Скорость света в твоих глазах

Кейске лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как губы сами расплываются в идиотской, совершенно неуместной улыбке. Он попытался её подавить. Не вышло. Тогда он попытался придать лицу своё обычное выражение — холодное, отстранённое, слегка надменное. Мышцы слушались плохо. Уголки рта предательски ползли вверх. — Чёрт, — прошептал он в темноту и прикрыл глаза ладонью. Он целовался с девушками. Много раз. С разными. Красивыми, доступными, с теми, кто сам вешался на шею сыну известного врача и директрисы компании. Это было легко, приятно и абсолютно пусто. Как десерт, который съедаешь только потому, что он стоит на столе. Как лишний круг на FD, когда едешь без цели. Он никогда не запоминал их запах. Никогда не ловил себя на том, что прокручивает в голове момент снова и снова, разбирая на атомы: как дрогнули её ресницы, как её пальцы вцепились в его халат, как она выдохнула его имя — не «Такахаши-сан», а просто, почти беззвучно, на выдохе, будто нечаянно. — Такуми, — тихо произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. Он улыбнулся снова. Безнадёжно. Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. В голове крутилась одна и та же мысль: она там, внизу. В шелках, которые выбрала Цугуми, с волосами, рассыпанными по подушке. И, возможно, сейчас она тоже не спит и думает о том же. — Прекрати, — приказал он себе. — Ты не пятнадцатилетний мальчишка. Но голос в голове звучал неубедительно. Он вспомнил, как она смотрела на него в кухне. В этих дурацких зайцах. Серьёзная, собранная, но при этом такая… настоящая. Не «декорация». Не очередная красивая пустота. Женщина, которая видела его насквозь и не отворачивалась. Которая сказала ему в лицо всё, что думала о его побегах и притворстве. И которая не отстранилась, когда он поцеловал её. Он застонал в подушку. Где-то внутри, под слоями самоконтроля и холодной надменности, разливалось тёплое, глупое, совершенно детское ликование. Он поцеловал девушку. И это не было от скуки. Это не было от желания скоротать время. Это было… важно. Страшно. Настояще. Он приподнял голову, взглянул на своё отражение в тёмном стекле окна. Растрёпанный блондин с безумной улыбкой на лице. «Такахаши Кейске, двадцать два года, владелец жёлтой RX-7, бывший хулиган, ныне консультант при полиции, только что осознал, что влюбился как идиот». Звучало как плохой заголовок бульварной газеты. Он сел на кровати, провёл рукой по волосам. Нужно было успокоиться. Завтра — уже сегодня — они будут смотреть диски, копаться в записной книжке, искать «Паука». У них дело. Убийство. Смертельная опасность. А он тут улыбается в темноту, как школьник. Но улыбка всё не сходила. Он вспомнил её слова: «Ты бежишь». Да. Он бежал. От скуки, от пустоты, от ожиданий отца и тени брата, от всего, что не мог контролировать. Бежал на FD, меняя девушек как запчасти, притворяясь, что ему всё равно. А сейчас, лёжа в темноте собственной спальни, он вдруг понял, что бежать больше не хочет. Он хотел остаться. Рядом с ней. Эта мысль должна была испугать его. Должна была заставить включить холодный рассудок, напомнить себе, что она — следователь, он — свидетель, что между ними пропасть из разных миров и обстоятельств. Но вместо страха пришло странное, пьянящее облегчение. Он позволил себе улыбнуться ещё раз. Широко, открыто, по-настоящему. — Такуми, — снова прошептал он, и теперь в его голосе звучало что-то новое. Что-то, чему он пока не решался дать имя. Где-то внизу тихо скрипнула половица. Он замер, прислушиваясь. Шаги в гостевой? Или просто старый дом живёт своей жизнью? Он снова лёг на спину, заложив руки за голову. Потолок был всё так же безупречно бел. Но теперь в его белизне ему мерещились отблески карих глаз и тёмных волос. — Что ты со мной делаешь, Фудживара? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только тиканье часов и ровный гул системы кондиционирования. Но Кейске впервые за долгое время не чувствовал одиночества в этом огромном, холодном доме. Утром он проснулся за пятнадцать минут до будильника. Не отдохнувший — спал всего пару часов, — но странно бодрый. Он быстро принял душ, тщательнее обычного выбрал одежду: тёмно-синий пиджак, серая рубашка, никакого галстука. Взглянул на своё отражение в зеркале. — Ты выглядишь как павлин, который хочет произвести впечатление, — сообщил он отражению. Отражение согласно кивнуло и улыбнулось всё той же глупой улыбкой. — Чёрт, — вздохнул он и пошёл варить кофе. На кухне уже кто-то был. Он замер в дверях, надеясь и боясь увидеть шелк и распущенные волосы. Но за барной стойкой сидела Цугуми. В шёлковом халате — на этот раз своём, изумрудном — и с чашкой зелёного чая в руках. Она подняла на него взгляд, и её глаза мгновенно вспыхнули хищным любопытством. — Ого, — протянула она, окидывая его взглядом с головы до ног. — Кейске-ничан, ты что, при параде? Или на свидание собрался? В семь утра? — Заткнись, — буркнул он, направляясь к кофемашине. — Не-не-не, — Цугуми спрыгнула с высокого стула и подошла к нему, заглядывая в лицо. — Ты улыбаешься. Ты, между прочим, никогда не улыбаешься. Максимум кривишь губы в этом своём «я-превосхожу-вас-всех» выражении. А сейчас ты… — она наклонила голову, — ты сияешь. — Я не сияю. — Сияешь. Как новогодняя ёлка. Как FD после полировки. Что случилось? — Ничего. — Она тебя поцеловала? — Цугуми! — Или ты её? О, так ты её! — её глаза расширились от восторга. — Рассказывай! Где? Когда? Как? Она сопротивлялась или сама… — Хватит! — рявкнул Кейске, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Это не твоё дело. Цугуми замерла, глядя на его краснеющее лицо, и вдруг совершенно серьёзно сказала: — О. Так вот оно что. — Что «что»? Она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то неожиданно взрослое, понимающее. — Ты правда в неё влюбился. Не так, как в тех… — она махнула рукой в сторону города, где, вероятно, располагался «Blue Siren». — А по-настоящему. Он не ответил. Просто стоял, сжимая чашку с кофе, и смотрел в стену. — Она хорошая, — тихо сказала Цугуми. — Я мало с ней говорила, но видно. Не из тех, кто будет с тобой из-за денег или фамилии. И она не боится тебя. Точнее, боится, но всё равно идёт. Это… редкость. — Я знаю, — глухо ответил он. — Только не облажайся, ладно? — она ткнула его пальцем в грудь. — Такие, как она, не прощают ошибок. И не ждут вечно. Он поднял на неё взгляд. В голубых глазах плескалась решимость. — Я не собираюсь ждать. Цугуми улыбнулась — тепло, искренне, без обычной насмешки. — Вот и славно. В этот момент в дверях кухни появилась Такуми. На ней была та же одежда, что и вчера — очищенная от пыли и гарри, но всё ещё официальная, строгая. Волосы снова были собраны в аккуратный хвост. Лицо — спокойное, собранное, без следа вчерашней уязвимости. — Доброе утро, — сказала она ровно. — Я готова ехать в участок. Нужно запросить данные по… — она запнулась, заметив, как Цугуми переводит взгляд с неё на Кейске и обратно с неприкрытым интересом. — …по делу. Кейске поставил чашку и шагнул к ней. — Кофе? — спросил он, и в его голосе, несмотря на все попытки звучать нейтрально, проскользнула та самая утренняя хрипотца. Их взгляды встретились. На секунду — всего на одну короткую секунду — маска бесстрастного следователя на её лице дрогнула. В карих глазах мелькнуло что-то тёплое, почти смущённое. — Да, — тихо сказала она. — Спасибо. Цугуми за их спинами беззвучно всплеснула руками и прижала ладони к груди в театральном жесте умиления. Кейске, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Цугуми. У тебя чай стынет. — Ах да, конечно, — пропела та, снова усаживаясь на стул, но от её внимательного, понимающего взгляда не укрылось ничего. Ни то, как Кейске протянул Такуми чашку и их пальцы встретились на долю секунды дольше необходимого. Ни то, как Такуми чуть заметно отвела взгляд первой. Ни то, как в холодной, стерильной кухне особняка Такахаши вдруг стало… тепло. Цугуми сделала глоток чая и улыбнулась в чашку. «Ну, Рёсукэ-ничан, — подумала она, — когда ты вернёшься из Токио, тебя ждёт сюрприз. Похоже, наш ледяной принц наконец-то растаял». И она была совершенно права.