Ищу омегу на полное обеспечение

      Рома не знал, стоит ли говорить об этом Толе.       Мысль вертелась в голове уже вторые сутки. Лёша остался — сказал в тот вечер, что задержится в Ульяновске, хочет повидаться с братом, «восстановить связь». Рома тогда чуть не поперхнулся чаем. Толя обрадовался —Мазуров видел, как загорелись его глаза, как он хлопнул брата по плечу, как сказал: «Давно пора». Они договорились встретиться в пятницу.       — Хочешь, приходи к нам, — предложил Толя. — Рома наготовит, посидим, поговорим.       Рома кивнул, хотя внутри всё кричало: нет. Нет, не надо. Не приходи. Не заставляй меня смотреть в твои синие глаза и притворяться, что мы незнакомы. Не заставляй меня улыбаться тебе и подавать ужин, зная, что ты сделал.       Но он кивнул. Потому что не мог сказать нет. Потому что не мог объяснить почему. Потому что правда разрушила бы всё, что они построили.       Через сутки после прихода родителей, Толя был оживлён, говорил без остановки. Рома слушал вполуха, раскладывая посуду в сушилку.       — Представляешь, Лёшку взяли на ТВ. На местное, правда, в Питере. Но всё равно. Он теперь актёр! Ведущий какой-то программы про путешествия. Я в интернете посмотрел — неплохо. И он сказал, что вроде как готов остепениться. С девушкой встречается, серьёзно. Рома, ты слышишь?       — Слышу, — ответил Рома, не оборачиваясь. — Это хорошо.       — Я так рад, — голос Толи был мягким, почти детским. — Мы столько лет не общались, а тут вдруг...       Рома тогда ничего не ответил. Просто кивнул, делая вид, что занят. Толя гордился братом — Рома видел это по его улыбке, по тому, как он рассказывал о Лёшиных успехах, как строил планы на будущее. «Может, приедет к нам летом? Поживёт недельку?». И Рома кивал, и улыбался, и чувствовал, как внутри сворачивается липкий, холодный ком.       Тимоша был по крови родным племянником Толи. Эта мысль поражала и удивляла его снова и снова. Рома смотрел на сына и думал: ты не знаешь, но ты связан с этим домом сильнее, чем я. Твоя кровь — это их кровь. Ты — Маврин. Не по документам, не по фамилии, а по ДНК.       И это пугало. И это почему-то грело.       Он вспоминал Лёшу и находил всё больше сходств с Толей. Те же глаза — синие, бездонные. Те же губы — пухлые, чувственные. Та же форма бровей, тот же разрез. Разница была в другом: Леша был стройным, подтянутым, громким, открытым, уверенным в себе. Он не прятал взгляд, не краснел при разговоре, не боялся прикосновений. В постели он был страстным, даже жёстким — Рома помнил. Он тогда думал, что так и надо. Что альфы должны быть такими: сильными, доминантными, берущими без спроса. А потом появился Толя. И Рома понял, что страсть бывает разной.       Толя признавался, что впервые за тридцать пять лет открылся с кем-то по-настоящему. Рома тогда слушал и думал: это потому, что ты не похож на своего брата. Ты не берёшь силой, не требуешь, не насилуешь доверие. Ты ждёшь, ты терпишь, ты веришь, ты исполняешь все обещания и берешь ответственность.       Мысли о Лёше не давали уснуть. Рома лежал в темноте, слушая ровное дыхание Толи, и перебирал варианты. Рассказать? Не рассказывать? Если рассказать — Толя узнает, что его брат — мудак, который бросил Рому беременным. Что Тимоша его родной племянник. Толя простит? Не простит? Сможет смотреть на брата? Сможет смотреть на него, Рому?       Если не рассказывать — ложь будет преследовать их всегда. Каждая семейная встреча, каждый праздник, каждый раз, когда Лёша приедет в гости, — будет игрой. Рома ненавидел врать. Но правда могла разрушить всё. И он решил молчать. Хотя бы пока. Хотя бы до тех пор, пока не поймёт, что делать.       Пятница наступила слишком быстро.       Рома начал готовить ужин ещё днём, пока Тимоша спал. Решил сделать что-то основательное — запечь мясо с картофелем, нарезать салат, испечь шарлотку. Не для Лёши. Для Толи. Чтобы муж видел: он старается. Чтобы в доме пахло уютом, а не страхом.       Тимоша проснулся бодрым, активным, носился по квартире, хлопаясь на попу и снова вставая. Рома следил за ним краем глаза, раскладывая ужин по тарелкам. На часах было 18:10. Толя обычно возвращался в 18:20 или 18:30, если не предупреждал о задержке.       Дверь открылась резко, с треском, которого Рома не слышал никогда. Он вздрогнул. Тимоша замер на месте, уставившись на входную дверь.       В прихожую влетел Лёша. Один, Рома успел заметить, как за его спиной закрывается дверь. Лёша был взвинченный, красный, потный. В руках он держал букет роз — алых, длинных, явно купленных наспех. Зачем он принёс цветы? Для кого? Для мужа брата или для отца кровного сына?       — Рома, нам нужно поговорить, — выдохнул Лёша, делая шаг в гостиную.       — Сейчас не время, — Рома отступил на шаг, прикрывая собой Тимошу. — Толя скоро придёт.       — Тем более, — голос Лёши сорвался на фальцет. Он вдруг отшвырнул букет в сторону — розы упали на пол, разлетаясь алыми лепестками по паркету. — Ты... ты не избавился от него?!       — От кого? — Рома сделал ещё шаг назад, Тимоша вцепился ему в штанину.       — От ребёнка! — Лёша метнулся к нему, схватил за руки со всей силы, так что пальцы впились в кожу. — Ты не сделал аборт?! Я же тебе денег скинул! Пятьдесят тысяч! Я думал, ты всё решил!       — Убери свою руку! — Рома попытался вырваться, но хватка была железной.       — Ты не избавился! — Лёша тряс его, не замечая, что Тимоша сзади уже начал плакать. — Ты решил оставить! И теперь... ты нашёл моего брата и прыгнул в его койку?! Господи, ещё и этот ревёт!       Он кивнул в сторону Тимоши, который стоял, зажмурившись, и кричал в голос — не так, как обычно капризничал, а по-настоящему, испуганно, надрывно.       — Я не знал, что это твой брат, — проговорил Рома сквозь зубы, вырывая наконец руки. Он отступил, встал между Лёшей и сыном.       — Ну чё ты рассказываешь! — Лёша шёл на него, нависая. — Не смог отпустить меня и решил насильно залезть в семью?! Не мог подложить свою задницу под кого-то другого?!       Тимоша закричал громче. Его лицо покраснело, слёзы текли по щекам, он топал ножками и тянул руки к Роме, но омега не мог его взять, он боялся, что если наклонится, альфа поднимет руку на Мазурова.       — Папа! — вдруг выкрикнул Тимоша.       Слово повисло в воздухе. Громкое, отчётливое, первое осмысленное слово, которое малыш произнёс в своей жизни. Не «дай» и не «па». А «папа». И обращено оно было не к Мазурову.       Рома перевёл взгляд.       В дверях стоял Толя. В пальто, с портфелем в руке, с застывшим лицом. Он смотрел на брата, который нависал над его мужем. На Тимошу, который тянул к нему руки, плакал и кричал «папа». На разбросанные по полу розы. На лицо Ромы — бледное, испуганное, на запястья с красными следами от пальцев.       — Папа, — повторил Тимоша, уже тише, и сделал шаг в сторону Толи. Его ножки подкосились, и он шлёпнулся на попу, но не заплакал — только тянул руки вверх.       Толя положил портфель на пол, медленно, не отрывая глаз от Лёши. Снял пальто, повесил на крючок. Подошёл к Тимоше, поднял его, прижал к себе. Малыш обхватил его за шею, уткнулся лицом в плечо и затих — всхлипывая, вздрагивая, но уже не крича.       — Выметайся отсюда, — произнёс Толя. Голос его был тихим, ровным, ледяным. Рома никогда не слышал такого тона.       — Чего? — Лёша обернулся. Его лицо ещё не успело принять нужное выражение — страх, удивление, невинность. Он моргнул. — Толя, ты меня не так понял...       — Я сказал: выметайся отсюда, пока я тебе не сломал что-то по пути, — Толя шагнул вперёд, и Лёша невольно отступил. — И забудь этот адрес. И моё имя.       — Толя, это ошибка, — Лёша поднял руки, как будто сдавался. — Ты не знаешь всей истории...       — Я знаю, что ты напугал моего мужа. Ты наорал на него. Ты напугал моего сына. — Толя говорил спокойно, но Рома видел, как дрожат его руки, которыми он прижимал к себе Тимошу. — У тебя есть десять секунд, чтобы уйти. Если ты не уйдёшь, я вызову полицию и скажу, что ты ворвался в мою квартиру и угрожал моей семье.       Лёша открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с Толей и закры его. Надел ботинки, не завязывая шнурки. Открыл дверь.       — Ты пожалеешь, — бросил он через плечо. — Он тебя погубит.       — Выходи.       Дверь захлопнулась.       В квартире повисла тишина. Тимоша икнул и засопел, прижимаясь к Толе. Рома стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Слёзы капали на футболку — серую, толину, которую он надел сегодня утром, не думая.       — Рома, — позвал Толя.       Рома поднял глаза.       — Иди сюда.       Он шагнул вперёд. Толя стоял на месте, держа Тимошу, и ждал. Рома дошёл, остановился в шаге. Толя свободной рукой — той, которой не прижимал малыша — обхватил его затылок и притянул к себе. Рома уткнулся лбом в его плечо, выдохнул, и слёзы потекли уже не сдерживаясь.       — Я не знал, — прошептал он. — Я правда не знал.       — Я верю, — ответил Толя. Погладил его по волосам, по спине. — Я тебе верю.       — Ты не злишься?       — Злюсь, — честно сказал Толя. — Не на тебя. На брата. На себя — что не заметил. На обстоятельства. Но не на тебя.       Тимоша, почувствовав, что взрослые успокоились, заворочался, закряхтел, потребовал выпустить. Толя опустил его на пол, и малыш сразу потопал к своим игрушкам — забыл про слёзы, про испуг, про всё. Дети быстро забывают плохое.       — Сядь, — сказал Толя, указывая на диван. — Давай поговорим. Спокойно.       Они сели. Между ними было расстояние — не то, которое было в первый день, когда Толя боялся даже дышать в сторону Ромы. Но и не то, которое появилось потом, когда они спали в обнимку и целовались перед сном. Другое — разделяющее, но не враждебное.       — Расскажи всё, — попросил Толя. — С самого начала.       И Рома рассказал. Как встретил Лёшу в «Рэддисоне», как несколько недель был счастлив, как поверил в любовь. Как сделал тест, как обрадовался, как позвонил Лёше. Как тот сказал «сейчас не время» и перевёл пятьдесят тысяч. Как сменил номер, заблокировал, исчез.       — А потом ты подал анкету, — сказал Рома. — Я не знал, что вы братья. Я вообще не знал, что у тебя есть брат, пока ты сам не рассказал. Я просто искал выход. Я был в отчаянии.       — А Тимоша? — Толя посмотрел на малыша, который сидел на ковре и пытался поставить кубик на голову плюшевому зайцу. — Ты хотел, чтобы я его усыновил?       — Я думал об этом, — честно признался Рома. — Я хотел бы, чтобы у него был ты. Настоящий отец. Не по крови — по поступкам. Ты уже сделал для него больше, чем его кровный папа за всю жизнь. Но я не просил, потому что знал — это слишком рано. И это должно быть твоё решение. Не моё.       Толя молчал. Смотрел на Тимошу. Смотрел на Рому. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным — как на работе, когда он решал сложную архитектурную задачу.       — Я не сержусь, что ты не сказал, — наконец произнёс он. — Но в следующий раз — говори. Сразу. Даже если боишься. Мы мужья. Мы должны быть честными.       — Да, — кивнул Рома. — Прости.       — Не проси прощения. Просто... не делай так больше.       Они помолчали. Тимоша, устав от кубиков, подполз к дивану, ухватился за край, подтянулся и встал на ножки. Посмотрел на Толю и расплылся в улыбке.       — Папа, — сказал он снова. Уверенно, осознанно. И протянул руки.       Толя взял его на руки, прижал к груди и закрыл глаза.       — Я люблю его, — сказал он тихо. — Я люблю его как своего.       — Он тебя тоже, — ответил Рома. — Ты слышал. Он назвал тебя папой. Первое слово — твоё.       Толя открыл глаза. В них стояли слёзы.       — Я люблю тебя, Толя, – сквозь собственные слёзы прошептал омега. – Прости, что не говорил раньше. Боялся, что слишком рано. Боялся, что ты не поверишь. Боялся... всего.       — Я верю, — ответил Толя. — Я всегда тебе верю.       Они смотрели друг на друга — через сына, который сидел у Толи на коленях и тянул ручки к Роме. Они сидели втроём — неловко, тесно, но вместе. На полу валялись разбросанные розы, красные лепестки, как пятна крови. На столе остывал ужин — запечённое мясо и шарлотка. За окном темнело, и Волга уходила в чёрную, ледяную даль.       — Что мы будем делать? — спросил Рома. — С Лёшей?       — Не знаю, — честно ответил Толя. — Мне нужно подумать.       — Он может рассказать родителям.       — Пусть. Я сам им расскажу. Когда буду готов.       — А Тимоша?       — Тимоша — наш сын, — твёрдо сказал Толя. — И я хочу, чтобы он стал моим официально. Если ты не против.       Рома посмотрел на него. На этого большого, неуклюжего альфу, который несколько месяцев назад боялся лишний раз вздохнуть, а сейчас уверенно говорил «я хочу усыновить твоего сына». На его заплаканные глаза, на дрожащие губы, на упрямо сжатый подбородок.       — Я всегда хотел, чтобы у него был такой отец.