le meilleur ange

      Поезд лениво тащился сквозь разрозненные, неприглядные окраины, постепенно набирая ход, по мере того как городские джунгли окончательно растворялись в приволье полей. Тэхён, оставив бесплодные попытки сосредоточиться на одной из книг, приобретенных для своей скромной домашней библиотеки, откинулся на спинку сиденья и принялся изучать попутчиков. Теперь, когда он сам вплотную приблизился к той черте, что знаменует общую для всех мужчин судьбу, люди стали вызывать у него новый, обостренный интерес. Раньше чужие лица были для него подобием мертвого языка — он смотрел на них, даже не помышляя о переводе, — но теперь их живые иероглифы, казалось, обретали зловещую или отрадную ясность.              Каждая фигура вокруг была не чем иным, как безмолвной, сидячей историей; запертым архивом, хранящим свидетельства борьбы, утрат, триумфов и всех тех незримых сил, что лепят форму и диктуют цвет человеческому бытию. Большинство пассажиров были незнакомы друг с другом и хранили ту же холодную сдержанность, навязанную железнодорожным этикетом, что и он сам; и всё же Тэхён размышлял о том, что всё многообразие страстей, наслаждений и страданий, вероятно, нашло свое воплощение в этом случайном собрании судеб. Его собственная беспокойная индивидуальность словно померкла, растворившись в этом безбрежном океане общего человеческого опыта.              Вот сидит дородный джентльмен лет пятидесяти, еще сохранивший румянец и нерастраченную мощь. Острота и ледяное спокойствие его глаз, несколько глубоких, решительных морщин на лице, твердость и цвет его губ во всеуслышание заявляли каждому: «Я смел, проницателен, удачлив в делах и щепетилен в исполнении религиозных обрядов (по воскресеньям); я голосую за свою партию и меня не проведешь никаким сентиментальным вздором».              Рядом с ним — худощавый, не слишком изысканно одетый человек с неправильными чертами лица и вечно колеблющимся выражением. Он вещал столь же отчетливо для всякого, кто умел читать по лицам: «Я слаб, как и многие другие, но я никогда не причинял зла намеренно. Я просто пытаюсь удержаться на плаву в этом мире, но, будь у меня хоть один настоящий шанс, я бы сумел стать кем-то лучшим».              Свежий, пышущий здоровьем парень, на коленях у которого спал ребенок, пока жена кормила грудью младшего, — человек с широким ртом, крупными ноздрями и тяжелыми руками мастерового — тоже рассказывал свою историю: «В целом, жизнь — штука уютная. Я не то чтобы много о ней знаю, но принимаю её как есть и никогда не терзаюсь тем, чего не в силах постичь».              Лица молодых людей, однако, поддавались расшифровке не так легко. Жизнь лишь приступала к своей пластической работе над ними, и требовался более искушенный глаз, чтобы уловить те деликатные штрихи, которыми наносились пробуждающиеся страсти и надежды. Но Тэхён утешал себя мыслью, что его собственная тайна скрыта от них столь же надежно, как и их секреты от него. Если они еще не вкусили сладостного опыта любви, он уже стоял на ступень выше; если же они разделяли это чувство, то, будучи незнакомцами, становились ему почти родными. Разве не покинул он, в конечном счете, скамью отстающих в этом великом классе?              Внезапно его внимание привлекло новое лицо в трех или четырех рядах от него. Незнакомец переменил позу, и теперь его можно было видеть не в профиль, а почти полностью. Он был, по-видимому, на несколько лет старше Тэхёна, но всё еще сиял тем неуловимым обаянием, что присуще лишь ранней поре мужской зрелости. Его светлая кожа была тронута бронзовым загаром от долгого пребывания на солнце, а руки — изящные, но лишенные тени изнеженности — явно не принадлежали праздному бездельнику. Черные волосы короткими прядями непокорно рассыпались по гладкому, открытому лбу; глаза были темно-карие, а рот казался одновременно твердым и чувственным.              Он был умеренно красив, но Тэхён думал не о красоте. Он чувствовал, что в этих чертах запечатлено больше зрелого характера и более богатая предыстория, чем в любом другом лице в этом вагоне. Он был уверен — и втайне посмеивался над собой за это наваждение, — что по крайней мере часть его собственных сомнений и трудностей уже нашла свое разрешение в натуре этого незнакомца. Чем дольше он изучал его лицо, тем отчетливее осознавал силу его притяжения; и его инстинктивное доверие, хотя и не имевшее под собой никаких видимых оснований, каким-то таинственным образом оправдывало себя в его собственных глазах.              Незнакомец вскоре почувствовал этот пристальный взгляд и, медленно обернувшись, ответил на него. Тэхён в смущении опустил глаза, но не раньше, чем успел поймать ответный взор — полный, теплый, пугающе интенсивный. Ему почудилось, будто в этом мимолетном проблеске он прочел то, чего никогда прежде не находил в глазах встречных: простой человеческий интерес, стоящий выше праздного любопытства и выше вечного подспудного недоверия. Обычно ответом на такой взгляд служит неосознанный вызов, — чужая натура выставляет часовых, — но тот взгляд, что будто говорит: «Мы — люди, давай узнаем друг друга!», — увы, слишком редкий дар в этом мире.              Пока Тэхён боролся с непреодолимым искушением взглянуть еще раз, колеса вагона внезапно издали тяжелый, глухой стук. Многие пассажиры повскакивали со своих мест, но лишь для того, чтобы быть отброшенными назад серией яростных толчков. Тэхён увидел, как незнакомец бросился к сигнальному шнуру; в следующий миг всё вокруг превратилось в безумный вихрь тел и обломков. Раздался оглушительный треск, ужасающий скрежет и звук расщепляемого дерева, а затем последовал удар такой сокрушительной силы, что сознание покинуло его прежде, чем он успел осознать весь ужас происходящего.              Спустя вечность, из бездонной пустоты, где теплилось лишь потерянное, блуждающее ощущение самого факта бытия, он начал медленно пробуждаться. В глазных яблоках всё еще плясали всполохи пламени, а в ушах ревели водопады и смерчи, но это было лишь пассивное восприятие, лишенное воли к познанию. Затем он почувствовал, что его приподнимают, поддерживая голову, и на область сердца легло мягкое тепло. Вокруг него царил шум, но он не слушал; всё его усилие по возвращению в реальность сосредоточилось в этой точке соприкосновения и крепло по мере того, как это тепло умиротворяло хаос его истерзанных нервов.              — Намочи это водой! — произнес голос, и рука (теперь он понял, что это была рука) оторвалась от его груди.              Лба коснулось что-то холодное, и в то же мгновение на его щеку упало несколько теплых капель.              — Поберегите себя, у вас голова рассечена! — воскликнул другой голос.              — Пустяки, царапина. Достань платок из моего кармана и перевяжи, но сначала попроси у того джентльмена флягу!              Тэхён открыл глаза, узнал склонившееся над ним лицо и снова зажмурился. Бережные, но властные руки приподняли его, к губам прижали горлышко, и он выпил механически, но за этим глотком последовало возвращение всей полноты жизни. Он с тоскливой надеждой всмотрелся в лицо незнакомца.              — Погоди минуту, — сказал тот, — мне нужно проверить твои кости, прежде чем ты попробуешь шевельнуться. Руки и ноги в порядке… про ребра так сразу не скажешь. Вот! Теперь обхвати меня за шею и опирайся на меня сколько угодно, пока я буду тебя поднимать.              Тэхён послушно исполнил сказанное, но он был еще слишком слаб, голова шла кругом, и, сделав несколько шагов, они вместе опустились на насыпь. Искореженный вагон лежал рядом, перевернутый вверх дном; пассажиров уже вытащили, и теперь те, кто уцелел, суетились, помогая немногим пострадавшим. Поезд замер наверху, ожидая на путях. Некоторые стояли бледные и торжественные, ощущая, что Смерть коснулась их крылом, но не забрала; большинство же беспокоилось лишь о задержке рейса.              — Как это случилось? — спросил Тэхён. — Где я был? Как вы меня нашли?              — Старая песня — лопнувший рельс, — ответил незнакомец. — Я успел ухватиться за шнур в момент броска, и меня подбросило так удачно, что я избежал самого страшного удара. Кажется, я ни на секунду не терял сознания. Когда мы оказались внизу, ты лежал прямо передо мной. Я думал — всё, конец, пока не нащупал пульс. Потрясение сильное, но, надеюсь, обойдется без последствий.              — Но вы… вы сами разве не ранены?              Незнакомец поправил платок, повязанный вокруг головы, коснулся виска и произнес:              — Видимо, зацепило щепкой; я и не заметил. В небольшом кровопускании нет беды, если только… — он улыбнулся, — если не считать этих пятен на твоем лице.              К этому времени остальных пострадавших уже переправили в вагоны; свисток локомотива пропел предупреждение об отправлении.              — Думаю, теперь мы сможем подняться на насыпь, — сказал незнакомец. — Тебе придется позволить мне и дальше присматривать за тобой: я путешествую один, и мне это совсем не в тягость.              Когда они наконец устроились в креслах бок о бок, и Тэхён в изнеможении откинул голову на поддерживающую руку спутника, он почувствовал, как поезд плавно тронулся, унося их прочь от места катастрофы. Вместе с этим движением в его душу вошло странное, доселе неведомое чувство — будто в его жизнь влилась новая сила, некая незыблемая опора. Лицо, на которое он теперь взирал, больше не казалось чужим; рука, что еще недавно согревала его сердце в тени смерти, была теплой от родственной, почти братской крови. Повинуясь безотчетному порыву, Тэхён протянул свою ладонь; незнакомец сжал её в ответ, и его темно-карие, исполненные мужества глаза обратились к юноше с безмолвным заверением, для которого любые слова показались бы слишком бледными и ничтожными.              — Не самое изящное знакомство, — наконец нарушил молчание незнакомец. — Меня зовут Чон Чонгук. Я направлялся к станции Окленд, но если вам ехать дальше…              — Постойте, но ведь это и моя станция! — воскликнул Тэхён, спешно называя себя в ответ.              — Что ж, значит, мы всё равно встретились бы, рано или поздно, — философски заметил Чонгук. — Моя цель — литейня и кузница в Ковентри, которую выставили на продажу. Если компания, на которую я работаю, решит её приобрести — а это зависит от моего отчета, — то управление заводом доверят мне.              — Это всего в шести милях от моей фермы, — отозвался Тэхён, и на душе его стало светлее. — Дорога по долине к тем местам — самая прекрасная в нашей округе. Искренне надеюсь, что ваш вердикт будет в пользу покупки.              — Это слишком сильно отвечает моим собственным интересам, чтобы быть иначе. Последние три-четыре года я только и делал, что копался в рудниках Невады и изучал геологию Скалистых гор. Я истосковался по размеренной, упорядоченной жизни. Считаю добрым предзнаменованием то, что я нашел соседа еще до того, как обосновался на месте. Бывало, я проезжал по пятьдесят миль верхом лишь ради встречи с человеком, чьи мысли заняты чем-то более возвышенным, чем скачки или карты. А ваши шесть миль… это же просто шаг!              — Сколько же вы всего повидали! — с невольным вздохом произнес Тэхён. — Я почти не знаю мира. Вам, должно быть, очень легко находить свое место в жизни.              Тень на мгновение омрачила лицо Чонгука Чона.              — Это дается легко лишь определенному сорту людей, — ответил он, — сорту, к которому я бы не пожелал принадлежать. Я начинаю думать, что нет ничего по-настоящему ценного, чего бы человек не заслужил собственным трудом… за исключением, пожалуй, человеческой любви, но она, кажется, даруется лишь милостью Божьей.              — Я младше вас, мне нет еще и двадцати трех, — негромко заметил Тэхён. — Вы скоро поймете, как мало я знаю.              — А мне двадцать восемь, и я только-только начинаю открывать глаза, словно девятидневный котенок. Если бы пять лет назад у меня хватило честности признать свое невежество так же открыто, как это делаете вы сейчас, моя жизнь сложилась бы иначе. Но не будем мериться годами или грузом прожитого. В Скалистых горах я усвоил один важный урок: нет «высокого» и «низкого», нет «знания» и «невежества» вне контекста нужд тех, кто волею судьбы оказался рядом. У большинства людей есть глубинные потребности, с которыми они живут десятилетиями, изнывая от голода, потому что ждут, что эти нужды будут восполнены в какой-то строго определенной форме. Но в человеческой натуре, — заключил Чонгук, — есть пласты куда более глубокие.              Тэхёну нестерпимо хотелось обнажить свою душу перед этим человеком, каждое слово которого отзывалось в нем гулким эхом узнавания. Однако свинцовая усталость, нахлынувшая вслед за пережитым шоком, постепенно брала свое. Он позволил своей голове склониться на плечо Чонгука и забылся тяжелым сном до самой станции Окленд.              Когда они сошли на платформу, там их уже поджидал У Шик на легком деревенском экипаже. Весть о крушении долетела до станции раньше поезда, и бедный слуга пришел в неописуемый ужас при виде двух окровавленных лиц. Из соседнего поселка уже вызвали врача, но в его услугах почти не было нужды. Рецепт на покой и успокоительное для Тэхёна да полоска пластыря для его спутника — вот и вся помощь, после которой они вдвоем отправились в поместье Кимов.              Излишне было бы описывать то неописуемое смятение, в которое пришла Ким Союн, едва эта израненная процессия переступила порог дома; равно как и сцену прощания двоих мужчин, чьи души столь стремительно сблизились в тени катастрофы, или дальнейший путь Чон Чонгука к кузнице тем же вечером. Он решительно отверг все мольбы остаться на ферме до рассвета, ссылаясь на незыблемость обязательств перед нынешним владельцем завода. Когда за ним закрылась дверь, Тэхёна уложили в постель, где он и провел следующие несколько дней, изнывая от ломоты в костях и легкого жара.              У него было в избытке времени для раздумий — вот только мысли его текли совсем не в том русле, на которое уповала его тетушка. Движимая самым искренним и честным интересом к его благополучию, она предприняла шаг, чья польза оказалась весьма сомнительной. Не будь Тэхён столь простодушен, не будь он столь же слеп к своей внутренней сути, сколь болезненно придирчив к оболочке внешней, он бы неизбежно заметил: его помыслы возвращались к Чонгуку гораздо чаще, чем к Ери. Его разум будто выстраивал бесконечную, натужную цепь логических доводов, пытаясь обосновать самому себе чувства к ней и её неизбежное присутствие в его грядущем; но к Чонгуку его сердце тянулось само по себе, ведомое инстинктом, не знающим узды. Было невозможно представить, что этот человек не окажется вплетен — словно яркая, живая нить — в серую ткань его будущих дней.              На третье утро, когда постель была сменена на глубокое кресло, ему принесли письмо из города. «Дорогой мой Тэхён, — гласило оно, — какой ужас и какую тревогу нам довелось пережить! Когда папа принес вчера газету и я прочла в сводке новостей: «Т. Ким, тяжелые ушибы», мое сердце на миг замерло, и сейчас, как видишь, я пишу это дрожащей рукой. Моим первым порывом было немедленно мчаться к тебе; но мама сказала, что лучше дождаться известий. Мол, пока о нашей помолвке не объявлено открыто, это вызовет кривотолки… Словом, не стану перечислять те сухие доводы, которыми она меня осаждала. Но о, как я жаждала иметь право быть рядом с тобой, убедиться воочию, что эта страшная, ужасная опасность миновала! Папа был совершенно раздавлен новостью: утром он едва нашел в себе силы отправиться в Таможню. Но он на стороне мамы в вопросе моей поездки, а сейчас, когда мои дни в родительском доме сочтены, я не смею им перечить. Я знаю, ты поймешь мое положение; и всё же, каким бы добрым и верным ты ни был, тебе не дано угадать ту истому ожидания, с которой я жду хотя бы строчки, написанной твоей рукой — рукой, которую у меня едва не отняли навеки!»              Тэхён перечитал письмо дважды и уже готов был приняться за него в третий раз, когда объявили о визите. Он едва успел спрятать надушенный листок в карман, и тот блеск в глазах и лихорадочный румянец, с которыми он встретил преподобного господина Чаффинча, убедили и гостя, и его тетушку, вводившую того в комнату, что визит принят как великая честь и радость.              На лице господина Чаффинча печать духовной власти, которую он привык считать неотъемлемым атрибутом своего призвания, так и не смогла отпечататься до конца; зато меланхолия — лучшая замена величию — проступала на нем со всей отчетливостью. Смуглый цвет его кожи и белизна шейного платка лишь подчеркивали друг друга, а глаза, столь долго устремленные ввысь, поверх суетных забот этого мира, почти разучились менять выражение ради чьего бы то ни было человеческого интереса. Всего этого от него и ждали, и он просто делал всё возможное, чтобы соответствовать запросам паствы, над которой был поставлен. Любой из его прихожан мог бы без труда и с большой точностью предсказать заранее, что именно скажет пастор по тому или иному поводу; но каждый из них был бы горько разочарован и даже встревожен, если бы он вдруг этого не сказал.              После должных и исполненных сочувствия расспросов о телесном здравии Тэхёна, пастор приступил к духовному зондированию его души.              — Это было милосердное избавление, — начал он, и голос его обрел ту специфическую гулкость, что призвана внушать трепет. — Надеюсь, вы осознаете, сколь величественно и грозно — заглянуть в лицо самой Смерти.              — Я не боюсь смерти, — ответил Тэхён с обезоруживающей кротостью, в которой, однако, чувствовался стальной стержень.              — Вы имеете в виду физическую муку, мимолетную боль плоти. Но смерть включает в себя то, что следует за ней, — Суд. Это воистину ужасающая мысль.              — Возможно, для людей порочных; но я не совершил ничего, что заставило бы меня трепетать перед этим порогом.              — Вы никогда не совершали открытого исповедания веры; и всё же, быть может, благодать коснулась вас, — произнес господин Чаффинч, прищурив глаза. — Обрели ли вы своего Спасителя?              — Я верю в него всей своей душой! — воскликнул Тэхён, и в его голосе прорезалась страсть. — Но под словом «обрести» вы подразумеваете нечто иное. Я буду с вами откровенен, господин Чаффинч. В вашей последней проповеди, месяц назад, вы говорили о ничтожности любых добрых дел, любых христианских поступков; вы называли их «ветошью, прахом и пеплом», утверждая, что человек спасается лишь верой. У меня есть вера, но я не могу принять доктрину, которая лишает смысла дела милосердия. И если я не приму её, признаете ли вы, что я «обрел» Христа?              — Истина лишь одна! — сурово пресек его господин Чаффинч.              — Да, — благоговейно отозвался Тэхён, — и во всей полноте она ведома лишь Богу.              Священнослужитель был раздосадован куда сильнее, чем пытался показать. Его опыт ограничивался либо наставлением невежественных душ, готовых принять его слово без рассуждений, лишь бы оно было понятно, либо борьбой с откровенным сомнением и отрицанием. Натура же Тэхёна — столь, казалось бы, открытая влияниям Духа, но при этом непоколебимо закрытая для определенных догматических тонкостей — стала для него неразрешимой задачей. Он принадлежал к тому вымирающему ныне классу богословов, что приучены ходить по выверенному теологическому кругу и способны эффективно сражаться лишь с теми противниками, которые добровольно в этот круг вступают.              Однако привычка к самообладанию позволила ему сказать при прощании с умеренным дружелюбием:              — Мы побеседуем снова, когда вы окрепнете. Мой долг — подавать духовную помощь тем, кто в ней нуждается.              Уже на пороге он бросил Ким Союн:              — Не могу сказать, что душа его во тьме. Разум его затуманен, но мы часто видим, как суета юности на время заслоняет истинный свет.              Оставшись один, Тэхён откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, погрузившись в глубокое, сосредоточенное раздумье. Союн, не зная, радоваться ей или сокрушаться после слов пастора, скользнула в комнату, передвигаясь на цыпочках, — она полагала, что племянник спит. Тэхён отчетливо слышал каждое её движение и, наконец, заставил её вздрогнуть от неожиданности, задав резкий вопрос:              — Тетушка, как вы думаете, зачем я ездил в город?              — Боже мой, Тэхён! Я думала, ты крепко спишь. Наверное, чтобы узнать осенние цены на зерно и скот…              — Нет, тетушка, — отрезал он с непоколебимой решимостью, хотя предательская кровь и залила его лицо нежным румянцем, — я ездил туда, чтобы найти себе жену!              Она застыла, бледная и безмолвная, глядя на него во все глаза. Не будь этого пунцового знака на его щеках и висках, она бы ни за что не поверила его словам.              — Мисс Блессинг? — наконец выдохнула она, почти шепотом.              Тэхён утвердительно кивнул. Она бессильно опустилась на ближайший стул, сделала несколько глубоких, судорожных вдохов и с неописуемой интонацией выдавила:              — Ну и ну!              — Я знал, что это станет для вас потрясением, — заговорил он быстро, — ведь это почти сюрприз и для меня самого. Но вы с ней так легко нашли общий язык, что я надеюсь…              — Да ведь ты едва с ней знаком! — вскричала Ким Союн. — Такая спешка! И ты так молод!              — Не моложе отца, когда он взял в жены маму. Я сумел узнать её сердце за это короткое время. Разве не так было и с вами, тетушка? Она ведь вам определенно понравилась?              — Я не стану этого отрицать, как не скажу и обратного сейчас; но женой фермера должна быть дочь фермера.              — Но представьте, тетушка, что фермер не полюбил ни одну из дочерей фермеров, а полюбил светлую, добрую, в высшей степени умную девушку, которая в восторге от деревенской жизни, которая жаждет учиться и искренне привязана к тетушке этого фермера (той самой, что может научить её всему на свете)?              — И всё же мне это кажется риском, — промолвила Ким Союн, но в её голосе уже слышалась невольная уступчивость.              — Для вас тут нет никакого риска, — ответил он, — а своего я не боюсь. Вы останетесь с нами, ведь Ери не справится без вас, даже если бы захотела. Будь она дочерью фермера с иными взглядами на хозяйство, это могло бы принести раздор нам обоим. Но теперь всё управление останется в ваших руках, пока вы не обучите Ери, а после она будет вести дела именно так, как привыкли вы.              Она не ответила, но Тэхён видел, что она начинает смиряться с неизбежным. Спустя мгновение она пересекла комнату, склонилась над ним, поцеловала его в лоб и молча вышла вон.              ***              До назначенного срока венчания оставалось всего два месяца, и дни закружились в стремительном, неумолимом беге. Тэхён получил короткую весточку от Чонгука: тот сообщал, что состояние кузницы и литейни его вполне удовлетворило, и сделка, вне всяких сомнений, будет завершена в ближайшее время. Впрочем, Чонгук не рассчитывал принять на себя бразды правления заводом раньше марта, а потому оставил Тэхёну свой городской адрес в надежде, что тот либо навестит его, либо напишет.              В первое же воскресенье после несчастья на ферму заглянул У Шик. Казалось, он повзрослел и осунулся за то короткое время, что они не виделись; после первых порывов искренней радости по поводу спасения и выздоровления Тэхёна он погрузился в молчаливое, хотя и не лишенное прежней теплоты, состояние духа. Молодые люди поднялись на высокий холм за домом и устроились под величественным болотным дубом, откуда открывался пленительный вид на долину, уходящую на многие мили к югу.              Некоторое время они вели механический разговор — о поре года, о видах на урожай и о тех извечных крестьянских заботах, обсуждению которых нет конца; однако оба чувствовали, как над ними тяготеет неизбежность куда более важных тем, и всё же медлили подступиться к ним.              Наконец У Шик произнес, не глядя на друга:              — Полагаю, твоя участь к этому времени уже решена?              — Всё устроено, по крайней мере, — отозвался Тэхён. — Хотя я до сих пор не могу до конца осознать, что через два месяца стану женатым человеком.              — Этот срок кажется тебе долгим?              — Напротив, — бесхитростно ответил Тэхён, — он кажется мне пугающе коротким.              У Шик отвернулся, пряча горькую, выстраданную улыбку, и прошло несколько минут, прежде чем он снова обрел голос.              — Тэхён, — заговорил он наконец, — ты уверен… ты до конца уверен, что любишь её?              — Я на ней женюсь.              — Я не хотел обидеть тебя, — мягко заметил У Шик. — Моя мысль была иной… Если ты вдруг когда-нибудь почувствуешь, как в тебе зреет любовь еще более мощная — нечто такое, перед чем нынешний твой пыл покажется льдом, — как ты станешь с этим бороться? Я задал этот вопрос самому себе, примеряя его на тебя. Не думаю, что я сильно отличаюсь от прочих мягкосердечных мужчин — разве что умею прятать эту мягкость так глубоко, что о ней мало кто догадывается, — но будь я на твоем месте, за два месяца до свадьбы с любимой девушкой я был бы глубоко несчастен!              Тэхён повернулся к нему, широко раскрыв глаза от изумления.              — Несчастен от надежды и страха, — продолжал У Шик, и в его словах зазвучала глухая, почти лихорадочная страсть. — Я бы боялся лихорадки, пожара, убийства, удара молнии! Каждый час я бы содрогался от мысли, что некая случайность может встать между нами; я бы день за днем бродил вокруг её дома, лишь бы убедиться, что она жива! Я бы растягивал это время в годы — и всё потому, что я большой, разочарованный, мягкотелый дурак!              Тоскливое, жаждущее выражение его глаз тронуло Тэхёна до глубины души.              — У Шик, — промолвил он, — я вижу, что не в моих силах утешить тебя. Если я причиняю тебе боль по неведению, скажи мне, как этого избежать. Я хотел просить тебя стать моим свидетелем на свадьбе, но теперь ты должен решать сам, сообразуясь со своими чувствами, а не с моими. Рейчел там, скорее всего, не будет.              — Это ничего не меняет, — ответил У Шик. — Неужели ты думаешь, что мне больно видеть её только из-за того, что она кажется потерянной для меня? Нет. Я всегда чувствую себя немного окрыленным, когда имею возможность сопоставить себя с ней и угадать — то так, то эдак — чего же именно ей не хватает во мне. Сила воли тут не подмога; а верность… что ж, её цена не видна, пока не случится чего-то, способного её испытать. Но тебе лучше не звать меня в шаферы. Ни мисс Блессинг, ни её сестра не будут этому слишком рады.              — Но почему? — удивился Тэхён. — Вы с Ери достаточно хорошо знакомы, и она всегда была с тобой приветлива.              У Шик хранил неловкое, тягостное молчание. Затем, рассудив, что в такие минуты тишина может оказаться красноречивее любых слов, он нехотя промолвил:              — Вбилась мне в голову эта мысль; может, это и глупость, но уж как есть. Я немало беседовал с мисс Блессинг, это правда, и всё же у меня нет ни малейшего чувства, что мы знакомы. Её манера держаться со мной была само дружелюбие, и всё же я не думаю, что я ей по душе.              — Ну, знаешь ли! — воскликнул Тэхён, выдавив смешок, хотя внутри у него всё вскипело от досады. — Никогда не подозревал в тебе такого живого воображения. Почему бы не быть честным и не признать, что антипатия исходит от тебя самого? Мне искренне жаль, ведь Ери совсем скоро войдет в этот дом моей женой. Мне и просить-то больше некого, разве что Чон Чонгука…              — Чона! Точно, он ведь выхаживал тебя. Я был в Ковентри на следующий день и немного пообщался с ним. — С этими словами У Шик обернулся к Тэхёну и посмотрел ему прямо в глаза, словно пытаясь разглядеть в их глубине нечто, скрытое от самого владельца. — Слышал, через пару месяцев он примет там дела, и, сдается мне, для тебя это большая удача. Видишь ли, я заметил: бывают люди — все они, может, честны и прямодушны, как того требует долг; но двое из них будут говорить, метя в разные цели, и никогда до конца друг друга не поймут, а другие двое — те от природы бьют в одну и ту же мишень, не зная промаха. Так вот, Чон из тех, кто способен поразить саму суть мыслей собеседника; это дар, который дается лишь тем, кого жизнь изрядно пошвыряла по свету, сталкивая со всеми слоями общества. То, чему учимся мы здесь, вечно вращаясь среди одних и тех же лиц, — сущая безделица.              — То есть ты считаешь, я мог бы просить его? — спросил Тэхён, не до конца улавливая ту тонкую нить рефлексии, которую пытался вытянуть У Шик.              — Это один из тех людей, — с убежденностью ответил У Шик, — на которых можно положиться в любом деле. Сделай его главой депутации к Президенту, третейским судьей в самом запутанном иске, надсмотрщиком над ватагой рабочих на железной дороге или предводителем молитвенного собрания (коль согласится) — он за всё возьмется так, будто занимался этим всю жизнь! Довольно и того, что я не ведаю городских порядков, а он в них как рыба в воде. А ведь в свете, как я слышал, совершить оплошность считается едва ли не горшим злом, чем совершить настоящий грех.              Он поднялся, и они медленно побрели вниз по склону. Тема была исчерпана, но умы обоих лихорадочно работали. Они чувствовали гнет и трепет нового опыта, который к одному пришел через горькое разочарование, а к другому — через ослепительный успех. Не прошло и трех месяцев с тех пор, как они вместе ехали сквозь сумерки к Уорринерам, и вот жизнь уже раскрывала перед ними свои врата — но какими разными путями! Тэхён изо всех сил старался оправдать настроение друга, убеждая себя, что их близость непоколебима. У Шик же знал: между ними легла тень. И хотя она была ничем в сравнении с тучей его собственного горя, он понимал, какой ценой далось бы ему оправдание в глазах Тэхёна, и молился, чтобы этот миг никогда не наступил.              Вечером, прощаясь, он заметил:              — Не знаю, собирался ли ты предавать огласке свою помолвку, но, сдается мне, Миён уже про всё пронюхала, а это означает…              — Означает, что об этом раззвонят по всей округе, не так ли? — отозвался Тэхён. — Что ж, если это беда, то она уже случилась. Пожалуй, оно и к лучшему, что день свадьбы назначен: у соседей будет не так много времени для сплетен.              Он улыбнулся так открыто и бодро, что У Шик внезапно схватил его за руку и с блеснувшими на глазах слезами проговорил:              — Не поминай меня лихом, Тэхён. Я всегда был тебе верным другом и намерен им остаться.              В тот вечер он отправился к усадьбе, где, как он знал, он непременно встретит Рейчел Хендерсон. Она показалась ему бледной и изнуренной; быть может, его присутствие стало для неё тягостным бременем. Если так, ей придется мириться с его навязчивостью: это была единственная жертва, на которую он не мог пойти, ибо чувствовал всем своим существом: их общение неизбежно должно завершиться либо безмерной ненавистью, либо любовью. В одном он был уверен твердо — между ними не могло быть той спокойной, благодушной дружбы, которой довольствуются заурядные души.              Не успел он войти, как кто-то из домашних в лоб спросил его, слышал ли он новости; судя по всему, в этом доме помолвку уже успели обсудить вдоль и поперек, и его появление лишь подлило масла в огонь светского любопытства. Вопреки своей внутренней клятве сохранять беспристрастность, У Шик обнаружил, что не может заставить себя взглянуть на Рейчел в ту минуту, когда он — настолько просто, насколько позволяли дрожащие связки — произносил роковые слова: мол, Ким Тэхён выглядит совершенно окрыленным в предвкушении брака, да и возраст у него уже вполне подходящий, чтобы остепениться, а если мисс Блессинг сумеет приспособиться к суровым деревенским будням, то они, пожалуй, вполне поладят. Лишь поздно вечером ему выпал случай шепнуть ей:              — Несмотря на всё, что я наговорил, Рейчел, на душе у меня неспокойно из-за этой женитьбы Тэхёна. А ты что об этом думаешь?              Она лишь тенью улыбнулась в ответ:              — Говорят, противоположности притягиваются. Кажется, это именно тот случай; впрочем, каждый волен сам выбирать свою участь.              — Неужели нет ни единого способа убедить его… или их обоих… повременить?              — Нет! — воскликнула она с внезапной, почти пугающей энергией. — Ни единого!              У Шик вздохнул, ощутив одновременно и укол горечи, и странное облегчение.              Тем временем Тэхён, не теряя ни дня, отправил письмо Чон Чонгуку, в котором извещал его о близящемся торжестве и — рассыпаясь в извинениях за столь дерзкую просьбу после столь краткого знакомства — заклинал его стать его ближайшим сподвижником на церемонии, если только у того не найдется веских личных причин для отказа.              Дня через четыре пришел ответ:              «Мой дорогой Тэхён! Помнишь ли ты то жуткое ощущение вращения и свободного падения, когда вагон сорвался с насыпи? Читая твое письмо, я испытал нечто подобное — ибо ты изумил меня сверх всякой меры. Изумил не своей просьбой — её-то я как раз от тебя и ожидал, и сейчас она так же уместна, как если бы мы знали друг друга двадцать лет (так что извинения твои — единственное, что в письме лишнее), — но я путаюсь в словах. Я хочу сказать, как горячо я дорожу тем чувством, что побудило тебя обратиться именно ко мне, и в то же время как мне неловко от того, что я не могу выдохнуть безусловное: «Да, всем сердцем!».              Мое величайшее, ошеломляющее удивление вызвано тем, что ты намерен связать судьбу с мисс Ери Блессинг — молодой дамой, которую я когда-то знал. И загвоздка вот в чем: обстоятельства нашего знакомства (в которых она сама, впрочем, не была замешана напрямую) таковы, что мое присутствие в качестве твоего шафера может оказаться крайне нежелательным для её семьи. По крайней мере, мой долг — и твой тоже, если ты всё еще хочешь видеть меня рядом, — предоставить Ери и её родителям право решить этот вопрос. Обстоятельства, о которых я поминаю, касаются скорее их, нежели меня. Полагаю, тебе стоит просто передать им мою готовность прийти и суть моего ответа, а дальше пусть они сами выбирают путь.              Молю, не думай, что я встретил твое первое письмо сурово. Мне прискорбно до глубины души, что всё сложилось именно так. Ты наверняка приедешь в город за день до венчания, и я настаиваю: в любом случае ты остановишься в моей холостяцкой берлоге.              Твой друг навсегда,              Чон Чонгук».              Это письмо погрузило Тэхёна в новый омут смятения. Чонгук — старый знакомый Блессингов! Знакомый в прошлом, но не в настоящем… Что за таинственные «обстоятельства» могли столь беспощадно перерезать нить их общения? Строить догадки было тщетно, но он не мог отделаться от ощущения, что еще одна тень легла на его и без того туманное будущее. Быть может, он преувеличивал безотчетную неприязнь У Шика к Ери — ведь тот лишь намекал, не говоря прямо, — но здесь речь шла о реальном отчуждении со стороны человека, который за считанные дни стал ему бесконечно дорог. Ему и в голову не пришло винить в чем-то Чонгука; искренность и душевное тепло письма согрели его сердце. Очевидно, оставалось лишь последовать совету и отдать решение на суд Ери и её близких.              Её ответ не пришел с обратной почтой; миновала почти неделя, в течение которой Тэхён истязал себя, выдумывая самые нелепые и дикие причины её молчания. Когда же письмо наконец оказалось в его руках, он не без труда сумел продраться сквозь путаницу его истинного смысла.              «Дорогой мой Тэхён, — писала она, — ты непременно должен простить меня за это долгое испытание твоего терпения. Твое письмо было столь неожиданным — я имею в виду его содержание, — и кажется, будто мама, папа и Клементина вовек не придут к согласию в том, как нам лучше поступить. Сказать по правде, я и сейчас не уверена, что они договорились; мы и помыслить не могли, что ты состоишь в столь тесной дружбе с господином Чоном (ума не приложу, как вы вообще могли познакомиться!), и это известие словно вновь вскрыло старые раны… к счастью, не мои, ибо у меня их нет. И поскольку господин Чон оставляет решение за нами, ты сам понимаешь, насколько нам необходимо быть осмотрительными. Мама полагает, что он ничего не рассказал тебе о том прискорбном случае, иначе ты бы не преминул высказать свое мнение. Ты и представить не можешь, как счастлива я твоей верностью; впрочем, я почувствовала её в первое же мгновение нашей встречи.              Мама говорит, что на совсем частных (папа называет их «неформальными») свадьбах вполне можно обойтись без шаферов и подружек. Мисс Морриси венчалась именно так совсем недавно; правда, она не принадлежит к нашему кругу и, строго говоря, не из первой семьи (это мнение мамы, не мое, ибо я-то сознаю всё ничтожество и пустоту высшего света), но мы вполне могли бы последовать её примеру. Папа удовлетворился бы приемом после церемонии; он жаждет пригласить и Коллектора, и Сюрвейера, и Главного Оценщика. Клементина сейчас хранит молчание, но я-то знаю, что у неё на уме, да и мама тоже; впрочем, господин Чон настолько выпал из городской жизни, что это уже не имеет значения. Полагаю, в его памяти теперь всё подернулось дымкой; ты почти не пишешь о том, что он тебе рассказывал. Как странно, что он стал твоим другом! Говорят, мое платье прелестно, но я уверена, что мне так же подошел бы и простой муслин. Я задышу свободно лишь тогда, когда вернусь в деревенскую тишину (в твой… наш очаровательный дом и к дорогой, доброй тетушке Союн!), прочь от всех этих условностей. Мама говорит: если будет один шафер, то должно быть двое; либо всё предельно просто, либо согласно обычаю. В столь деликатном вопросе господин Чон, возможно, был бы столь же компетентен в решении, как и мы; по крайней мере, я вполне готова довериться его суждению. Но как ничтожны все эти препирательства в сравнении с тем, что значит этот день для нас! Он уже совсем близко, но у меня нет ни тени сомнения, ибо я вверяю себя тебе всецело и навеки!»              Прочтя письмо с той долей хладнокровия, какая была ему тогда доступна, Тэхён сделал три вывода: его знакомство с Чон Чонгуком пришлось семье Блессингов не по вкусу; они предпочли бы максимально скромную церемонию, что вполне отвечало его собственным склонностям; и, наконец, Ери льнула к нему как к спасителю из той среды, к которой её душа не питала ни малейшей симпатии. Сбивчивость её строк он приписал волнению, которое казалось ему вполне понятным, и его ответ был призван успокоить и ободрить её. Было непросто дать Чонгуку понять, что в его услугах нет нужды, не намекнув при этом на враждебность со стороны невесты; а потому Тэхён с еще большей охотой принял приглашение друга остановиться у него. Он убедил себя, что таинственная размолвка не касалась Ери; но даже если бы это было так, он не считал себя обязанным без веской причины приносить в жертву столь дорогую ему дружбу.              Сентябрьские дни проносились мимо — не с той тягучей, страстной неопределенностью, о которой твердил У Шик, но, пожалуй, даже слишком стремительно. В предсвадебной суете у Тэхёна едва оставалось время заглянуть по ту сторону грядущего события и оценить его последствия. Он был слишком мало знаком с самим собой, чтобы сомневаться; его совесть была слишком чиста и безмятежна, чтобы допустить возможность перемены в предначертанном пути. Какие бы сплетни ни бродили по округе, до него доходили лишь те, что ласкали слух. Тетушка окончательно примирилась с невесткой, которая не собиралась немедленно — а возможно, и долгое время — оспаривать её власть; и тени, отбрасываемые двумя самыми дорогими ему мужчинами, казались теперь случайным отражением облаков за горизонтом его жизни. Это была мысль, за которую он отчаянно цеплялся, вопреки смутному, лишенному формы предчувствию, таившемуся где-то на самом дне его сердца.              Чонгук встретил его в городе и, препроводив в свое уютное жилище, окна которого выходили на один из тенистых скверов, добродушно отправил его в особняк Блессингов, наказав вернуться, пока вечер еще не совсем иссяк. Семья пребывала в лихорадочном беспокойстве; и хотя Тэхёна встретили радушно, он чувствовал, что для всех, кроме Ери, он был лишь второстепенной фигурой на фоне курьеров, что каждые четверть часа приносили букеты, серебряные ложки с приложенными карточками и картонные коробки с глазурованными тортами. Даже обществом Ери ему дозволялось наслаждаться лишь урывками; её беспрестанно вызывали мать или Клементина, дабы посоветоваться о каком-то неописуемом кружевном пустяке. Господин Блессинг был занят в подвальном этаже осмотром разнообразных корзин. Он поднялся в гостиную, чтобы поприветствовать Тэхёна, потряс его за обе руки, бормоча столь несвязные фразы, что Ери сочла нужным вмешаться.              — Ты не должен забывать, папа, — сказала она, — что человек ждет. Тэхён извинит тебя, я знаю.              Она проводила отца обратно в подвал, и больше тот не появлялся.              Тэхён покинул особняк рано вечером, унося в душе последние слова Ери: «Нам не пристало сетовать на этот хаос, ведь всё это лишь ради нас; но как же мы будем счастливы, когда всё останется позади, верно?» Он запечатлел на её губах утвердительный поцелуй и вернулся в обитель Чонгука. Тот с непринужденным изяществом расположился в глубоком кресле, окутанный дымом сигары и обществом раскрытой книги.              — А-а! — воскликнул он, завидев друга. — Ты уже успел осознать, что в любой другой вечер дом куда приятнее, чем накануне свадьбы?              — У этого есть одно несомненное утешение, — отозвался Тэхён, — я получил два или три бесценных часа в твоем обществе.              — В таком случае, занимай соседнее кресло и рассказывай, как всё это случилось. Видишь ли, во мне уже проснулось жгучее любопытство будущего соседа.              Он внимал Тэхёну с глубокой серьезностью, пока тот разматывал перед ним нить своей любви. Порой Чонгук вставлял вопрос или делал замечание, полное тонкого подтекста, но делал это столь деликатно, что каждое его слово казалось не вмешательством, а дружеской поддержкой. Когда рассказ был исчерпан, он поднялся и принялся мерно мерить комнату шагами. Тэхён нестерпимо жаждал, в свою очередь, потребовать объяснений тем загадочным обстоятельствам, о которых Чонгук упоминал в письме, но внезапно нахлынувшее сомнение сковало его язык.              Словно откликаясь на его немую мольбу, Чонгук остановился прямо перед ним.              — Я в долгу перед тобой, и ты услышишь мою историю, но чуть позже, когда я смогу поведать тебе нечто большее. Мне было всего двадцать, когда я столкнулся с семейством Блессинг, и сейчас я не придаю ни малейшего значения тому, что тогда произошло. Но даже если бы придавал — мисс Ери была тут совершенно ни при чем. Я отчетливо помню её; тогда она была моей ровесницей или, быть может, на год-другой старше. У неё такое лицо, что не меняется долгие годы.              Тэхён Ким ошеломленно воззрился на друга. В его сознании запустился невольный механизм арифметического подсчета, сопоставивший возраст Чонгука с возрастом Ери. Это откровение было нежданным, нежеланным, но неумолимым.              — Её отцу тогда сказочно везло в его «операциях», — продолжал Чонгук, — но, сдается мне, удача не задержалась у него надолго. Я едва ли удивлен, что она предпочла покой сельской жизни тем взлетам и падениям, которые выпали на долю её семьи. Обычно женщине труднее, чем мужчине, приспособиться к смене окружения; впрочем, там, где царит любовь, нет ничего невозможного.              — Она есть! Она истинна! — воскликнул Тэхён, стремясь убедить в этом самого себя едва ли не больше, чем друга. Он поднялся и встал плечом к плечу с Чонгуком.              Тот посмотрел на него серьезным, исполненным неизъяснимой нежности взором.              — Что я могу сделать? — негромко спросил он.              — А что ты должен делать? — вопросом на вопрос ответил Тэхён.              — Вот что! — воскликнул Чонгук, властно и в то же время бережно возложив руки на плечи Тэхёна. — Вот что, мой друг! Я могу стать тебе ближе брата. Я знаю: я в твоем сердце так же прочно, как ты в моем. Между нами нет верности, которую нужно ограничивать, нет истины столь сокровенной, чтобы её скрывать. Совершенная мужская дружба встречается реже, чем женская любовь, и большинство сердец довольствуется чем-то одним; но не таковы наши с тобой! Я прочел это в твоих глазах еще тогда, когда ты открыл их, лежа у меня на коленях; я вижу это в твоем лице и сейчас. Не отвечай. Дай мне просто сжать твою руку.              Но Тэхён и не смог бы вымолвить ни слова: горло его перехватило от избытка чувств, к которым у него еще не было названия.