Ищу омегу на полное обеспечение

      Рома проснулся от жара.       Сначала омега подумал, что это просто сон: липкий, тягучий, из тех, после которых просыпаешься с колотящимся сердцем и смутным стыдом. Но тело не обманешь. Тянущая, ноющая боль внизу живота, влажность, нестерпимый, всепроникающий жар, разливающийся по венам вместо крови.       — Нет, — прошептал он в подушку. — Нет, нет, нет, только не сейчас.       Он знал свой цикл. Каждые шесть месяцев, день в день, без отклонений. Последняя течка пять месяцев назад, в той жизни, в хрущёвке на Автозаводской, когда он занавешивал окна старыми пледами, забивался в угол дивана и пережидал в одиночестве, стискивая зубы, чтобы не застонать. Следующая должна была начаться через месяц. Через месяц, боже, у него должен был быть целый месяц!       Но организм, обманчивый и непредсказуемый, решил иначе. Стресс. Переезд. Свадьба. Резкая смена образа жизни. Гормоны сошли с ума и устроили бунт.       Рома лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как смазка откровенно вытекает, пропитывая белье, делая кожу липкой и влажной. Это было унизительно. Физиологично, естественно, но унизительно — вот так, под боком у человека, с которым они только начали строить что-то хрупкое, нежное, медленное.       За стеной послышались шаги. Толя проснулся. Рома замер, прислушиваясь. Шаги были беспокойными, Толя ходил по квартире — из комнаты в гостиную, из гостиной на кухню, обратно. Он чувствовал. Конечно, он чувствовал. Омега в течке в нескольких метрах — это невозможно игнорировать.       Тимоша, словно почувствовав состояние отца, заплакал. Громко, требовательно, надрывая горло. Рома заставил себя сесть. Голова кружилась, перед глазами плыло. Он посмотрел на сына, на его раскрасневшееся личико, на ручки, тянущиеся к нему. Нужно встать. Нужно помыть, переодеть, накормить. Нужно быть папой, даже когда внутри всё кричит от гормональной бури.       Он попытался встать — и рухнул обратно. Ноги не держали. Спазм скрутил низ живота, вынудив согнуться пополам.       В дверь постучали тихо, осторожно.       — Рома? — голос Толи звучал приглушенно, но в нем уже была хрипотца, которую Рома боялся услышать. — Ты в порядке?       — Я… — голос сорвался. Рома откашлялся, поправил волосы дрожащей рукой, одернул мокрую футболку. Бесполезно. Запах все равно пропитал всю комнату, всю квартиру, весь мир. — Войди.       Толя открыл дверь медленно, словно давая время отступить, спрятаться. Он вошел и замер на пороге, втянув воздух. Его лицо — Рома видел это отчетливо — изменилось. Расширились зрачки, дернулся кадык, пальцы сжались в кулаки. Он знал. Конечно, он знал.       Тимоша плакал уже захлебываясь. Толя, сделав над собой видимое усилие, отвел взгляд от Ромы и подошел к кроватке. Движения были резкими, но бережными — он взял малыша на руки, прижал к груди, начал покачивать.       — Тише, маленький, тише, — голос дрожал, но успокаивал. — Папа… твой папа сейчас занят. Давай я.       Тимоша, почувствовав другое тепло, другой запах, удивленно затих. Уставился на Толю мокрыми глазами, всхлипнул пару раз и уткнулся носом в его плечо.       — Я помою, переодену и покормлю его, — сказал Толя, глядя уже не на Рому, а куда-то в стену. — Ты… оставайся здесь.       — Твоя работа, — выдохнул Рома. — У тебя встречи, проекты…       — Я отменил все, — четко произнес Толя. В его голосе не было сомнений. — Написал Ирине. Она разберется.       Рома смотрел на него — на этого большого, неуклюжего человека, который стоял посреди комнаты с чужим ребенком на руках, пахнущий силой и стабильностью, и говорил, что всё отменил. Ради него. Ради них.       Слеза предательски скатилась по щеке, за ней вторая. Рома уткнулся лицом в колени, обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Тело горело, ныло, требовало. А в голове билась одна мысль: «Не так, только не так, не сейчас, когда мы только начали…»       — Рома, — Толя сделал шаг к нему. Осторожно, медленно, будто приближался к дикому зверю. — Посмотри на меня.       Он поднял голову. Толя стоял рядом, одной рукой прижимая к себе успокоившегося Тимошу, второй — осторожно, кончиками пальцев, вытер слезу с щеки Мазурова. Ладонь была теплой, шершавой, пахла деревом и чем-то глубоким, мускусным. Рома зажмурился. Этот запах проникал в легкие, смешивался с его собственным, и от этого голова шла кругом.       — У нас не будет ничего, если ты не хочешь, — прошептал Толя. Его большой палец все еще гладил скулу Ромы, стирая влажные дорожки. — Я просто хочу быть рядом, когда тебе так плохо.       Рома всхлипнул.       — Но ты же… альфа. Я пахну… и ты чувствуешь…       — Я чувствую, — перебил Толя. Его голос сорвался на хрип, но он продолжил: — Я чувствую твой запах, и он… — он замолчал, подбирая слова, — он невыносимый. В хорошем смысле. Но я не животное, Рома. Я не возьму то, что мне не дают.       Тимоша, убаюканный ритмичным покачиванием и низким голосом, начал засыпать прямо на плече у Толи. Его кулачок разжался, пальчики расслабились. Толя осторожно переложил его поудобнее, придерживая головку.       — Я помою его, — повторил он. — Переодену. Покормлю смесью, ты показал, сколько сыпать. Посижу с ним, пока он не уснет. А ты… тебе нужно пить. Много воды. И есть, хотя бы немного. Я принесу сюда.       — Ты не должен… — Рома сглотнул, пытаясь унять спазм желания, скрутивший живот. — Это не твоя обязанность.       — Ты мой муж, — сказал Толя просто. — Твой сын — теперь и мой тоже. По крайней мере, я хочу, чтобы так было. И я забочусь о том, что мое.       «Что мое». Не «кто мой». «Что». Но в устах Толи это прозвучало не собственнически, не унизительно. Как обещание. Как клятва, которую он давал не в ЗАГСе, а здесь и сейчас, в комнате, пропахшей течкой и слезами, с чужим ребенком на руках.       Рома кивнул, не в силах говорить. Толя ушел — осторожно, стараясь не разбудить Тимошу, закрыл за собой дверь. И Рома остался один.       Он свернулся клубком, уткнулся лицом в подушку и позволил себе провалиться в это состояние. Жар накатывал волнами, мышцы сводило судорогой, каждое прикосновение простыни к коже отзывалось электрическим разрядом. Он ненавидел это. Ненавидел свою беспомощность, свою физиологию, которая сейчас управляла им, превращая в дрожащий комок нервных окончаний.       Время тянулось бесконечно. Рома не знал, сколько прошло — минут, часов, вечностей. Потом дверь снова приоткрылась, и вошел Толя. Один. Тимоша, судя по тишине, наконец уснул.       — Я покормил, — тихо сказал он. — Переодел. Укачал. Спит.       Он поставил на тумбочку стакан воды и тарелку с бутербродами — аккуратно нарезанными, с сыром и курицей. Рядом положил влажные салфетки и чистое белье.       — Я подумал, тебе это нужно.       — Спасибо, — прошептал Рома. Голос сел окончательно.       Толя кивнул. Он стоял у двери, не решаясь подойти ближе, и его лицо в полумраке выглядело осунувшимся, усталым.       — Я буду в гостиной. Если что-то понадобится — позови. Я не усну.       — Ты не обязан сидеть там всю ночь, — Рома с трудом приподнялся на локтях. — Ты можешь… уйти. В офис. Или к друзьям. Я справлюсь.       — Я знаю, что справишься, — Толя покачал головой. — Но я хочу быть здесь.       Он вышел, и Рома снова остался один. Он выпил воду, заставил себя съесть половину бутерброда. Переоделся в чистое, вытер липкую кожу салфетками. Тело все еще горело, но хаотичная дрожь постепенно утихала, сменяясь тупой, ноющей болью.       Он лежал в темноте и слушал. Толя ходил по гостиной — шаги были тяжелыми, неровными. Иногда затихал надолго, потом снова начинал мерить комнату. Рома знал, чего ему это стоит. Знал, потому что сам был омегой, потому что чувствовал запах Толи даже через стены, потому что понимал, как работает альфа-инстинкт. И все равно Толя оставался там, в гостиной. Не сбежал. Не сломался. Не переступил черту.       Где-то в час ночи Рома не выдержал. Он встал, накинул халат поверх мокрой футболки, вышел в коридор. В гостиной горел только торшер, Толя сидел на диване, листая что-то в телефоне. Его поза была напряженной, пальцы вцепились в подушку.       — Ты не спишь, — констатировал он, не оборачиваясь.       — Ты тоже, — Рома сделал шаг в комнату. — Можно… можно я посижу с тобой?       Толя повернул голову. В свете торшера его лицо казалось высеченным из камня: резкие тени, сжатые челюсти, темные круги под глазами.       — Ты уверен? Это не… не облегчит.       — Я знаю. — Рома сел на другой конец дивана, поджав ноги. — Просто… мне надоело быть одному.       Они сидели в тишине. Рома смотрел, как Толя сжимает и разжимает кулаки, как его грудь вздымается слишком часто, как он облизывает пересохшие губы.       — Спроси, — тихо сказал Рома. — Я вижу, ты хочешь спросить.       Толя молчал долго. Потом выдохнул:       — Почему ты не хочешь? Я не… не для того, чтобы давить. Просто понять.       Рома сглотнул.       — Я боюсь, — признался он. — Не тебя. А того, что это все испортит.       — Что испортит?       — Нас. То, что мы строим. — Рома говорил, глядя на свои руки, на кольцо, тускло блестящее в полумраке. — Это происходит слишком быстро. Мы знакомы девять дней. Девять дней, Толя. А уже женаты, уже живем вместе, уже… ты купаешь моего сына и отменяешь встречи ради меня. А я даже не знаю, какую музыку ты любишь, кроме саундтреков к «Звездным войнам».       — Я люблю джаз, — тихо сказал Толя. — Старый, нью-орлеанский. Луи Армстронг, Элла Фицджеральд. У меня есть виниловый проигрыватель в шкафу, я просто давно не доставал.       Рома не сдержал улыбку.       — Винил. Конечно. Богач, – хмыкнул Мазуров.       — А ты? — спросил Толя. — Какую музыку любишь ты?       Рома задумался. Он не слушал музыку давно — с тех пор, как Тимоша родился, в их доме звучали только детские песенки и колыбельные. Но раньше…       — Инди-рок, — вспомнил он. — Florence and the Machine, Hozier, Arctic Monkeys. Мы с Лизой ездили на концерт в Москву, лет пять назад. Я думал, у меня сердце выпрыгнет от счастья.       — Я куплю нам билеты, — сказал Толя. — На следующий их концерт. Когда они будут в России.       — Мы даже не знаем, будем ли вместе через год, — выдохнул Рома.       Толя посмотрел на него долго, пристально.       — Я знаю, — сказал он. — Я буду.       Рома отвернулся, чтобы Толя не видел его лица. В груди разливалось что-то горячее, болезненное, сладкое.       Они сидели на диване, разделенные метром темноты, и слушали, как за окном падает снег. Течка все еще сжигала Рому изнутри, но рядом с Толей жар становился не таким невыносимым. Или, может быть, просто появлялся тот, с кем можно было его разделить.       Под утро Рома задремал, уронив голову на спинку дивана. Когда он открыл глаза, на плечах лежал плед, а Толя сидел в кресле напротив, с ноутбуком на коленях, и тихо, стараясь не шуметь, работал. Тимоша уже проснулся и сидел у него на руках, с интересом тыкая пальчиком в клавиатуру.       — Доброе утро, — сказал Толя, заметив, что Рома проснулся. — Я сварил кофе.       — Ты… — Рома сел, растирая затекшую шею. — Ты вообще спал?       — Немного, — уклонился Толя. — Тимоша проснулся в шесть, я дал ему смесь. Он скучал по тебе, но мы договорились, что ты отдыхаешь.       — Мы договорились? — Рома посмотрел на сына. Тот, увидев, что папа проснулся, радостно залепетал и потянул к нему ручки.       — Ну, я объяснил ситуацию, — серьезно сказал Толя. — Он согласился.       Рома взял Тимошу, прижал к груди, вдохнул знакомый запах детской присыпки и чего-то еще — древесного, теплого, толиного. Малыш обхватил его за шею пухлыми ручками и довольно засопел.       — Ты невозможный, — сказал Рома в плечо Толи. — Ты знаешь?       — Знаю, — ответил Толя. В его голосе звучала улыбка. — Ира говорит то же самое.       — Ира умная женщина.       — Очень.       Рома отстранился, посмотрел на Толю. Тот выглядел уставшим: под глазами залегли тени, на щеках пробивалась щетина, рубашка мятая. Но он улыбался. Спокойно, уверенно, будто выдержал важный экзамен.       — Спасибо, — сказал Рома. — За эту ночь. За то, что не… — он запнулся.       — Я же сказал, — Толя пожал плечами. — Я подожду сколько нужно.       Рома кивнул. Он все еще чувствовал жар, все еще дрожал от прикосновений, все еще хотел — так, что сводило скулы. Но теперь это желание не было животным, слепым, унизительным. Теперь оно было адресным. К конкретному человеку. Который сидел напротив, смотрел на него усталыми синими глазами и говорил, что подождет.       Тимоша, устав от взрослых разговоров, потянулся к Толе, требуя продолжения вчерашней игры. Толя послушно взял его, поднял над головой, изображая самолет. Малыш заливисто засмеялся, заставив смеяться и Рому.