Две минуты

      От загадочного начальника детективного агентства Астрея до покорного мальчика на побегушках у Шепфамалума, как оказалось, всего одна человеческая смерть. А от непримиримой вражды до хрупкого союза — и того меньше. Всего одно чудесное воскрешение.       Малек не может отделаться от старых привычек, приставших к нему намертво, пока он жил в мире людей. Ему до сих пор нравится играть в психотерапевта и ковыряться в самых тёмных углах чужих душ, разглядывать вывернутые наизнанку травмы и вникать в изувеченные новой реальностью судьбы смертных и бессмертных.       Вот взять хотя бы Одри. Разве не чудо? Ей, чтобы освоиться в незнакомом для себя мире и принять его правила игры, хватило всего ничего. Одна аудиенция с достопочтенным богом тьмы — и прелестная бывшая смертная обнаружила, что страдания, которые она едва могла вынести в своей прежней жизни, ни в какое сравнение не идут с той болью, что уготована ей теперь. Совсем юная по здешним меркам Одри, мягкая и гибкая, тут же послушно прогнулась под обстоятельства, принимая форму, которую для неё выковал Шепфамалум.       Но Микаэль ведь не юнец. Он уже давно не обладает подобной адаптивностью, и его закостенелый ум — пускай и острый до сих пор — таких изменений не приемлет, это очевидно. Нельзя всю жизнь быть образцовым ангелом, а потом в одночасье превратиться в демона. Или можно, если эта своего рода переквалификация навязана ему насильно? Но Микаэлю больше нечего терять, и принуждать его к тому, в чём он сам не видит смысла — задача непростая. Или всё же…       У Малека ещё до начала апокалипсиса зародилось подозрение, что Одри значит для архангела куда больше, чем милый смертный питомец. Это звучит абсурдно, но он готов поклясться: Микаэль относится к ней с таким трепетом, как если бы она была его собственной пока ещё не рождённой дочерью. Или — как незакрытый гештальт, на замену Науму, которого он так и не сумел спасти — младшей сестрёнкой, которую должно оберегать. Привязанность, жалость, страх за кого-то другого — это всё, конечно, человеческое, но бывший профессор Синнер как никто другой понимает архангела, что провёл несколько сотен лет среди людей. Невозможно не заразиться их чувствительностью, даже если сам ты давно зачерствел.       — Благословенна ночь, друг мой, — Малек без стука заходит в помещение, неуловимо напоминающее кабинет Микаэля в Астрее минималистичной обстановкой. Разве что льда побольше и света поменьше.       — Что-то случилось?       Архангел не запрещает хозяину Ямы называть себя его другом. Даже не хмурит брови недовольно, как это обычно бывает. Собственноручно убитый брат, наверное, до сих пор стоит перед его глазами, поэтому Микаэль старается держать их открытыми, пока веки сами не сомкнутся от переутомления: перед ним на столе разложены какие-то бумаги, в которых Малек, подглядев, узнаёт схематичные планы верхних катакомб в Аду.       — Разве что-то обязательно должно случиться, чтобы я зашёл к тебе? — отодвигая затёртые листки в сторону, он опирается на высеченный из глыбы льда стол обеими ладонями и нависает над архангелом тенью.       Микаэль поднимает на него отрешенный взгляд. Бессмертным не нужен сон, но если пренебрегать им слишком долго, любой, даже самый гениальный ум притупляется, а тело — даже самое мощное — дряхлеет. Ну всё как у людей, право слово! Вся разница лишь во времени им всем отмеренном.       — Когда ты в последний раз спал?       Не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, Малек переносит свой вес на правую руку, а левой касается впалой щеки архангела. Его красота — вне времени, и должна оставаться нетронутой, но наблюдательный Малек видит типичные для людей признаки депривации сна на этом бледном лице, неподвластном старению: синева под глазами, расфокусированный взгляд. Будь на месте Микаэля человек, он бы уже лишился рассудка и лежал под капельницей в Гудламе.       — Не до того сейчас.       — Скажи это Кассиэлю, а то он храпит со своими псами в унисон.       Уголки губ архангела чуть приподнимаются в усталой улыбке, и Малек мягко скользит по ним пальцем. Самый молодой из его подчинённых, возможно, тоже теперь видится Микаэлю младшим братишкой? Небеса отобрали у них шанс на настоящую семью, но сосланные в Астрею бессмертные — не без участия одной хрупкой смертной девушки, конечно — постепенно заменили друг другу и родителей, и братьев, и сестёр. Одри ведь даже Фелонию умудрилась очеловечить до такой степени, что ненавистная бывшим коллегам демоница бросилась закрывать их грудью в решающий момент. Поразительное развитие событий.       — Пускай отсыпается, у него был тяжёлый день.       — А у тебя, значит, не тяжёлый?       — Я всё равно не усну.       — Нашему богу нужны сильные последователи, Микаэль. Тебе бы отдыхать хоть иногда.       — Отдых отдыху рознь, Малек.       Когда-то давно, в прошлой жизни, когда они оба могли только догадываться об истинных сущностях друг друга, спонтанная ночь вместе связала нитью тайны начальника детективного агентства Астрея и его информатора, профессора Синнера. Вечно загруженный работой Микаэль лишь искал способ выпустить пар, а Малеку и вовсе не нужна была какая-то особая причина, чтобы доставить себе удовольствие. Звёзды совпали так, что они посмотрели друг на друга с интересом одновременно, но где одна встреча — там и две. Вторая ночь страсти плавно переросла в третью, третья — в четвёртую, а затем все прочие любовники и любовницы обаятельного профессора Синнера стали ощущаться не так.       Впрочем, когда все маски были сброшены, ни о каком продолжении этого шального романа не могло идти и речи. За спиной Малека выросла рогатая тень Аваддона, за спиной Микаэля — позолоченные крылья, и теперь ни один из них не смог бы позволить себе повернуться к другому этой самой спиной. А ведь не так давно пробовали брать друг друга по-всякому, и, если верить словам архангела, подставлять под жадные поцелуи Синнера именно спину ему как раз нравилось больше всего.       Профессиональная деформация Малека не давала ему покоя. Он не мог не размышлять о том, что Микаэль таким образом претворял в жизнь своё потаённое желание хоть иногда отпустить контроль и почувствовать себя уязвимым. На службе ему такой возможности не предоставили, и профессор Синнер был более чем рад предложить ему своё надёжное плечо — да и руку, ногу, рот, член — вообще всё, что бы ни попросил у него страдающий выгоранием детектив. Но стал бы архангел раздеваться перед Малеком, зная, кем тот является на самом деле?       Они не упоминали и тем более не обсуждали свою связь после того, как судьба вновь свела их вместе — теперь уже на одной стороне, ради воскрешения Одри. Микаэль словно бы говорил ему глазами цвета окружающего их со всех сторон льда: не смотри на меня, забудь, молчи, не подходи. Навязываться Малек не спешил, это было не в его стиле. Тьма тем и соблазнительна, что не зовёт тебя настойчиво — к ней незаметно начинаешь тянуться сам.       Смерть Наума, как ни странно, послужила этому катализатором. Удивительная всё-таки вещь, эта психология. Человеческая и не только. После импровизированных похорон все подчинённые Микаэля с подачи сердобольной Одри сошлись во мнении, что ему нужно побыть наедине с собой в этот прискорбный день, а уж с задачами Шепфамалума они и сами разберутся. Но когда дворец в Снежной долине почти опустел, архангел вопреки прогнозу ворвался к Малеку без стука, а бывший профессор Синнер не стал лечить ему голову расспросами. Молча принял в свои объятия разъярённого Микаэля, безропотно подставил под укусы шею, помог освободить массивные крылья из специальных прорезей на одежде. Ему ещё не доводилось видеть архангела настолько агрессивным в постели, но Малек терпеливо сносил и грубость, и боль, и неуважение — всё, что Микаэль забрал у него в тот день, он однажды взыщет в троекратном размере. И тоже архангела не пожалеет. Такой уж он… человек.       — Если хочешь, я помогу тебе расслабиться.       — Не хочу, Малек.       — А я хочу.       «Не хочу» Микаэля оказывается самой что ни на есть бессовестной ложью. Стоит только Малеку запутаться в шёлковой длине волос пальцами, архангел тут же тянется навстречу, ловя растянутые в насмешливой ухмылке губы своими. Между ними нет ни любви, ни даже уважения, но в этом новом мире, что трещит по швам, никто, кроме них самих, не поймёт другого без слов.       Сегодня Малеку улыбается удача: Микаэль снова нуждается в том, чтобы пустить всё на самотёк. Платиновые пряди струятся по чужим ласковым рукам водопадом, но нежные прикосновения тут же сменяются грубыми — Малек без капли жалости оттягивает волосы назад, заставляя архангела отстраниться.       — В спальню?       — Нет, сегодня опробуем твой стол.       В этот раз Малек не раздевает Микаэля полностью. С девочками-студентками, конечно, было попроще: задрал юбку — и полдела сделано, а здесь с тяжёлым плащом и мудрёными брюками архангела приходится повозиться. От самого Микаэля тоже помощи ждать не приходится. Из последних сил оттолкнув своё кресло в сторону, чтобы дать Малеку пространство для манёвра, архангел опускается грудью на ледяной стол, совершенно похабно выпячивая задницу. Впрочем, от него сегодня больше ничего и не требуется.       — Не могу сказать, что мне очень удобно, — сонно бормочет Микаэль, когда Малек пристраивается сзади, оставив спущенные брюки на уровне чужих щиколоток: штанины мешаются и не дают архангелу поставить ноги пошире.       — Потерпишь, друг мой.       Микаэль вскрикивает, очевидно, от боли, стоит Малеку резко толкнуться внутрь без предупреждения. Честно говоря, одновременно и хотелось бы, и страшно услышать, как он умоляет прекратить — ого, это что, травма отвержения, профессор Синнер? — но архангел только утыкается лбом в лёд и скулит, цепляясь пальцами за край стола. Действительно потерпит, стало быть?       А Малек ведь и правда не жалеет его. Вбивается в Микаэля с таким остервенением, будто мечтает распять архангела под собой, сжимает ягодицы до синяков, а тому хоть бы что: ни единого протеста — только редкие всхлипы, сменяющиеся стонами. Находись профессор Синнер в своём старом офисе, подумал бы хорошенько над тем, за что Микаэль сейчас пытается наказать себя его руками. Вернее, не совсем руками, но тем не менее. За смерть брата? За боль Одри? Или… нет, не может быть, что он в самом деле таким образом извиняется перед Малеком за то, как обошёлся с ним в день похорон Наума. Между ними нет ничего, что нужно бережно хранить, а значит, и прощения просить нет смысла.       — Крылья…       — Что?       — Поцелуй, Малек. Между крыльев.       Одежду для бессмертных шьют садисты, не иначе, и тратить время на то, чтобы снять её с архангела, нет никаких сил. Поэтому Малек даёт Микаэлю передышку в две минуты: ровно столько времени ему требуется на то, чтобы разорвать ткань вдоль чужого позвоночника и припасть к бледной коже губами, на время выходя из дрожащего тела под собой. Там, где из лопаток выходят роскошные крылья архангела, кожа особенно тонкая и чувствительная, но Малек в порыве страсти осыпает поцелуями и её тоже: почему-то дозволение снова прикоснуться к спине Микаэля заводит куда сильнее, чем овечья покорность, с которой тот сегодня даёт себя иметь.       — Давай-ка присядем, — Малек опускается ягодицами на такое же ледяное как и всё в этом дворце кресло и хлопает себя ладонями по обнажённым бёдрам.       Архангел с трудом отлипает от стола и поднимается, впервые за всю близость показывая Малеку своё лицо. Ох уж этот животворящий член профессора Синнера: и блеска глазам придал, и здорового румянца на скулы нагнал. Загляденье-то какое. Микаэлем, пока тот избавляется от изодранной одежды, шурша тяжёлыми крыльями, Малек прямо-таки любуется. Так уж и быть: месть откладывается на неопределённый срок. Сегодня он хочет вернуться в те времена, когда между ними не было ничего, кроме чистой страсти и капельки психоанализа.       Когда архангел опускается на него сверху лицом к лицу, Малек позволяет себе насладиться этой картиной ещё пару секунд, а затем, коротко целуя порозовевшие губы, командует:       — Не так, друг мой, садись ко мне спиной. Буду целовать твои крылья.