Ищу омегу на полное обеспечение

      Утро воскресенья началось не с будильника, а с Тимошиного требовательного кряхтения в половине седьмого. Рома открыл глаза и несколько секунд привыкал к реальности: он в комнате на Минаева, за стеной спит человек, с которым они вчера официально стали мужьями, а на безымянном пальце — кольцо из белого золота. Тонкое, простое, уже успевшее нагреться от его кожи.       Он взял Тимошу на руки, прижал к себе, шепча что-то успокаивающее. Малыш, почувствовав знакомое тепло, утих, уткнулся носом в ключицу и засопел обратно в полусне. Рома сидел на кровати, гладил его по спинке и слушал тишину.       За стеной скрипнула кровать, потом раздались тяжелые, но осторожные шаги. Дверь в комнату тихо приоткрылась.       — Доброе, — шепотом сказал Толя. Он был в просторной белой футболке, волосы торчали в разные стороны, очки он нацепил криво и явно впохыхах. — Можно войти?       Рома кивнул. Толя просочился внутрь, сел на край кровати, стараясь не занимать слишком много места. Его взгляд упал на Тимошу, потом на кольцо на пальце Ромы, потом на свои руки, где такое же кольцо тускло блестело в утреннем полумраке.       — Я вчера… — начал он и замолчал.       — Что?       —...не разбудил тебя ночью? Храпел? - глупо спросил Маврин.       Рома не сдержал улыбку.       — Ты спал в другой комнате. Я не слышал.       — Просто я иногда храплю, когда устаю. Ира говорила. На совещаниях, – затараторил альфа.       Рома представил Толю, заснувшего на важной встрече и храпящего под неодобрительные взгляды заказчиков, и улыбнулся шире.       — Не переживай об этом.       Толя кивнул и уставился на Тимошу, который снова просыпался из-за разговоров рядом.       — Можно я… — он снова замялся. — Можно я подержу его?       Рома протянул малыша. Толя принял его с осторожной, почти благоговейной бережностью, как и когда впервые купал. Тимоша, узнав большого дядю, не заплакал, а уставился на него с серьезным, изучающим выражением лица. Протянул руку, ухватился за край очков и дернул.       — Ой! — Толя перехватил его пальчики, мягко отводя от оправы. — Нельзя, маленький.       — Он проверяет тебя на прочность, — прокомментировал Рома и ухмыльнулся.

***

      Завтрак прошел в уже привычном ритме. Рома приготовил омлет, Толя нарезал хлеб и заварил чай. Тимоша сидел в стульчике и с энтузиазмом размазывал пюре по подносу, периодически отправляя крохи в рот. Квартира наполнялась утренними звуками: шипение сковороды, звон посуды, лепет ребенка, редкие фразы. Это было… нормально. Почти как у обычных людей, проживших вместе не неделю, а годы.       После завтрака Толя предложил посмотреть «Возвращение джедая».       — А потом приквелы? — уточнил Рома, усаживаясь на диван с Тимошей на руках.       — Потом можно приквелы, можно сериалы. У нас много времени.       У них действительно было много времени. Рома вдруг отчетливо осознал это. Никто не гнал их, не стоял над душой – можно было сидеть и смотреть космическую сагу про повстанцев и ситхов, пить чай и чувствовать, как морозное утро за окном делает вид на Волгу особенно красивым.       Толя комментировал, но уже не так активно, как в первые разы. Иногда замолкал надолго, просто глядя на экран, иногда бросал взгляд на Рому и Тимошу, и тогда на его лице появлялось то самое выражение – удивленное, недоверчивое счастье.       В перерыве они купали Тимошу. Толя уже увереннее держал малыша, намыливал его мягкой губкой, осторожно поливал водой из ковшика. Тимоша, поняв, что вода — это весело, а большой дядя — не страшный, вовсю колотил ладошками по воде, обрызгивая всё вокруг.       — Ну и фонтан! — Толя вытирал лицо рукавом, но улыбался. — Он всегда такой активный?       — Когда настроение хорошее, — Рома протянул полотенце. — Сегодня, видимо, настроение отличное.       Они завернули малыша в пушистое махровое полотенце, и Толя торжественно понес его в комнату одевать. Одевал он всё ещё медленно и неуклюже, путая рукава и застегивая кнопки не на те петли, но с каждой попыткой получалось лучше. Рома не вмешивался, только подсказывал, когда Толя совсем заходил в тупик.       — У него кожа очень нежная, — бормотал Толя, расправляя складочки на ползунках. — Надо, чтобы ничего не натирало. И швы наружу, да?       — Да, ты запомнил.       — Я стараюсь, — просто ответил Толя.       Когда Тимоша, накормленный, чистый и довольный, уснул в своей кроватке, они вернулись в гостиную. Фильм закончился, титры ползли по экрану под торжественную музыку. Толя выключил телевизор, и в комнате стало очень тихо.       — Рома, — вдруг сказал он. — Можно я спрошу?       — Спрашивай.       Толя помолчал, собираясь с мыслями.       — У тебя есть кто-то, кроме Лизы? Родные, близкие? Я просто… ты никогда не рассказывал.       Рома замер. Вопрос был неожиданным, но справедливым. Они действительно мало говорили о прошлом — только обрывками, только самое необходимое. Толя знал про Лёшу, про работу в отеле, про то, как трудно было с Тимошей. Но не знал главного.       — Мама умерла три года назад, — сказал Рома ровно, глядя в окно. — Рак. Быстро, за полгода сгорела. Папа — за два года до нее, сердце. Они были уже не молоды, я поздний ребенок. — Он помолчал. — Я остался один в двадцать пять. Квартиру продал, чтобы покрыть долги за лечение и похороны. Остальное… ты знаешь.       Толя слушал, не перебивая. Его пальцы теребили край футболки — нервный жест, который Рома уже научился распознавать.       — А друзья? — спросил он тихо.       — Друзья… — Рома горько усмехнулся. — У меня была большая компания. Мы тусовались, ходили по клубам, летали на выходные в Питер, в Казань. Я был душой компании, знаешь? Легкий на подъем, всегда готов приключению, денег хватало. А потом я забеременел и сказал, что оставлю ребенка. — Он повертел кольцо на пальце. — И всё. Сначала звонили, сочувствовали. Потом реже. Потом я перестал звонить сам, и они… исчезли. Слишком сложно, наверное. Омега с ребенком — не лучший компаньон для вечеринок.       — А Лёша? — спросил Толя, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на гнев.       — Лёша сбежал сразу, как узнал. Перевел пятьдесят тысяч и сменил номер. Я даже не пытался его искать. — Рома покачал головой. — Знаешь, я иногда думаю: может, я просто притягиваю таких людей? Которые берут, а потом уходят, потому что брать больше нечего?       — Ты не притягиваешь, — твердо сказал Толя. — Просто вокруг много… таких. Которые не умеют быть благодарными. Которые думают только о себе.       — А ты умеешь? — тихо спросил Рома, глядя ему в глаза.       Толя выдержал взгляд.       — Умею, и я не сбегу. Я уже говорил.       — Знаю, — тихо ответил Рома. — Поэтому я здесь.       Они помолчали. Потом Толя заговорил снова, и это было больше похоже на исповедь:       — У меня тоже не очень с близкими. Родители… они хорошие, правда. Мама — учительница младших классов, на пенсии уже. Папа — инженер, тоже пенсионер. Они живут в Заволжье, в старой квартире. Я им помогаю, конечно. Но мы видимся редко. — Он вздохнул. — Мама каждую нашу встречу спрашивает, когда я уже приведу кого-то. Переживает, что я останусь один. Она будет… безумно рада, что я наконец остепенился. Я боюсь, она затискает тебя и Тимошу.       — Пусть затискивает, — улыбнулся Рома. — Тимоше полезно, чтобы его тискали.       — Я их позову в гости? — осторожно спросил Толя. — Если ты не против.       — Зови. Я же теперь… — Рома запнулся, — теперь я твой муж. Наверное, надо знакомиться.       Слово «муж» прозвучало странно, но не неприятно. Толя улыбнулся — робко, счастливо.       — Еще у меня есть брат, — продолжил он. — Алексей. Он младше меня на пять лет, ему тридцать. Мы… не близки. Вообще.       — Почему?       Толя долго молчал, подбирая слова.       — Мы слишком разные. Он всегда был… легким. Учился на юриста, потом бросил, пошел в дизайн, потом бросил и это. Жил то у родителей, то у друзей, то у девушек. Сейчас он в Питере, «ищет себя» — так он говорит. — В голосе Толи не было осуждения, только усталость. — Мы перестали общаться года три назад. Я устал его вытаскивать из финансовых ям и отношений, которые заканчивались одинаково. Он устал от того, что я его «контролирую». И мы просто… замолчали.       — Ты скучаешь по нему? — спросил Рома.       Толя посмотрел в окно.       — Иногда. Он мой брат. Я помню, каким он был в детстве: веселым, шумным, все время придумывал какие-то игры. С ним было безумно весело, а потом это веселье стало мешать. Может, я слишком... зануден, но с началом учебы в университете я перестал с ним посещать грандиозные гулянки, потом началась работа, большие проекты...У нас почти исчерпались общие темы, помимо его вечного «помоги» и моего – «хорошо», – Толя тяжело выдохнул. – Я не знаю, – продолжил он уже тише, – как вернуть то, что было. И нужно ли вообще.       — Может, когда-нибудь, — осторожно сказал Рома. — Если захочешь попробовать, я поддержу.       Толя кивнул, благодарно.       — А друзья? — спросил Рома, чтобы сменить тему. — Ты говорил, есть Виталик и Герка?       Лицо Толи просветлело.       — Да, Виталик — мы с ним в универе познакомились. Он тестировщик, страшный балагур, вечно влипает в истории. Герка — звукорежиссер, мы через общих знакомых сошлись. Он… ну, выпивает иногда, но мужик хороший. Они оба… — Толя запнулся. — Они единственные, кто остался, наверное. Я не очень умею дружить, если честно. То есть, я могу быть рядом, слушать, помогать, если что. Но инициировать встречи, звонить просто так… не умею. Они привыкли.       — А они знают? — Рома кивнул на кольцо. — Про нас?       Толя покраснел.       — Нет еще. Мы договорились в четверг встретиться в баре. В «Чайковском», где я обычно с ними сижу. И я… я скажу им. Они будут в шоке.       — Представляю, — усмехнулся Рома. — «Ребята, помните, я две недели назад жаловался на Сережу? Так вот, я уже женился».       — Примерно так, — Толя виновато улыбнулся. — Они решат, что я сошел с ума. Или что ты меня охмурил. Или что это шутка. А когда поймут, что серьезно, начнут задавать миллион вопросов.       — И что ты им скажешь?       Толя задумался.       — Скажу правду. Что встретил тебя. Что ты мне… нравишься, – Маврин покраснел и опустил глаза.       Рома смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. Толя не скрывал свои чувства: странные, неуклюжие, но абсолютно искренние. Он не пытался казаться крутым или безразличным. Он просто говорил то, что думал, и эта честность грела душу.       — А если они не примут? — спросил Рома.       — Примут, — уверенно сказал Толя. — Они хорошие. Просто им нужно время. Как и всем нам.

***

      Остаток дня прошел в медленном, уютном ритме. Они пообедали вчерашним супом, потом Рома показывал Толе фотографии с прошлых лет — не чтобы похвастаться, а чтобы рассказать. Вот он в Лондоне, на крыше отеля, с бокалом просекко. Вот на корпоративе в «Рэддисоне», в стильном костюме, с ярко накрашенными глазами (Толя сказал: «Тебе идет»). Вот с мамой, за месяц до ее смерти, в больничной палате — Рома листал быстро, не задерживаясь.       Толя не комментировал, только смотрел. Иногда кивал. Иногда задавал вопросы: «А это где?», «Кто снимал?». Просто чтобы Рома не замолкал, не уходил в себя.       Когда стемнело, они снова включили кино — на этот раз «Изгой-один», спин-офф, который Толя считал недооцененным. Рома слушал его комментарии, пил чай и чувствовал, как тяжесть последних лет потихоньку отпускает. Не исчезает совсем, нет. Но становится легче нести, когда есть с кем разделить.       Мазуров всё чаще задерживал взор на грузной фигуре альфы, на его широких плечах, тронутой полнотой талии и лице, исполненном задумчивости. Толя был… приятен. Живым воплощением покоя и надежности. А его кожа при случайных прикосновениях была ужасно мягкой и теплой. И кажется... кажется, что уже немного желанной.       На альфу вдруг захотелось смотреть всё чаще, уже не пытаясь прочитать мысли или понять скрытые намерения – Мазуров все больше доверял Толе. Просто было приятно задержать на лишнее мгновение взгляд на синих, таких красивых глазах, на широких ладонях, на мощных плечах, на неловкой, но такой милой улыбке. Его страстно, до дрожи в груди, хотелось обнять. Было неловко, даже, пожалуй, глупо, они ведь уже были женаты, и это должно было происходить само собой, но почему-то и приятно. Приятно от того, что он кажется...Кажется, снова был влюблен. По-новому, как не влюблялся ещё никогда, медленно и осторожно, по частям, но сильно и может быть даже... бесповоротно.       Перед сном они, как обычно, стояли в коридоре.       — Спокойной ночи, — сказал Толя.       — Спокойной, — ответил Рома.       И вдруг, повинуясь импульсу, добавил:       — Толя. Спасибо за сегодня.       Толя удивленно моргнул.       — За что?       — За то, что слушал. За то, что рассказывал. За… — Рома запнулся и слегка покраснел, вспоминая как бесстыдно пялился на альфу. — За всё.       Толя улыбнулся. Устало, счастливо.       — Это тебе спасибо. За то, что…ты есть.       Они разошлись по комнатам. Рома прилег рядом с Тимошей, прислушиваясь к звукам за стеной. Скрипнула кровать, потом стало тихо.       Он посмотрел на свое кольцо. Обычное, без изысков, без бриллиантов. Но когда Толя надевал его вчера, его пальцы дрожали. И Рома вдруг понял, что, возможно, это и есть самое важное. Не клятвы, не обещания, не романтические жесты. А вот это: завтраки по утрам, купание ребенка, разговоры до темноты, и кольцо на пальце, которое уже не хочется снимать.       Он закрыл глаза и провалился в сон: спокойный, без сновидений, без тревоги, без слез, без сомнений, впервые за долгие месяцы.