Две минуты

      Идти против своего бога — чистой воды безумие, но идти против своих чувств больше не осталось сил. Ости до сих пор боится за свою жизнь, но куда больше её ужасает перспектива провести бессмертие в одиночестве, потому что единственный демон, которого она хотела бы видеть рядом с собой, находится сейчас по другую сторону баррикад. После визита бывшей смертной — а ныне носительницы воли Шепфамалума, за одну слезинку которой бешеная Фелония готова спалить весь мир дотла — Ости не может заставить себя закрыть глаза на очевидное: цепляться за своё жалкое существование и переменчивую милость тёмного бога, когда всё вокруг вот-вот рухнет — бессмысленно.       Поэтому она игнорирует наставления отца, попытки прислуги остановить её и даже собственный страх, сжимающий горло костлявой рукой. Несётся против ветра как полоумная, работая отвыкшими от нагрузок за проведённое в катакомбах время крыльями на износ. Всё это время она запрещала себе гадать, где сейчас находится Люцифер, и жив ли он вообще, но когда Астарот показался на Арене и объявил о том, что законный — по крайней мере, в глазах Ости — владыка Ада уже на пути к трону, что-то внутри неё вспыхнуло. И, как бы она ни пыталась, потушить разгоревшееся из этой искры пламя демонице так и не удалось.       Прятать крылья, чтобы затеряться среди смертных, Ости раньше считала ниже своего достоинства, но сейчас она готова поступиться и любыми другими своими принципами. Если для того, чтобы снова увидеться с Люцифером, ей нужно притворяться жалкой смертной женщиной в толпе собравшихся на венчание тьмы и света зевак — так тому и быть. В конце концов всё, через что она прошла до этого момента, стоит того: безошибочно различив очертания знакомых крыльев, демоница позволяет слезам облегчения брызнуть из глаз, прикованных к сражающемуся в небе Люциферу.       — Ты?..       — Давно не виделись, Люци.       Несмотря на своё показушное бахвальство, Ости знает — и всегда знала — что в прямой конфронтации её шансы выжить стремятся к нулю. Но это не мешает ей вынырнуть из своего укрытия, чтобы бесстрашно броситься на помощь любимому демону, которого одолевают приспешники Шепфамалума. С некоторыми из них она сама не так давно делила глифт, но это больше не имеет никакого значения: до боли сжимая в ладони скрывающий энергию амулет, Ости концентрирует энергию на самых кончиках пальцев другой руки и вспарывает собственными ногтями глотку того, кто посмел напасть на Люцифера сзади. Поверить в это сложно даже ей самой, но намерения защитить любимого любой ценой оказывается достаточно, чтобы незнакомый демон безжизненной тушей рухнул вниз.       — Какого дьявола ты тут забыла?       Люцифер никогда не любил Ости. Но всегда позволял ей себя любить и, разумеется, охотно пользовался тем, что она в любое время дня и ночи была готова отдать ему всю себя. Пока нагая демоница прижималась к его расслабленному после оргазма телу, он, лениво играя с её растрёпанными волосами, молча выслушивал признания в любви и беспечные обещания всегда быть рядом, которые, если подумать, были Люциферу совсем не нужны. Но когда Ости всё-таки нарушила слово и переметнулась в лагерь Шепфамалума, бездумно следуя за своим отцом, он неожиданно почувствовал себя преданным, хотя раньше её преданность его и вовсе не интересовала.       Пока она была рядом, Люцифер не видел в Ости ничего заслуживающего внимания, но стоило ей раствориться в ночи без предупреждения, и он больше не смог забыть о том, что когда-то в его постели было теплее, а на сердце — спокойнее. Уже позже до него наконец-то дошло: если бы она была ему в самом деле безразлична, её предательство не стало бы причиной бесчисленной череды ночей, что он провёл без сна. У смертных на этот счёт существовало высказывание, которое он никогда не воспринимал всерьёз: что имеем — не храним, потерявши — плачем. Только сын Сатаны, разумеется, не проронил ни единой слезы — не по статусу. Всё это время он просто молча тлел изнутри.       — Я тоже скучала по тебе.       Сейчас Ости не может сказать, почему её так пугала перспектива оказаться на передовой. Сражаясь плечом к плечу с Люцифером, она ощущает небывалый внутренний подъём, совсем как маленькая человеческая девочка, которую наконец взяли поиграть в войнушку мальчики постарше. Она больше не слабачка, она больше не никчёмная, она больше не продолжение своего отца. Отныне Ости будет делать только то, чего хочет Ости. И, если он ей это позволит — то, чего хочет Люцифер.       — Убирайся отсюда, — вместо ответного признания рычит он, — тебе жить надоело?       — Надоело.       Демоница отвечает не раздумывая, потому что ей и правда надоело жить так, как она жила всё это время. Умереть и вполовину не так страшно, как продолжить влачить это жалкое одинокое существование в темноте бесконечных лабиринтов катакомб.       — Дура, — ругается Люцифер себе под нос и, сграбастав демоницу в охапку, слёту врезается в окно одного из пустующих зданий.       У него нет времени на этот разговор, потому что всё с самого начала идёт не по плану Ордена, но он не позволит Ости по-глупому погибнуть здесь, даже если вся его миссия окажется под угрозой. Сын Сатаны так и не научился контролировать эмоции — даже не старался научиться. Стряхивая осколки с крыльев, укрывших демоницу в его руках от стеклянного дождя, Люцифер думает только о том, в каком бы чулане эту чёртову Ости запереть, чтобы она оказалась в относительной безопасности.       Но самой Ости это не нужно: многие месяцы отец держал её взаперти из соображений этой самой безопасности, и она только-только дорвалась до свободы. Сейчас ей нужны только крепкие руки Люцифера и, конечно, его скривившиеся недовольно губы. К ним она, оказавшись на ногах, тут же и припадает, а он, как и всегда, позволяет ей. Но лишь на пару коротких мгновений.       — Если сейчас же не скроешься, ты умрёшь, — отстранившись на пару ничтожных миллиметров, предупреждает он, — ты это понимаешь?       — Ну и пусть, — Ости пожимает плечами так просто, будто её совсем не пугает перспектива скорой кончины. — Зато рядом с тобой.       Демоница коротко целует Люцифера снова, а затем прижимается мокрой от недавних слёз щекой к его твёрдой груди. В точности так же, как и в их последний вечер вместе: тогда он не спросил, почему она была такой подавленной весь день, а она не осталась на ночь, хотя раньше была готова отдать всё за сонное утро вдвоём.       Ости исчезла без следа, и только спустя несколько месяцев один из подчинённых Люцифера доложил своему правителю о том, что Соннелон в сопровождении единственной дочери посетил захваченный Азраэлем Ад, чтобы официально и во всеуслышание объявить о своей лояльности Шепфамалуму. С тех пор плохие новости будущему Сатане стали сообщать с куда большей осторожностью, чтобы ненароком не попасть под горячую руку.       Ости же готова провести в этих горячих руках весь остаток своей жизни, даже если ей осталось совсем чуть-чуть. Даже если он сам станет её палачом, она готова подарить Люциферу всю свою нерастраченную ласку, но демон, изголодавшийся по её теплу не меньше, удивляет и её, и, пожалуй, самого себя:       — Рядом со мной запрещено умирать, поняла? — заявляет он, крепко прижимая демоницу к себе. — Можно только жить.       — Это… приглашение?       — Если ты готова к тому, что Эрагон вытрясет из тебя всю душу — да.       — Что, даже не попытаешься защитить меня? — обиженно кривится она и отстраняется.       Контролировать свои чувства Люцифер, может, и не научился, но позволять кому бы то ни было играть на них он тоже не собирается. Как не собирается ради одной — пускай и чертовски привлекательной — демоницы подставлять Орден, на благо которого положил столько сил. Если она действительно хочет вернуться к нему после того, что вытворила, то вскрыть горло демона, с которым Люцифер и без её помощи бы спокойно справился — недостаточно. Он и сам не знает, наступит ли когда-нибудь это достаточно: эгоистичное желание видеть Ости рядом теперь идёт рука об руку с недоверием к любым её словам. Наверное, если бы она и правда ничего для него не значила, Люцифер бы прикончил её ещё на улице, но рука не поднимается. Несмотря на то, что это та же рука, которой он безжалостно наказывает подчинённых за проступки куда более незначительные.       — Зависит от того, что он найдёт в твоей голове, Ости.       — Он найдёт только много-много неприличных воспоминаний о тебе.       Потому что она дышит лишь этими воспоминаниями, и в интриги тёмного бога отец её благоразумно не посвящал. Ничего особо полезного демоница предложить Ордену не может, но и ничего предосудительного за ней тоже не водится — поверхностный обмен любезностями с приспешниками Шепфамалума не в счёт. Даже если Эрагон изучит её память вдоль и поперёк, то не найдёт ничего заслуживающего внимания. Кроме, разве что, Люцифера, нависающего над ней, а иногда — расположившегося под ней. Люцифера, прикрывающего глаза от удовольствия, и Люцифера, скользящего губами по её животу вниз.       Такое случалось редко, но иногда на демона находило романтическое настроение, и он ставил наслаждение Ости выше своего собственного. Не пользовался, как это обычно бывало, тем, что она всегда под рукой, а старательно доводил её до исступления всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Пока умелый язык Люцифера дразняще скользил по влажным складкам, то и дело погружаясь внутрь неё, Ости всё пыталась убедить саму себя: если бы он не любил её, то даже пальцем — и уж тем более языком — не пошевелил бы ради её удовольствия. Самообман этот работал безотказно, и демоница раз за разом теряла рассудок от пронизывающего насквозь удовольствия, которое ощущалось в десятки раз острее лишь от одной мысли о том, что дарит его любимый мужчина.       Но раз за разом она просыпалась не в его объятиях, а в пустой постели. И раз за разом Люцифер, холодный и отстранённый, просил оставить его одного. После ночей, когда он старался для неё, это ощущалось особенно неприятно, но Ости никогда не жаловалась. Только кусала щёку изнутри, покорно кивала и куталась в простынь, чтобы хоть немного согреться перед уходом. Бессмертное тело было неподвластно холоду, но её почему-то всё равно знобило. И всё же Ости упрямо надеялась на то, что рано или поздно ей удастся отогреть кусок льда в его груди.       Раз уж он сейчас тянет предательницу в свои объятия, а не сворачивает ей шею, значит, хотя бы частично ей это удалось? Ости поднимает взгляд, стараясь отыскать ответ в глазах Люцифера, но вместо настоящего он умышленно показывает ей захлестнувшее его прошлое. Демоница ныряет в приоткрытое ей чужое воспоминание и вдруг видит себя со стороны — беззащитную, обнажённую, уснувшую так глубоко, что чужие тихие слова так и не достигают цели.       — Когда ты уже устанешь от меня и сбежишь? — бездумно шепчет Люцифер из прошлого, со всей доступной ему лаской заправляя смоляную прядь волос за аккуратное ухо демоницы.       Он подсознательно ждёт этого ото всех, кто клянётся быть рядом, потому что детские травмы присущи не только смертным. Потому что когда-то давно самая важная женщина в жизни Люцифера молча покинула его без объяснений, и боль от потери матери взрастила в демоне самый нелепый по мнению сурового отца страх — привязаться к кому-то, ведь этот кто-то в любой момент может бесследно исчезнуть, даже не попрощавшись. Сама того не подозревая, Ости ударила Люцифера в самое уязвимое, слабое место.       — Я не… Люци, я…       — Потом объяснишься, — перебивает он, стряхивая наваждение, и снова запечатывает собственное сознание намертво. — Сиди здесь, поняла? Я вернусь за тобой, когда всё закончится.       — Ладно, — она отводит глаза и кивает. — Только не умирай, прошу тебя.       — Не планирую. Мне ещё трон отвоёвывать.       Ости провожает багровые крылья взглядом и, отсчитав две минуты, выбирается вслед за Люцифером наружу. Он, может, и не планирует умирать, но гости Соннелона на недавнем ужине вполне непрозрачно обозначили, что очень даже планируют его убить. Этого демоница допустить никак не может, поэтому запихивает амулет поглубже под одежду, накидывает капюшон и снова летит туда, где всполохи адского пламени пожирают её вчерашних союзников, дерзнувших приблизиться к Люциферу.