подобным привычкам родителя, ибо тут же, без лишних слов, подала бокал из буфета.              — Меня всё еще донимают эти проклятые спазмы, — пояснил отец Тэхёну, наливая себе изрядную дозу. — Физиологи, знаете ли, открыли, что стимуляторы уменьшают износ человеческого организма, и я нахожу их теории весьма здравыми. Вы здесь, в вашей пасторальной изоляции и финансовой безмятежности, не можете даже вообразить, в каком чудовищном напряжении живем мы, люди службы и большого мира. Beatus ille и так далее… удивительно, что единственный клочок латыни, застрявший в моей памяти, оказался столь уместен! Немного воды, если не затруднит, Ери.              Вечером, когда господин Блессинг, облаченный в домашние туфли, устроился перед камином с сигарой в зубах, истинная цель его внезапного визита начала постепенно проступать на свет божий.              — Ты еще не пробовал окунуться в «нефтяную купель»? — вкрадчиво спросил он Тэхёна.              Ери поспешила ответить за мужа:              — Пока нет, но сейчас в наших краях решительно каждый готов на это, с тех пор как Клемсон выручил пятьдесят тысяч долларов за один-единственный год. В деревне только об этом и толкуют. Вчера я слышала, Тэхён, что старик Бишоп приобрел акций новой компании на целых три тысячи.              — Послушай моего совета: и близко к ним не подходи! — отрезал Блессинг.              — Я и не собирался, — вставил Тэхён.              — В подобных лихорадках есть одна закономерность, — продолжал Блессинг, пуская густой дым. — Они никогда не добираются до сельской глуши прежде, чем будет собран первый, самый верный урожай. Хваткие, пронырливые дельцы в больших городах — те люди, что готовы в мгновение ока заняться мылом, наперстками, шарманками, электричеством или сборниками псалмов, — всегда вгрызаются в новое дело еще до того, как толпа хотя бы заподозрит его истинную ценность. Следом идет рыбешка помельче, подбирая остатки, в то время как вы, степенные сельские жители, только и делаете, что качаете головами да кричите: «Надувательство!» И вот, когда дело действительно превращается в надувательство — в спекулятивном смысле слова, — вы вдруг начинаете в него верить и становитесь легкой добычей для мародеров и обозных прихлебателей этой финансовой армии. Я уважаю Клемсона, хоть никогда о нем не слышал; что же до старика Бишопа, он может быть достойнейшим человеком, но своих трех тысяч он больше не увидит.              — Папа! — воскликнула Ери. — Как же ясно и доходчиво ты всё раскладываешь. А ведь я, подумать только, так желала… о, так сильно желала, чтобы Тэхён вложился в нефть!              Она слегка поникла головой, бросив на Тэхёна нежный, покаянный взгляд. Быстрая тень удовлетворения скользнула по лицу господина Блессинга; он улыбнулся своим мыслям, усиленно затянулся сигарой и продолжил:              — В таком поле спекуляций всё зависит от посвященности. В городе есть люди — мои добрые друзья, — которые знают каждый фут земли в долине Аллегейни. Они чуют нефть, даже если она на глубине тысячи футов. Они никогда не прикоснутся к тому, что сомнительно, — но они-то знают, что надежно! Несмотря на всё мошенничество вокруг, пройдут годы, прежде чем истощатся по-настоящему богатые жилы. И насколько верно то, что твои честные соседи прогорят, настолько же верно и то, что мои друзья озолотятся. В том, что они затевают в эту самую минуту, заложены миллионы.              — И что же это? — затаив дыхание, спросила Ери, в то время как лицо Тэхёна выдало невольно пробудившийся интерес.              Господин Блессинг отпер саквояж и извлек из него свиток бумаги, который принялся разворачивать на коленях.              — Вот, — сказал он, — посмотрите на этот изгиб реки, самый центр нефтяного региона, он отмечен желтым. Эти крошечные точки выше изгиба — знаменитые скважины Флюка; другие точки ниже — не менее прославленные скважины Чаудера. Расстояние между ними — без малого три мили. И вот здесь лежит нетронутая часть сокровища — карман Пактола, ждущий, когда его опустошат. Несколько человек из нашего круга приобрели эти земли, и мы приступаем к бурению немедленно.              — Но, — возразил Тэхён, — мне кажется, либо такие попытки уже должны были предприниматься, либо цена на эту землю должна быть столь колоссальной, что она съест всю возможную прибыль.              — Разумно сказано! — воскликнул господин Блессинг с воодушевлением человека, нашедшего достойного оппонента. — Это первый вопрос, который возник бы у любого здравомыслящего ума. Но что, если я скажу, что ни то, ни другое не соответствует действительности? Вы, Тэхён, не понаслышке знакомы с причудами старых фермеров, а потому легко поймете мои объяснения. Владельцем той земли был один из тех невежественных, упрямых сутяг, которые питали такую утробную ненависть к изыскателям и спекулянтам, что и на пушечный выстрел их к себе не подпускали. И «Флюк», и «Чаудер» из кожи вон лезли, пытаясь выкупить его надел, но старик находил какое-то злорадное удовольствие в том, чтобы заставлять их называть всё более баснословные суммы, а потом захлопывать дверь перед самым их носом. И вот, несколько месяцев назад он скончался. Наследники, разумеется, были только рады избавиться от земли, но прежде чем её успели выставить на торги, скважины «Флюка» и «Чаудера» начали иссякать. Их акции рухнули с двухсот семидесяти до девяноста пяти; воображаемая ценность участка обвалилась следом, и наконец пробил час, когда мы смогли приобрести его за сущие гроши. Я вижу немой вопрос в ваших глазах: зачем покупать то, что перестало давать плоды? Вот тут-то и кроется наш секрет, залог нашего подлинного триумфа. Считайте, что я шепчу это вам на ухо под обет вечного молчания: торпеды!              Господин Блессинг сделал эффектную паузу, наслаждаясь произведенным впечатлением.              — В то время эта технология еще не «взорвала» рынок (если позволите мне такую игру слов), и мы купили участок по самой низкой цене, в идеальный момент. Не прошло и недели, как скважины «Флюка» и «Чаудера» были пробиты торпедами и вернулись к мощности, превышающей прежнюю. Акции взлетели так же стремительно, как и падали, а центральный массив, которым владеем мы — и для которого они, так сказать, служат двумя руками, — теперь может быть продан в десять раз дороже, чем обошелся нам!              Господин Блессинг замер, прижав палец к карте, в его глазах горел огонь заслуженного торжества. Ери всплеснула руками, вскочила с места и вскричала: — Наконец-то козыри на руках!              — О да, — подхватил он, — богатство, покой для моих преклонных лет… богатство для всех нас, если только ваш супруг решится принять руку, которую я ему протягиваю. Теперь вы понимаете, зять, почему то поручительство, что вы мне дали, имело столь жизненно важное значение? Вексель, как вам известно, подлежит оплате через неделю. Почему бы вам не взять этот платеж на себя в обмен на передачу акций из первоначального пакета, который уже так неимоверно вырос в цене? Я медлил с окончательным решением лишь для того, чтобы предложить этот шанс именно вам.              Ери порывалась что-то сказать, но с видимым усилием сдержалась.              — Я хотел бы знать, — произнес Тэхён Ким, чувствуя, как внутри него просыпается холодная настороженность, — кто еще участвует в этом предприятии вместе с вами?              — Снова в точку! Откуда в вас эта практическая хватка? Лучшие люди города! Не только коллектор и инспектор, но и конгрессмен Уэйли, Э. Д. Стоукс из «Стоукс, Пиррикутт и компания» и даже преподобный доктор Леллифант. Если бы я не был старым другом Канука, агента, который вел переговоры о покупке, мои шансы были бы ничтожно малы. У меня с собой все документы. Со времен, когда нефть стала мировой силой, не было более блестящей возможности! Я не решаюсь давать советы в таких делах даже столь близкому человеку, но если бы вы знали все детали так, как знаю их я, вы бы вошли в долю всем доступным капиталом. Лихорадка, как вы верно заметили, достигла сельских общин, которые медленно раскачиваются, но так же медленно и остывают; любые нефтяные акции будут нарасхват, но «Амарант» — его хотели назвать «Блессинг», но я был вынужден отказаться по соображениям служебной этики, — акции «Амаранта» станут золотой вершиной рынка!              Ери смотрела на Тэхёна жадными, лихорадочно блестящими глазами. Он и сам почувствовал, как его согревает и искушает призрак легкой наживы, манящий его из этих бумаг; лишь вековая привычка его осторожной натуры еще сопротивлялась, но с каждой секундой её сила таяла.              — Я мог бы рискнуть этой тысячью, — произнес он, словно пробуя почву.              — Это не риск! — вскричала Ери. — Из всех спекуляций, что я слышала в спорах папы и его друзей, ни одна не была продумана столь безупречно. Такой уверенности в прибыли может больше никогда не представиться. Если ты послушаешь моего совета, Тэхён, ты возьмешь акций на пять или даже десять тысяч.              — Десять тысяч — это как раз та сумма, которую я держу открытой, — важно заметил господин Блессинг. — Однако это не означает немедленного платежа в полном объеме; вряд ли потребуется более двадцати пяти процентов капитала, прежде чем мы начнем получать дивиденды. Пока востребовано лишь десять процентов, так что ваша тысяча на данный момент обеспечит вам инвестицию в десять тысяч. Право слово, это кажется счастливым совпадением.              Он продолжал, всё более распаляясь от собственного красноречия, покуда нарисованные им перспективы не разрослись до такого ослепительного блеска, что Тэхён почувствовал себя совершенно сбитым с толку. Господин Блессинг был истинным магистром в искусстве обольстительных речей. Даже когда он выступал лишь отголоском чужих слов, стоило ему повторить их несколько раз, как он сам проникался глубочайшей верой в сказанное. Здесь же в его искренности не могло быть и тени сомнения; более того, каждый шаг предприятия с самого его зарождения, каждая крупица статистических данных, все косвенные влияния были четко выстроены в его уме и готовы к предъявлению в любую секунду. И хотя он начал с осторожного: «Я не стану давать оценок прибыли, ибо неблагоразумно возлагать надежды на конкретную сумму», — вскоре он был унесен далеко за пределы этого зарока. С карандашом в руке он с упоением предался вычислениям, результаты которых довели Ери до исступленного восторга, а у Тэхёна почти перехватили дыхание. Наконец, когда поздно ночью их заседание подошло к концу, последний произнес:              — Решено: я вкладываю ту тысячу, что уже у вас. Но прежде чем рискнуть чем-то большим, я хотел бы день-другой спокойно поразмыслить над этим.              — Вы обязаны это сделать! — отозвался господин Блессинг, покровительственно похлопав его по плечу. — Всё это столь внове для вашего опыта, что не может не тревожить и — рискну сказать — не пугать вас. Это словно впрыск избыточного кислорода в атмосферу вашего разума. (Ха! Удачное сравнение: результатом ведь станет более богатая, полнокровная жизнь. Надо будет запомнить). Но у вас здоровое нутро, а значит, вы неизбежно обретете ясность видения. Я готов ждать с полнейшей уверенностью.              На следующее утро Тэхён, не раскрывая своих намерений, отправился в Ковентри-Фордж, чтобы посоветоваться с Чонгуком. Господин Блессинг и Ери, оставшись дома, вновь и вновь перепахивали эту сияющую золотом почву, взаимно укрепляясь в решимости заполучить её во что бы то ни стало. Даже сам Тэхён, проезжая по долине в мягких мартовских сумерках и замечая багрянец и золото цветущих кленов и пряных кустарников, не мог запретить своим мыслям задерживаться на благах, что сулит богатство: на светском обществе, книгах, странствиях и всем том зрелом, благодатном расширении жизненных горизонтов. Почти невольно он ловил себя на надежде, что совет Чонгука совпадет с предложением тестя.              Однако Чонгука дома не оказалось. Кузня работала вовсю, коттедж на холме был заново покрашен и приобрел тот притягательный вид, который обещала заботливая рука; Чонгук должен был вот-вот вернуться вместе с сестрой, чтобы основать здесь постоянный дом. Тэхён повсюду находил «печать духа» своего друга в бесчисленных мелких штрихах и переменах; ему казалось, будто в сам пейзаж этого места вдохнули новую душу.              Милей или двумя выше по долине артель рабочих, казалось, выворачивала наизнанку старое поместье Калвертов. Дом, амбар, сад и лужайка претерпевали полное преображение. Пока Тэхён стоял у начала подъездной аллеи, обозревая размах работ, к нему навстречу верхом спустился господин Клемсон. Он сообщил, что Хоптоны переедут из города в начале мая: строительство новой железной дороги уже началось, и через год вся округа заживет совсем иной жизнью.              В ходе беседы Тэхён отважился прощупать почву и завел речь о недавно созданных нефтяных компаниях. Клемсон чистосердечно признался, что, довольный своим состоянием, отошел от дальнейших спекуляций; он не пожелал давать советов, ограничившись лишь замечанием, что деньги всё еще можно заработать, если вкладывать их с умом. Скважины «Флюка» и «Чаудера», по его словам, были старыми, проверенными и доходными. Новое применение торпед восстановило их иссякающий поток, и акции оправились от временного падения. Его собственное вложение, добавил он, было сделано в другой части региона.              Атмосфера, в которую Тэхён погрузился, вернувшись домой, лишила его последних сил к сопротивлению. Уже искушенный заманчивыми мечтами и впечатленный тем, что узнал, он сделал то, чего так страстно желали его жена и тесть.