Минута в голове у Годжо Сатору

      –Годжо–       В воздухе стоит смрад. Кровь и гниющие проклятия. Над ним гудят десятки пар прозрачных крыльев, по недвижимому лицу ползают мухи. Он их не чувствует. Он не видит неба, в которое устремлены его глаза. Он видит лишь синие ветвления магии, сплетающие замысловатый узор. Воздух наполняет слипшиеся легкие, пока его не становится так много, что с губ срывает выдох. Мышцы рук непроизвольно сокращаются, и Годжо вдруг начинает различать небосвод. Он голубой с тонкими смазанными облаками, хотя за тучей мухоловок, сочащихся энергией цвета дерьма, его почти не разглядеть. Он почти лениво ведет рукой, и мухоловки одна за другой рассыпаются прахом. Они мешают ему видеть мир. Этот прекрасный мир. Этот живой мир. И он тоже живой.       Сатору медленно встает – его ладонь тут же окунается в лужу чего-то липкого. Его кровь. Он весь в крови, но это ничего. Она тоже красивая: такая красная, яркая, живительная. Он оглядывается и замечает, что вокруг него взрыта земля, и по ней бегают маленькие жучки. Воздух вокруг сверкает теплом и солнцем, как он раньше не замечал, что лучи можно увидеть между пылинками, что по ветру парят семена, дающие новую жизнь, переносятся далекие трели птиц, зовущих своих собратьев. Годжо вскидывает руки, и мир подхватывает его мягко, несет мимо подрагивающих листьев и шершавых ветвей, поднимает все выше, к солнцу, и вместе с жаром тело Годжо окутывает его магия, и кажется, будто она повсюду, что она и есть целый мир, а мир – это она. Его энергия льется, словно музыка, и он впервые в жизни ее слышит – это завораживающая мелодия, похожая на пианино, и на скрипку, и на арфу, и одновременно ни на что не похожая, и кажется, что она формирует все пространство – оно движется, меняется, закручивается по указке призрачного дирижера. И этот дирижер он сам.       Сатору, конечно, помнит, что произошло. Но сейчас он даже не зол на мужчину со шрамом, он даже мог бы поблагодарить его за помощь, хоть ему и не хочется. Ему хочется думать о вечном. О глубоком. О красивом. О Сугуру. Магия Годжо сама несет его к нему, и в подземельях он видит родную переливающуюся ауру. Она слабо взывает к нему, и какое-то время Годжо любуется ее цветом и контурами и греется у ее тепла. Его густая энергия тянется к ней, робко протягивает отростки, боясь подавить, желая слиться, и, когда у нее получается, Годжо видит фиолетовую прослойку. Это кажется ему правильным. Если объединить противоположности, получится пурпурный. Он соединяет пальцы, и на их кончиках без особых усилий вспыхивает фиолетовый шарик. Иллюзорная масса. Должно быть, мощная штука. Но цвет их с Гето энергий ему нравится больше.       Потом он замечает и самого Сугуру. Его лицо испачкано кровью, кожа бледная, почти серая, но это его не портит. Годжо протягивает к нему руку и убирает с закрытых глаз челку, пальцы касаются холодной кожи. Он так красив, его Сугуру. И был бы еще красивей без этой чужеродной раны на груди.       Годжо понимает, что Гето нужно как можно скорее отнести к Сёко, но не может пошевелиться от накативших на него чувств. Их много и их сложно распознать, он и не пытается, просто позволяет им циркулировать внутри, вдыхая запах, слушая слабый, но размеренный стук сердца Сугуру. Какое чудо, что он его слышит, даже не прикладывая ухо к вспоротой грудной клетке. Ради этого стоило подставиться под лезвие.       На ум ему вдруг приходят слова Гето-сан, ее полный надежды взгляд и просьба о том, чтобы он позаботился о ее сыне. Теперь он понимает, почему она так на него смотрела, почему просила его об этом – она просто сразу поняла, что он избранный. Что он особенный. Что он не сможет отказать и озвученная молитва станет его смыслом. Нет, это всегда было его смыслом, с тех пор как Сугуру перестал быть для него чужим.       «Вместе с большой силой приходит и большая ответственность», – любил повторять отец. Вот, что он имел в виду.       Годжо склонился над телом Гето, уперев лоб в холодящий сквозь ткань живот. Сегодня он чуть не подвел Гето-сан, чуть не потерял Сугуру. Все потому, что он был слишком слаб, слишком слеп, слишком наивен. Но сейчас все изменилось.       Мысли проплывали в голове, толком не задевая его: проклятая энергия разрасталась, словно подпитываемое ветром пламя, вытесняя все горести и сожаления, всю злость и раздражение, смывая волнами все, кроме экстатического восторга, чистой любви, светлой надежды. Сладкого, окрыляющего просветления. Музыка становилась все громче, жизнеутверждающее, ему как никогда хотелось петь. Он может объять весь мир, уменьшить его до размеров ладоней и преподнести Сугуру. Но беда лишь в том, что сейчас Гето не может принять его дар. И что по этой земле ходит тот, кто сделал теплую кожу Сугуру такой холодной.       Кто имел наглость подумать, что он сможет превзойти его, Годжо Сатору.       Отнять у него то, что он не разрешал забирать.       На небе и на земле лишь он достойный.              –Гето–       Годжо… мертв?       Сугуру распахнул ресницы, пронзенный этой мыслью, и Сёко от неожиданности вздрогнула. Его глаза заметались по обстановке: белые стены, белый халат подруги, металлический шкаф с прорезями. Он попытался сесть, но рука Иэири твердо остановила его.       – Лежи, Сугуру. Мне нужно еще пару минут.       – Где Сатору? Он?..       – С ним все в порядке, не волнуйся.       – Он жив?       – Да-да, он жив. Ляг ровно, пожалуйста.       – Я должен!..       – Сугуру! – крикнула Сёко и с силой встряхнула его. – Я пытаюсь тебя вылечить, дай мне время!       Гето сосредоточился на ее лице, чтобы остановить торнадо мыслей и незнакомых ощущений в теле. Они медленно опадали, расчищая путь к воспоминаниям, и маг, наконец, начал восстанавливать картину произошедшего.       С началом семестра им поручили миссию по охране «сосуда Тенген», школьницы Рико Аманай. И она уже приближалась к успешному завершению, как на территорию техникума вторгся мужчина со шрамом и ранил Годжо. А потом убил Рико.       Гето почувствовал, будто погружается в грязную лужу, чья мутная вода застилает взор и препятствует дыханию. Он закрыл глаза, невольно утопая в этом ощущении отчаяния, злости и горькой вины. Эта маленькая девочка, которая просто хотела наслаждаться жизнью, которая пошла наперекор жестокому долгу и вверила свою жизнь ему, лежит на бетонном полу. И кровь, вязкая, алая, очень яркая и вопиющая, медленно растекается, течет к его ботинкам…       В тот момент он испытал шок, так что вряд ли смог бы описать свои чувства. Но следующие он запомнил хорошо: непонимание от того, как головорез проник к Гробницу, недоверие, вызванное его словами о смерти Годжо, и мучительное осознание, что это единственное возможное объяснение, почему он видит его сейчас перед собой. И последовавшая ярость.       Яга-сэнсэй всегда учил их не доверять словам противника: слова могут выбить из равновесия не хуже удара по затылку, но, в отличие от удара, разрушительность их влияния зависит всецело от того, как ты их воспримешь. Правдивы они или нет, их нужно было убирать за пределы черепа, пока не окончится поединок. Но как можно выкинуть из головы то, что Сатору убили?       Сейчас он находился в госпитале, теперь он это понимал. Он ведь позорно проиграл этому мужику с Небесными путами и своей жизнью был обязан только его милости. И своей способности.       – Где он сейчас?       – Сатору? – Сёко бесцеремонно оттянула его веко и приказала ему посмотреть вниз, а потом ответила: – Я встретила его на площадке у главного здания, он сказал, что оставил тебя Хайбаре, и ушел.       – Куда?       Она пожала плечами.       – Не отчитывался. Он был… не в состоянии отвечать на вопросы. Да не напрягайся ты так, только хуже делаешь, – прошипела она в ответ на реакцию Гето. – Физически с ним все в порядке, но вел он себя странно. Будто был не здесь.       Описание Иэири не показалось Сугуру исчерпывающим, но он не стал выпытывать подробности. Вместо этого спросил:       – А Рико?       – Девочка? Ее нигде не нашли, видимо, нападавший забрал. Тут такой переполох начался, только-только всех мухоловок переловили. Еще никто толком ничего не понял.       – Сёко, я должен идти.       – Да, я уже закончила, – просияла девушка, любовно поглаживая его грудь, на которой не осталось ни следа от раны. Гето знал этот взгляд – это была удовлетворенность проделанной работой, не более. – Но где ты будешь его искать?       – Я догадываюсь, куда он пошел.       Выбежав из медицинского крыла, Гето вскочил на Тоби и направил его к одному из штабов культа «Вместилища времени». Красное солнце уже проваливалось за горизонт, день быстро мерк, уступая место ночи. В этом штабе никого не оказалось. Но у другого он наткнулся на проклятие, которое сразу вспомнил: оно обвивало тело мужчины со шрамом, его он пытался поглотить, перед тем как лезвие крест-накрест рассекло его грудь.       – Мамочка! Обними меня…       Двоящийся, потусторонней скрежет сорвался с жирных губ проклятия, и Гето в отвращении застыл. Сложно было сказать, что впечатлило его больше: неуместное обращение или мерзкий и одновременно жалкий вид существа. Он сделал неуверенный шаг к гусенице, и та, с усилием сократив тело, подползла ближе, исходясь стенаниями. Проклятие было ранено и просило о помощи, но Гето выставил руку для поглощения, конечно, не из жалости, а из-за его полезных свойств. Проклятая энергия без всяких сопротивлений легла в его ладонь, значит, пакт с его хозяином был разорван. А этому могла быть только одна причина.       Поодаль он увидел и его, вернее, его изуродованное тело, и характер повреждений указывал на чертовски сильное воздействие. Гето никогда раньше не видел таких ран от техник Годжо, но в воздухе витал сильный запах озона, свежий и холодный, как и его проклятая энергия, и маг побежал дальше, уверенный, что должен найти его в зале штаба.       В стеклянных дверях он увидел свое лицо, бледное, ошалелое, но в остальном обычное. Как странно, что он выглядит так нормально по сравнению с тем, что сейчас чувствует. Гето толкнул двери, и уши заполнил звук. Что это? Это… аплодисменты?       Он будто оказался в концертном зале. Мерные хлопки ладони о ладонь отражались от стен и куполообразного потолка и возвращались, многократно помноженные на самих себя. Безликие люди в белом расступались, и Гето всматривался в толпу, пытаясь разглядеть, кого они пропускают. Белый свет резал глаза и двоил фигуры, и Гето прищурился, выхватив, наконец, человека в темной форме, несущего на руках замотанный в ткань сверток. С локтя свешивались тонкие лодыжки – они нелепо покачивались в такт шагу.       Гето поднял взгляд, желая увидеть лицо человека, но тот шел, опустив голову. Белые волосы и форма техникума были знакомы, но энергия, танцующая над ним, показалась чужой. Она была столь сокрушительна, столь необуздана, что устремлялась в воздух всполохами, и столь обильна, что даже Сугуру, не обладавший Шестью глазами, видел ее. Ноздри заполнил уже слышимый ранее запах разреженного воздуха и свежести, но сама энергия была кусачей, ледяной, как суровый морозный ветер.       – Долго ты, Сугуру. Или, скорее, быстро? В городе ведь несколько укрытий этих культистов.       Гето узнал голос, но не мог срастить его со знакомым образом, потому ничего не сказал, застыв, будто превращенный этой неистовой проклятой аурой в фигуру изо льда. Лишь когда говорящий поднял на него глаза, он вдруг ахнул и выдавил:       – Сатору? Это ты?       Его глаза были все так же прекрасны, но красота эта была теперь другой – отстраненной, холодной, как сверкающая поверхность воды, способная как подарить жизнь, так и легко ее отнять. В глубине его радужки будто свернулась сияющая галактика из тысячи звезд, далеких и безразличных к людским тяготам. Глаза точно принадлежали его другу, но взгляд был чужим, и у Сугуру вырвалось:       – Что случилось?       Годжо, казалось, не слышал его.       – Ты был у Сёко?       – Да, она меня вылечила. Со мной все в порядке, – ответил он, не понимая, интересует ли Сатору ответ. Из-под одеяла вдруг выпала рука мертвой Рико; повисла безжизненно, как укор. – Хотя, какая разница, жив ли я…       Он вновь вспомнил ее лицо, такое юное, улыбающееся ему счастливо и благодарно, ее руку, потянувшуюся было к его ладони. Если бы он был более внимателен, если бы был более аккуратен! Годжо чуть не умер ради нее, а он так бездарно ее потерял…       – Это моя ошибка, – прервал поток его мыслей Сатору. Он говорил так странно, будто на автомате, и сложно было понять, правда ли он раскаивается или просто констатирует факт. – Ты не виноват.       Смысла спорить, тем более с этой странной версией Годжо, Гето не видел. Он вздохнул.       – Пойдем отсюда.       – Сугуру, – вдруг позвал его Сатору.       Его глаза выделялись на лице двумя яркими точками, как глаза хищника в ночи. Его облепленная кровью фигура в грязной разорванной форме возвышалась над белой массой, все еще рукоплескавшей чужой смерти.       – Может… мне их всех убить?       Гето не поразили эти слова. В конце концов, Годжо никогда не понимал морали. Но сейчас впервые за все время Сугуру осознал, что от его ответа действительно зависит судьба всех этих людей. Десятков людей, согнанных сюда, как стадо скота. Лицо Сатору ничего не выражало, только смотрело на Гето выжидающе, и эта готовность воплотить в жизнь любое его слово, завернутая в нечеловеческую мощь, показалась жуткой.       – Нынешний я, скорее всего, даже ничего не почувствует.       Убьет. Он точно всех убьет и даже не поморщится.       Гето обвел взглядом толпу. Лица мужчин и женщин светились радостью, выражая бестолковое блаженство, свойственное фанатикам. Их ладони все бились и бились, извлекая хлопки во славу незапятнанной Тенген, черты исказились в ликовании от гибели неугодного «сосуда», наслаждении от торжества их жалкой веры, требующей для существования смерти школьницы. От этого гавкающего звука у Гето разболелась голова. Он презирал этих марионеток, дергающихся в подобие танца на чужой могиле, но все-таки покачал головой:       – Нет.       Он знал, что это было бы неправильно. Несмотря на бурлящие в нем эмоции, мозг понимал, что их смерть никому не принесет пользы. Как будто пытаясь убедить самого себя, он пояснил:       – Бессмысленно. Эти люди ничего не решают, они простые верующие. А кукловоды наверняка уже успели сбежать. Но на этот раз им не избежать наказания за убийство вместилища, тем более что сам культ уже давно всем мешал. Скоро его не станет.       – Бессмысленно? – повторил Годжо. Его шаги гулко стучали по полу. Он остановился у двери, но не повернулся, устремив невидящий взгляд вглубь коридора. – А точно ли нужен смысл?       Нужен ли? Аплодисменты продолжали биться об ушную перепонку, тасуя мысли и раздражая. Убить их – и этот отвратительный шум прекратится, наступит блаженная тишина над остывающей кровью. Но так ведь делать нельзя. Убить их – и что будет отличать его от проклятий?       – Без него никак, – ответил он решительно, пальцы сами собой сжались в кулак. Он не даст одному случаю, пусть и столь трагичному, поколебать его устои. Именно в такие моменты проверяются намерения, и он не будет сомневаться. И тем более не будет использовать сомнения других как оружие. – Особенно нам, магам.       Сатору ничего не сказал, и они вместе покинули штаб, оставляя восторженных зрителей позади.       В техникуме их никто не встретил. Поломанные уже утраченным Гето гигантским червем деревья придавали территории вид разрухи, чуть дальше валялись обломки построек и кучи земли, оставшиеся после битвы Годжо. Сатору шествовал без спешки, будто нес не труп, а корону для коронации, и Сугуру плелся рядом с ним. Они не разговаривали, и, даже если бы Годжо вел себя, как обычно, Гето бы не знал, что сказать.       В госпитале никого не было. Сугуру хотел возразить, что надо было отнести Рико сразу в морг, но выговорить это вслух у него не повернулся язык. Он подошел к ней и опустил одеяло с лица, но в глаза ему бросилось красное круглое отверстие в виске и слипшиеся от крови волосы, и он вновь накрыл ее. Она даже не выглядит так, как будто спит. Те, кто пишут такое в книгах, никогда не видели смерть. Мертвые не похожи на спящих.       Он поднял глаза и увидел, что Годжо наблюдает за ним. Его энергия немного успокоилась, и взгляд приобрел большую осознанность, вернув себе человечность. Заметив, что его лицо в крови, Сугуру подошел ближе.       – Ты не ранен?       – Нет. Уже нет.       – Сёко подлатала?       – Я сам. Это не так важно, Сугуру, – вставил он, опережая готовый сорваться с губ мага вопрос. – Сейчас это неважно.       Гето бросил взгляд на койку с Рико.       – Да… Ты прав.       – Я не об этом, – он сделал шаг по направлению к другу, и Сугуру пришлось чуть задрать голову. – Мы с тобой остались жить, Сугуру. Я никогда еще не чувствовал жизнь столь остро, как сегодня. Сегодня… все встало на свои места.       Гето не знал, что на это ответить. Очевидно, с Годжо произошло что-то серьезное, наверняка он был на волоске от смерти, а близкое к смерти состояние может вызвать какие угодно последствия. И все же лицо и дрожащий от восторга голос Сатору не вязались с его представлением об уместности. Рядом с ними лежит мертвая девочка, чья смерть на их руках, а он говорит о прелести жизни?       Но взгляд Гето зацепился за изуродованную форму блондина: так разорвать ткань могла только чудовищная рана, протянувшаяся от шеи до живота. Брюки тоже были вспороты, а цвет куртки изменился с синего на черный, настолько пропитался кровью. Волосы слежались в багровые сосульки, в уголке губ запеклась корка. Вместо осуждения Сугуру накрыло сдавливающее грудину сожаление. Не надо было оставлять Сатору одного. Может, вдвоем бы у них получилось одолеть этого наемника. Испытывая беспокойство, но не желая показаться навязчивым, он еще раз спросил:       – Ты точно в порядке? Может, позвать Сёко?       – Я в таком порядке, какой раньше и представить не мог. Мне будто ведом весь порядок мироздания.       Гето вздохнул. От этого у Сёко точно не будет средства.       – Думаю, тебе нужно отдохнуть. Нам обоим.       Он двинулся было к двери, но Годжо остановил его за плечо.       – Что такое?       Сатору молчал. Он медленно спустил руку к предплечью, провел вдоль него ладонью и коснулся кисти, следя за своими движениями внимательными глазами, будто его тело двигалось само по себе. Его пальцы скользнули под рукав формы, сдвинули его выше, мягко очертили косточки и двинулись дальше. От этого прикосновения Гето словно прошиб разряд, и он одернул руку, но Сатору сразу завладел второй и поднес запястье к губам. Брюнет почувствовал, как над участившимся пульсом расцветает влажный поцелуй, и вырвался из хватки Годжо.       – Что ты творишь?       Сатору сделал к нему еще шаг, и Гето, не удержавшись, отступил. Не говоря ни слова, блондин напирал, и Сугуру вскоре оказался прижатым лопатками к стене. Он старался дышать ровно, чтобы Годжо не заметил его смятение, и твердо посмотрел ему в глаза. В чем его проблема?       – Сугуру.       Голос Сатору звучал тихо, интимно, проникая сквозь поры под кожу. Гето никогда не слышал у него такой интонации и предпочел бы никогда не слышать: противостоять ей было сложнее, чем синей технике. Он почувствовал, как что-то коснулось его бедра – это Годжо расположил свою коленку между его ног, а потом облокотился о стену, заполнив все его поле зрения. Проклятая энергия давила, но Гето не ощущал угрозы или доминирования, и больше, чем холодное пламя силы, его волновал пробивавшийся сквозь запах крови аромат самого Годжо. Уловить его можно было, только если блондин находился очень близко. Прямо как сейчас.       – Что тебе надо?       – А ты не понимаешь?       – Нет, не понимаю, – Сугуру продолжал стойко смотреть в лицо другу и даже не вздрогнул, когда тот положил руку на его шею и провел большим пальцем по краю уха. Он тут же вцепился в его запястье, останавливая. К месту, которого только что коснулся Сатору, прилил жар. – Ты не в себе.       – Но я же сказал, что в себе.       – Скорее всего, ты даже не осознаешь, что говоришь.       – Но я осознаю, что делаю.       Годжо наклонялся все ближе, его горячее дыхание опалило кожу, а Гето так и не решил, что ему предпринять. Намерения Сатору были очевиднее некуда: глаза не отрывались от его губ, пальцы поглаживали затылок, подушечками заползая в волосы, отчего по правой стороне Сугуру расходились мурашки. Внутри живота разлилось знакомое тепло вперемешку с мучительным волнением. Что ему сделать?!       Часть Гето буквально жаждала всех этих прикосновений, мечтала податься навстречу грядущему поцелую и прижать к себе Годжо, и она была так сильна, что одним ударом сбивала все кубики доводов, которые разум мага выстраивал в поддержку второй части, твердившей, что все происходящее неправильно. Главный аргумент был в том, что Сатору, скорее всего, действительно себя не контролирует, иначе с чего бы ему избирать Гето объектом внезапно вспыхнувшего желания? Даже если после близости смерти ему вдруг захотелось ощутить себя живым, не делать же это с первым попавшимся под руку, тем более если он парень и по совместительству твой друг. Гето не хотел завтра увидеть на лице человека, в которого он имел глупость влюбиться, сожаление о содеянном. Да и что, если это все какая-то очередная идиотская шутка?       И все же Гето медлил. Их взгляды встретились, из лазурной бездны ему мигнули звезды, и Сугуру подумал, что ничего предпринять уже не успеет. Надежды на то, что Годжо истолкует его бездействие как «нет», не было. Если уж на то пошло, он вообще не задавал никаких вопросов. Однако где-то в толпе вопящих от сенсорного восторга нейронов пискнул один защитник разума, и Сугуру выдавил:       – С-сатору…       Он и сам не смог бы сказать, о чем умолял этот зов, но, услышав его, Годжо оказался еще ближе. Светлые ресницы опустились, их губы соприкоснулись, и Сугуру пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы не закрыть глаза вслед за Сатору. Он чувствовал, что если сделает это, то не сможет вытащить себя из этого безумного водоворота. Годжо уже не упивался предвкушением, как еще секунду назад, он сильнее прижался губами, и Гето услышал его шумный вдох через нос, а следом за ним влажный звук. Нет, хватит!       Осознав, что все еще держит ослабевшими пальцами кисть Годжо, Сугуру рывком отнял ее от своей шеи и толкнул локтем в грудь прильнувшего к нему блондина. Галактику в радужке заслонила туманность; Сатору тяжело дышал, глядя прямо на него, и Гето не мог распознать природу этого взгляда – понимал только, что на шутку это не похоже.       Стоило Гето создать между ними расстояние, дверь открылась, и в комнату зашла Сёко. Он даже не услышал ее шагов в коридоре. Она остановилась на пороге и обвела друзей взглядом.       – Что-то случилось?       Гето улыбнулся. Что-что, а скрывать истинные эмоции он умеет, жаль, что не следовать у них на поводу, как оказалось, не всегда получается. Он прошел мимо Годжо, больше не взглянув на него, и ответил:       – Нет, мы вернулись недавно, – он перевел взор на накрытое покрывалом тело, и внимание Иэири переместилось на Рико. Прежде чем она смогла что-то сказать, Сугуру продолжил: – Если тебе нужна помощь, Сатору поможет. Я пойду отдохну.       Добравшись до своей комнаты, Сугуру повалился ничком на кровать. Он уже давно не испытывал такое обилие эмоций, и от попыток их проанализировать голова начала гудеть. Сатору его поцеловал. Сатору. Поцеловал.       Правильно ли он сделал, что не ответил на поцелуй? Теперь собственный поступок казался ему лицемерным: как будто отсутствие непосредственных действий снимает с него ответственность. Какая детская позиция, Сугуру. Так или иначе, он воспользовался состоянием Годжо, ведь видел, к чему все ведет, и не остановил его.       Остановил? Гето выдохнул в подушку. Кого он обманывает. Представься ему случай хоть сто раз переиграть этот момент, он ни в один из них не предотвратил бы произошедшее.       Что будет завтра? Упрекнет ли его в этом Сатору? Или, может, предпочтет не вспоминать это недоразумение? Может, извинится за самоуправство?       Гето фыркнул. Ну да, как же. Годжо Сатору извинится. Кто еще не в себе.       Чувство стыда за собственную слабость боролось в нем с дурацкой радостью от поцелуя. Даже понимая всю его неуместность (да простит их Рико), осознавая мимолетный характер наслаждения, он все равно прокручивал момент их короткого единства вновь и вновь, не имея сил остановиться, и в конце концов пролежал целый час в каком-то полубреду, где реальность сплеталась с фантазией. Миссия с последующими душевными переживаниями высосали из него все жизненные соки, но Гето был слишком ответственным, чтобы позволить себе лечь спать прямо так, поэтому заставил себя пойти в душ и переодеться. Уснул он быстро, и вплоть до самого рассвета ему снилось, что он пытался схватить маленькую ладошку, но она постоянно ускользала от него во тьму, а потом он оказался на сцене, где ему хлопали тысячи кукол с зашитыми лицами.       Утром он проснулся с трудом, чуть не провалившись в сон повторно, хотя обычно поднимался сразу. Вчерашний день пронесся пленкой с неотснятыми фотографиями, и Гето обреченно вздохнул. Он не любил убегать от проблем и замалчивать неоднозначности, предпочитая разбираться со всем на месте, но самостоятельно заводить разговор с Годжо не горел желанием. Он посмотрит, как одногруппник будет себя с ним вести, а потом уже решит, как быть.       К его удивлению, в классе был не только второй курс, но и первый. Приветствие кохаев заглушило звонкое:       – А, Сугуру-у! Наконец-то ты пришел. Совет кипиш навел, нас сейчас будут отчитывать.       Годжо просиял улыбкой и, ногой подвинув к себе соседний стул, похлопал по нему, приглашая Гето сесть. Нанами поморщился от громкого скрежета.       – Придет кто-то, кроме Яга-сэнсэя? – уточнил Сугуру, возвращая предмет мебели на место.       – Кто его знает, – пожала плечами Сёко. – Но Яга задерживается.       – Гето-сэмпай, как ты? – спросил Хайбара с беспокойством. – Мы вчера с Сёко-сэмпай очень за тебя переживали, рана была ужасной.       Гето едва успел заверить парня, что все в порядке, как его голос потонул в чужом:       – Эй, Сугуру, я по тебе скучал, а ты вон как далеко сел, – Годжо надул губы, пытаясь дотянуться до ножки стула носочком ботинка.       Гето пнул его по голени.       – Прекрати паясничать, и так башка трещит.       – А? Почему это? Не мог вчера уснуть?       Сугуру поднял на него взгляд. Годжо раскачивался на своем стуле и довольно улыбался. А потом подмигнул.       Гето на секунду оторопел.       – Никаких проблем со сном у меня не было, – отозвался он и усмехнулся. Этому засранцу его не смутить. Наклонившись чуть ближе, он вкрадчиво добавил: – Не вижу причин, чтобы мне терять сон.       Весь вид Сатору говорил о том, что воспоминания о вчерашнем дне у него остались. И, что раздражало Гето больше всего, они, судя по всему, никоим образом его не волновали. Так всегда: пока он стремится разгадать мотивы этого болвана и оценить, правильно ли он себя повел, в черепной коробке у Годжо посреди пустоты бегает собака, пытающаяся поймать собственный хвостик. Раз так, он тоже покажет ему, что такое невозмутимость. Хорошо, что вчера не бросился ему на шею, а то бы сейчас уже был погребен под насмешками.       И тем не менее, даже эта плата казалась ему приемлемой за полноценный поцелуй. Безнадежен ли он? Целиком и полностью.       – А я с трудом уснул, – включился в разговор Хайбара. – Я, конечно, не был знаком с девочкой лично, но мы все-таки тоже в миссии участвовали. Только подумать, такая юная, – он покачал головой.       – Я отомстил за нее, – сказал Годжо мрачно. – Это единственное, что я смог для нее сделать.       – Ты хотел отомстить или взять реванш?       Вопрос сорвался с губ прежде, чем Гето успел себя остановить, но Сатору, казалось, удивлен ему не был. Он задумался.       – Наверное, и то, и другое? Я тогда… мне… я расскажу потом.       – Ты правда сам себя вылечил?       – Да! – Сатору подскочил, ужаленный восторгом, и Гето помимо воли улыбнулся. – Я наконец-то понял, как менять знак проклятой энергии!       – Ничего себе! – воскликнул Хайбара. – Тебя сильно ранили? Говорят, тебя чуть не убили, это правда?       – Меня? – Годжо засмеялся. – Убили? Это что за сказочки! Не родилось еще на свете такого мага.       – Но он был очень сильный, раз ему удалось ранить Гето-сэмпая, – возразил Ю.       – Да, за это он тоже поплатился, – негромко проговорил Годжо.       Но Сугуру его услышал.       – А, – протянул он насмешливо и подпер ладонью щеку. – Так ты еще и за меня мстил.       – Да. Но вчера ты так и не поблагодарил меня. А я рассчитывал на это.       Гето фыркнул и отвернулся, но внутри у него все переворачивалось от того, как Годжо на него смотрел и что говорил. С того момента, как он переступил порог класса, голубые глаза еще ни разу его не отпустили. Он столкнулся взглядом с Сёко, и та вскинула брови. Наверняка тоже это заметила.       Масамичи пришел один и, вопреки пророчеству Годжо, задавать трепку им не собирался. Культ «Вместилище времени» было решено расформировать, его руководителей – поймать и привлечь к ответственности. Наемником оказался Тоджи Фушигуро, известный как Убийца магов, и, учитывая его славу, а также то, что он являлся выходцем из клана Зенин, провал миссии Годжо и Гето посчитали «прискорбным, но вполне закономерным».       – То есть, наказания не будет, Яга-сэнсэй? – уточнил Сугуру.       – Нет. Что случится с Тенген – пока неясно. Но вам сейчас можно этим голову не загружать. Ю, Кенто, Киётака, вы свободны. Тэёко-сан ждет вас в аудитории.       Когда первокурсники вышли, Яга сдвинул очки на лоб и потер глаза.       – Закономерным, – повторил он, как будто разговаривая сам с собой. Гето показалось, что он постарел на пару лет.       – Простите, Яга-сэнсэй.       Тот покачал головой.       – Я слышал, от Фушигуро приличный кусок отхватило, – бросил он затравку для Сатору, и тот, не колеблясь, подхватил:       – Это моя новая техника Пурпурного!       И Годжо принялся описывать, как он объединил две свои Безграничности и создал Пурпурный, упоминания о котором нет даже в мануалах клана Годжо, по которым его учили. Яга слушал внимательно, но Гето не мог отделаться от ощущения, что мысленно он где-то не здесь. Возможно, на Совете произошло что-то более неприятное, чем обсуждение провала их миссии.       До конца занятия они обсуждали приобретенные способности Сатору, а потом Яга их отпустил, наказав хорошо отдохнуть.       – Предлагаю встретиться у меня, – сказала Иэири, выискивая по карманам зажигалку. – Я заскочу за акупунктурным атласом, это минут пятнадцать, а потом вы мне все расскажете.       – Мы пока пожрать сходим, да, Сугуру? – Годжо ткнул его локтем под ребра.       Расставшись с подругой, парни пересекли двор и завернули к боковой пристройке. Стоило им вновь оказаться под крышей, Сатору вдруг схватил Гето за руку и потащил в противоположный от столовой коридор. У большинства еще шли занятия, и время обеда еще не наступило, так что их шаги были единственным звуком, разбавляющим тишину.       – Ну наконец-то, Сугуру, – Сатору привлек его к себе, и, пораженный маневром, Гето застыл с нелепо приподнятыми руками. Годжо обнял его за талию, и уткнулся лицом в изгиб шеи на стыке с воротником. – Еще немного, и я бы с катушек слетел.       – А? – только и смог вымолвить Сугуру. Тело Годжо было горячим, от этого его собственное, и без того отличавшееся склонностью к ярой демонстрации теплокровия, начало пылать. От контраста, создаваемого проклятой энергией блондина, кожу покалывало. – Что ты делаешь?..       Но он и так знал, что Годжо делает: парень глубоко втягивал воздух, ведя носом вдоль шеи к челюсти и дальше, за ухо. Он его нюхал.       Гето судорожно вдохнул и тут же закусил губу от досады. Скрыть свое состояние было невозможно, вздохи срывались сами собой, внутри тела зарождалась дрожь, мелкой рябью пробиваясь на поверхность. Сильные руки Сатору все еще сжимали его в объятиях, одна переместилась на поясницу, вторая ползла к лопаткам, он будто хотел обхватить его всего, сомкнуть на нем Бесконечность и поглотить. Дыхание блондина было таким громким, бесстыдно громким, что Сугуру ничего, кроме него, не слышал. Сжав челюсти, чтобы остановить усиливающийся тремор, Гето вцепился пальцами в его волосы и дернул.       – М? – промычал Годжо, вяло моргая. Пару секунд Гето смотрел, как он пытается восстановить дыхание. Он хотел бы возмутиться его наглости, его беспардонным действиям, раздутости эго, даже не предполагавшего возможность отказа со стороны Сугуру, но загвоздка была в том, что ему это нравилось. Однако показывать Годжо свое настоящее отношение было нельзя – в воздействии на слабости тому не было равных. По крайне мере, не сейчас, когда ему нужны ответы.       – Что ты, блять, делаешь?!       – В смысле?       – Ты уже второй день ко мне лезешь, что ты от меня хочешь?       – Как, что?       – Не беси меня, Сатору…       – Разве не очевидно? – Годжо вновь наклонился к нему. – Поцеловать тебя хочу.       Гето чуть не застонал. Как ему выдерживать оборону, когда в ход идет ультимативное оружие? Собрав последние силы, Сугуру накрыл ладонью губы, оказавшиеся в опасной близости от его, оттолкнул Сатору и выпутался из объятий. Игнорируя разливающееся по груди разочарование и щемящее желание вернуться в рукотворный плен, он вскинул подбородок:       – У меня такое чувство, будто я пропустил какие-то важные новости. Не хочешь поделиться?       – Ага, но давай после поцелуя.       Может, он и правда ненароком поглотил какое-то проклятие, исполняющее желания?       – С чего ты взял, что я вообще согласен?       Губы Годжо растянулись в широкой ухмылке.       – Я это знаю.       – И какие доказательства, кроме твоей уверенности?       – Твое поведение вчера.       – Но я ничего не делал…       – Вот именно, – Годжо сделал шаг к стене, у которой стоял Гето, и облокотился на нее. – Если бы был против, что-нибудь сделал бы.       – Мне было интересно посмотреть, действительно ли ты осуществишь то, что задумал, – возразил Сугуру. Это даже не была ложь, лишь часть правды.       – Ну вот посмотрел, – хмыкнул Годжо. – И что теперь скажешь?       – Что я так и не понял твоих мотивов.       – Мотивов? – Годжо презрительно фыркнул. – Вечно ты ищешь какие-то мотивы. Придумай какой угодно, который тебе больше по душе, только дай мне то, что я хочу.       – Ну еще чего, – Гето скрестил руки на груди, едва способный сохранять невозмутимое выражение лица. Но и этот навык его подвел, стоило ему увидеть Сатору. Тот надул губы и сдвинул брови, словно обиженный ребенок. Брюнет прыснул. – Что, Сатору-чан не дали конфетку?       – Да! Ты лишаешь меня сладкого!       Гето засмеялся. На душе у него вдруг стало легко, но неуемный мозг требовал объяснений и не собирался сдаваться, в отличие от сердца Сугуру, уже готового вырастить крылья и упорхнуть в ладони Годжо.       – Мы же друзья, Сатору. Ты не хочешь больше быть друзьями?       – Что? Конечно, хочу! Но ведь одно другому не мешает.       – Разве? Концепция дружбы не предполагает романтических взаимодействий.       – Концепция, – повторил Годжо задумчиво. Какое-то время он смотрел на Гето, и под этим неожиданно серьезным взором, неспешно скользящим по его лицу, пульс мага участился. – Концепция – это условность.       Гето завороженно наблюдал за собеседником. Глаза Годжо будто покрылись глазурью, заглянули куда-то, куда никому, кроме него, не было доступа. Лицо словно озарилось изнутри, и Сугуру почувствовал себя мотыльком, которого непреодолимая сила тянет к свету. Он сразу понял, что это отголосок вчерашнего состояния, даже воспоминание о нем приближало Сатору к неземному. Его догадка подтвердилась, когда тот заговорил:       – Я ведь вчера и правда чуть не умер. Этот Фушигуро – хитрый жук, напустил мухоловок, чтобы скрыть проклятое оружие, а я, болван, повелся на его маневр. Решил, он за Аманай побежал, отвлекся, тут он и воткнул мне в горло сюрприз – Обратное копье небес, развеивающее любые техники, даже мою Бесконечность. Но он меня недооценил: потрепал своим копьем и оставил, думая, что я уже не жилец. Я даже боли не чувствовал, только близость смерти, но отказывался ее принимать. Сразу понял, что мой единственный шанс – это обратная техника, и вдруг – бац! – он хлопнул в ладоши. – Все вообще понял. Всю суть магии. Всю суть мира. Я будто… будто увидел его изнутри и в то же время со стороны, стал целым миром и одновременно каждой его частью, – он прикрыл глаза, белые ресницы покрыли скулы игольчатой тенью. – Наш мир так прекрасен, Сугуру. Сама жизнь прекрасна. И нет ничего, что бы не было мне подвластно.       Он открыл глаза и вновь воззрился на Гето, и тот вскинул брови.       – И раз тебе все подвластно, ты побежал со всеми сосаться?       – Нет. Только с тобой.       – …При чем здесь я?       – Мне все стало ясно, – повторил Годжо с нажимом, будто в этом крылся ответ. – Представь, что все мы всю жизнь сидим в комнате. Мы сидим и не можем повернуться, можем только смотреть вперед. Но мы спиной ощущаем, что позади нас есть предметы… нет, лучше, мы видим их в отражении мутного зеркала на стене перед нами. И рядом с этим зеркалом есть дверь, которая открывается лишь смертью. И, когда люди выходят туда, они могут оглянуться на свою комнату и увидеть, как она выглядела на самом деле, но потом дверь закрывается и комната исчезает навсегда. Так вот мне открылась эта дверь, Сугуру, понимаешь? Я встал на ее пороге, и оглянулся на свою комнату, и увидел все то, что было за моей спиной. И оказалось, что это даже не комната, это целый дом, и он весь мой. И теперь я могу спокойно разгуливать по нему, и оглядывать, и трогать все, что пожелаю.       Как ни странно, этот пример с комнатой произвел на Сугуру большее впечатление, чем остальные попытки Годжо объяснить постигшее его откровение. Может, потому что Сатору обычно не прибегал к метафорам, эта показалась ему особенно красивой.       Годжо продолжал:       – И я осознал, что это странное наваждение, появляющееся рядом с тобой, и навязчивые мысли о тебе – это не что-то временное. И что моим… мне… тесно внутри «концепции».       Он больше не смотрел на Гето, прислонившись спиной к стене и глядя куда-то в пол. Густая волна румянца разлилась по его щекам и шее, и Сугуру как никогда захотелось дотронуться до него и узнать, становится ли его кожа теплее в такие моменты. Он не мог поверить, что все это происходит взаправду. Сатору думал о нем? Испытывал что-то, находясь в его компании? Выходит, ему не показалось, что Годжо стал вести себя с ним иначе.       – И что это значит? – спросил он тихо.       Сатору пожал плечами.       – Я не знаю. Но ты мне пиздец, как нравишься.       Он шумно выдохнул и сжал пальцами переносицу. Гето заметил, как его руки слегка подрагивают, уши алели так, что их можно было увидеть в темноте. Кто бы мог подумать, что он когда-нибудь увидит знаменитого отпрыска Годжо в таком состоянии и, более того, станет его причиной.       Сугуру закусил губу, пытаясь запечатлеть лицо Сатору в мельчайших подробностях. Это было очень сладкое чувство, оно плыло по венам вязко, тягуче, превращая то, что еще недавно было сомнением, в спокойную уверенность. Гето точно знал, что он первый человек, которому Сатору признался в симпатии, сырой, искренней; и это осознание наполняло его существо каким-то греховным довольством. Этот краснеющий мальчик с потупившимися глазами и нервно зарывающимися в волосы пальцами был только его. И эта хрупкая, девственная сторона Сатору каким-то образом делала его еще прекраснее.       Как бы Сугуру ни хотелось растянуть этот момент, наслаждаясь смущением того, кто еще пару минут назад нагло заявлял на него свои права, он не был садистом. Великий маг или нет, а обнажать свои чувства ни для кого не легко, тем более для такого человека, как Сатору.       – Вот как? – протянул он. Кончики пальцев коснулись щеки Годжо, слегка, почти невесомо, и тот, вздрогнув, повернулся к нему. В глазах Гето мелькнула проказливая мысль, и он наклонил голову набок, чуть кокетливо, делая вид, что задумался над его словами. – Я приму это к сведению.       Сатору перехватил его ладонь и прижал к своему лицу.       – Примешь к сведению? – он потерся о его руку, так, между делом, как иногда делают самодостаточные коты, и отпустил.       – Да. Мне нужно время подумать.       Гето не без удовольствия отметил, что ему удалось осторожно вывести Годжо на привычную территорию, где он уже не должен был чувствовать себя уязвимым. Щеки Сатору вновь начали бледнеть, столь несвойственное ему сконфуженное выражение пропало.       – А-а, – протянул он с усмешкой. – Ты из тех, кто любит, когда их добиваются.       – Ты можешь попробовать.       – О, я попробую, Сугуру. Готовься влюбиться в меня по уши.       «Я уже, недалекое ты создание». Гето приблизился к нему и, положив руку на плечо, потянулся губами к его уху. Рука Сатору на автомате легла ему на талию, но больше он ничего не предпринял, застыв в ожидании. Брюнет на мгновение замедлился, давая Годжо почувствовать свое горячие дыхание у шеи, и аккуратно, но ощутимо прикусил зубами мочку его уха, оставив на ней короткий след от языка. Он услышал, как Сатору рвано вздохнул, и с усмешкой в голосе прошептал:       – Лучше ты готовься к тому, что последует, если у тебя получится, – отстранившись, он одарил его улыбкой и будничным тоном позвал: – Пойдем есть.       – Черт, Сугуру-у, – простонал Годжо. – Как мне теперь делать вид, будто я не хочу тебя нон-стоп?       – Ты уж постарайся, пожалуйста.