Теперь есть ты

Дождь не прекращался. Мрачный Сеул утопал в серой пелене, миллионы капель разбивались о мостовые, зонты, плечи, ресницы. Люди неслись мимо. Кто-то прятался под козырьки, кто-то перебежками нырял в метро, кто-то просто смирился и мок молча. Толпа текла сплошным потоком, сотни, тысячи лиц, и ни одного нужного. Йеджи стояла под фонарем, вцепившись в ремень сумки так, что пальцы онемели. Она искала. Она искала уже сорок минут. Сорок минут, которые растянулись в бесконечность. Каждый похожий силуэт заставлял сердце подпрыгивать и падать, каждый темный волос вдалеке обманывал. Она всматривалась в чужие лица до боли в висках, до отчаяния. Она обещала. Она сказала, что вернется. Она не могла. Нет, она не такая. Она придет. Йеджи зажмурилась. В груди разрасталось что-то тяжелое. Страх. Не тот, от которого бегут. Тот, от которого остаются стоять на месте, потому что ноги перестают слушаться. А если не придет? А если все обещания просто слова? — Йеджи. Голос утонул в шуме ливня, но она услышала. Открыла глаза. Вдалеке, возле старого книжного магазина, стояла Рюджин. Мокрая, растрепанная, с темными волосами, прилипшими к щекам и шее. Ее пальто насквозь промокло, но она, кажется, не замечала. Она смотрела только на Йеджи так, будто боялась моргнуть и обнаружить, что это мираж. Йеджи рванула с места. Она сбивала прохожих, наступала в лужи, не слышала криков вслед. Сумка больно била по бедру, мокрые рыжие волосы хлестали по лицу, но она не могла остановиться. Расстояние между ними сокращалось. Пять метров, три, один. А потом руки. Теплые, живые, настоящие. Рюджин прижала её к себе так крепко, будто пыталась впечатать в собственную грудь, сделать частью себя, спрятать под ребра, чтобы больше никогда не терять. Йеджи уткнулась лицом в ее плечо и выдохнула. — Рюджин, — хрипло, сдавленно, почти беззвучно. — Я здесь. Я здесь, слышишь? Я пришла. Голос Рюджин дрожал. Так же, как её руки. Так же, как губы, которые она прижимала к виску Йеджи. Дождь лил, не переставая. Люди бежали мимо, прятались под навесы, сигналили машины, где-то смеялись, где-то ругались. Город жил своей жизнью, чужой, равнодушной. А они стояли вдвоем под фонарем, и мир вокруг перестал существовать. Йеджи вжималась в Рюджин, вдыхала её запах. Мокрое пальто, промокшая шерсть, но сквозь это чувствовалось то самое, родное. Цитрусы. Свежая выпечка. И сигареты, хотя Рюджин бросила полгода назад. — Ты пахнешь домом, — прошептала Йеджи в её ключицу. — Ты пахнешь дождем, — выдохнула Рюджин. — И немножко лавандой. Твоим шампунем. — Ты запомнила. — Я всё запомнила. Йеджи всхлипнула. Она не хотела плакать. Она обещала себе не плакать. Держалась сорок минут под ледяным дождем, сжимала зубы, глотала ком в горле, но сейчас, в руках Рюджин, броня треснула. Слезы потекли сами. Горячие, соленые, смешиваясь с дождевыми каплями на щеках. Она не пыталась их вытирать, не пыталась сдерживаться. Рюджин отстранилась ровно настолько, чтобы взять её лицо в ладони. Она смотрела долго. На покрасневший нос. В глаза. Мокрые, распахнутые, в которых плескалось столько всего, что слова были не нужны. — Смотри на меня, — тихо сказала Рюджин. — Я здесь. Я вернулась. Я больше никуда не уйду. Йеджи кивнула. Не смогла сказать ни слова, горло сдавило спазмом. Рюджин осторожно, кончиками пальцев, стерла слезы с её скул. Провела большим пальцем по мокрой щеке. Наклонилась и поцеловала. Невесомо. Почти не касаясь. Как будто спрашивая разрешения. Йеджи выдохнула ей в губы. Она целовала её лицо, веки, переносицу, кончик носа, уголок губ, ямочку над верхней губой. Сцеловывала соленые дорожки с каждой щеки, с подбородка, с шеи. Медленно, будто Йеджи была сделана из хрусталя и могла разбиться от одного неловкого движения. — Я думала, — голос Йеджи прервался. — Я думала, ты не придешь. — Я всегда приду. Слышишь? Всегда, сколько бы ты ни ждала. Хоть день. Хоть год. Хоть всю жизнь. — Я ждала три месяца. — Я знаю. Прости. — Не смей больше так делать. — Не буду. Йеджи снова уткнулась в её плечо. Вцепилась пальцами в мокрое пальто, будто боялась, что Рюджин исчезнет, растворится в этом сером городе, оставив её одну. — Я каждую ночь считала дни, — прошептала она. — Каждое утро просыпалась и думала. Сегодня она вернется? И каждый вечер засыпала с мыслью: нет, не сегодня. А завтра? Может, завтра? Рюджин молчала. Только гладила её по спине. Медленно, успокаивающе. — Я боялась, — продолжила Йеджи. — Не того, что случится что-то плохое, а того, что ты поймёшь, что без тебя мне лучше. Что ты не захочешь возвращаться. — Глупая, — голос Рюджин дрогнул. — Самая глупая девушка в Сеуле. Она отстранилась, заглянула в глаза. — И самая красивая. Без тебя мне не лучше. Без тебя мне никак. Пусто. Темно. Я дышала три месяца, но это было не дыхание, а просто рефлекс. Я вернулась, потому что без тебя я не живу. Я существую. У Йеджи перехватило дыхание. Она смотрела на Рюджин. На её темные ресницы, слипшиеся от дождя, на капли, стекающие по вискам, на родинку под левым глазом, которую она целовала сотню раз и видела то, чего не замечала раньше. По щеке Рюджин катилась слеза. Одна. Прозрачная, медленная, совсем не похожая на дождь. Йеджи потянулась и поймала её губами. — Я тоже, — шепнула она. — Без тебя я тоже просто существую. Рюджин всхлипнула. Совсем тихо, почти беззвучно. Притянула Йеджи к себе и уткнулась носом в её рыжие, пахнущие лавандой волосы. Они стояли под дождем, обнявшись, и не замечали холода. Не замечали, что прохожие оборачиваются. Не замечали, что уже стемнело и зажглись фонари. Йеджи чувствовала, как бьется сердце Рюджин. Часто, гулко, в унисон с её собственным. — Я люблю тебя, — сказала Рюджин. Не громко. Не для толпы. Только для Йеджи. Три слова. Весомые, как весь Сеул. Нужные, как воздух. Йеджи подняла голову. Посмотрела в карие глаза. — Я люблю тебя, — ответила она. — И не переставала ни на секунду. Рюджин улыбнулась. Мокрыми губами, дрожащими ресницами, всем лицом. И поцеловала её по-настоящему. Глубоко, долго, нежно, так, будто пыталась рассказать поцелуем всё, что не смогла сказать словами. Все бессонные ночи. Все «скучаю», застрявшие в горле. Все обещания, которые она собиралась сдержать. Йеджи отвечала. Запрокинула голову, вцепилась в воротник её пальто, притянула ближе, еще ближе, невозможно близко. Впустила в себя, растворилась, позволила унести. Дождь перестал существовать. Люди, машины, город – всё исчезло. Остались только губы Рюджин, её руки на талии, её дыхание, её сердце. Когда они оторвались друг от друга, дышали часто и сбивчиво, как после долгого бега. — Замерзла? — спросила Рюджин. — Нет, — соврала Йеджи. Рюджин усмехнулась. Стянула с себя пальто, накинула на плечи Йеджи. — Ты вся синяя. Глупая. — Сама глупая. Тоже мокрая до нитки. — Я привыкла. — Я тоже. А ещё я привыкла ждать тебя. Рюджин замерла. Посмотрела на неё долгим, серьезным взглядом. — Больше не придется, — сказала она. — Обещаю. Йеджи кивнула. Она верила. Дождь стихал. Сквозь тучи пробивался тусклый сеульский свет, серый, но почему-то теплый. Где-то заиграла музыка, где-то засмеялись, где-то хлопнула дверь машины. Город просыпался после ливня. А они стояли под фонарем, прижавшись друг к другу, и не спешили никуда идти. — Кофе? — спросила Рюджин. — Кофе, — согласилась Йеджи. — И крем-брюле. Там, за углом, есть кафе. Ты любишь крем-брюле. — Ты запомнила. — Я же сказала, что всё запомнила. Йеджи улыбнулась. Взяла Рюджин за руку, переплела их пальцы. Мокрые, холодные, но живые. — Идем. Они пошли вдоль по улице, плечом к плечу, не разнимая рук. Дождь превратился в мелкую морось, ветер стих, и где-то в просвете туч даже мелькнуло бледное солнце. Йеджи смотрела на их переплетенные пальцы и думала: три месяца ожидания стоили этого. Каждая бессонная ночь. Каждая слеза. Каждая молитва в пустоту. Она вернулась. Она здесь. Она больше не уйдет. — О чем ты думаешь? — спросила Рюджин. — О том, что я люблю дождь, — ответила Йеджи. — Раньше ты его ненавидела. — Раньше у меня не было причин его любить. Рюджин сжала её пальцы крепче. — А теперь? Йеджи посмотрела на неё. Темные волосы, мокрые пряди прилипли к шее, капли на ресницах. Карие глаза, глубокие, в них отражался весь Сеул: серый, шумный, чужой. Но в самой глубине, в зрачках, помещалась только она. Только Йеджи. — Теперь есть, — сказала она. — Теперь есть ты. Рюджин улыбнулась. Светло, открыто, совсем не так, как улыбаются в толпе чужим людям. — Я люблю тебя, — сказала она снова. Просто так. Потому что могла. — Я знаю, — ответила Йеджи. — Я тоже тебя люблю. И они пошли дальше в кафе за углом, где пахло корицей и теплом, где их ждал горячий кофе и крем-брюле. Дождь закончился. Начиналось всё остальное.